Музыка на радио все еще играла. Какая-то веселая, летняя, бессмысленная песня. Я механически промокала джинсы комком салфеток.

— Почти приехали, — сказал Марк. Его голос был слишком бодрым, слишком громким. Он отчаянно пытался вернуть «нормальность». — Тут отличное место, прямо у воды. Сосны, как я и обещал.

Я не ответила. Я смотрела на его руку, которая легла обратно на руль. Рука, которая схватила меня. Его пальцы были длинными, сильными. Они не дрожали. Он снова был в контроле.

И тут я увидела. Луч солнца, бившего в лобовое стекло, упал на его левое запястье. Там, где заканчивался рукав его свитера, была полоска. Бледная, почти белая полоска кожи, которую не тронул загар. Четкий, ясный, безошибочный след. От часов.

Он носил часы. Долго. Постоянно. И, судя по ширине полоски, часы были тяжелыми, на широком браслете.

Мой мозг, работавший до этого в режиме паники, вдруг стал кристально ясным. В моей голове вспыхнула картинка. Ящик комода. И моя рука, вытаскивающая его часы. Мужские. Швейцарские. На тяжелом стальном браслете. С той самой царапиной у цифры «4».

Часы, которыея́ему подарила. Часы, которые он носил. Часы, которые оказались у меня в вещах.

Я медленно подняла взгляд от его запястья. Я посмотрела на его лицо. На его ореховые, лживые, теплые глаза. На его тщательно продуманную небрежную прическу. На его обаятельную улыбку, которая сейчас казалась приклеенной.

И я вспомнила. Я вспомнила другое лицо. То, которое я не могла увидеть. Лицо с размытыми чертами. Лицо моего ментора.

Я вспомнила его голос — резкий, уверенный, тот, что звучал у меня в голове: «Факты, Вероника!». И я услышала голос Марка — бархатистый, вкрадчивый: «Ты дергаешься так, словно за тобой кто-то следит».

В моей голове что-то щелкнуло. Громко, как выстрел. Пустое пятно, которое я не могла вспомнить, и лицо, на которое я смотрела, — слились. Размытые черты проступили, как на фотографии в проявителе. Та же линия челюсти. Та же усмешка. Те же глаза. Только тогда, в Институте, они были не ореховыми. Они были… другими? Или я просто не помнила?

Это был он. Человек, который учил меня «якорям». Человек, который сказал мне, что я «не знаю, с кем говорю». Человек, который запретил мне самогипноз. Человек, который единственный знал, как я мыслю, на что я способна. Человек, который исчез из Института примерно тогда, когда «Марк» появился в «Гелиосе». Человек, которому я подарила часы… а потом нашла их у себя в ящике.

Он не просто знал. Он не был сообщником Силуэта. Он был… Он был Автором.

Вся эта забота. Весь этот флирт. «Алхимия». Дача. Шторм. Его «шок» от моего страха. Это была не игра. Это был эксперимент.

— Вероника? — он заметил мой взгляд. Его улыбка стала напряженной. — Все в порядке? Ты так…

— Ты, — прошептала я. Звук был таким тихим, что утонул в музыке.

Он наклонил голову.

— Что, прости?

Я смотрела на него. На своего наставника. На своего ментора. На Марка. На своего палача.

— Ты… — повторила я.

Я посмотрела на бардачок, в который он не дал мне заглянуть. «Крепление сломано». Ложь. Что там? Мой диктофон? Мой камень-якорь? Что-то, что он украл из моей квартиры? Что-то, что доказывало, что он был тем, кто включал метроном в 3:15 ночи?

Я ничего не сказала. Я просто отвернулась и посмотрела в окно. Сосны.