Я не помнила дороги домой. Коридоры Института, скрипучий паркет, остановки, автобус — все слилось в одно размазанное пятно, будто мир превратился в декорацию, через которую меня протащили на огромной скорости. Сознание плыло в плотном тумане.

Его нет. Он уволился.

Эта мысль всплывала, тонула и снова всплывала, как сломанный буй в шторм.

Когда я очутилась в гостиной, квартира — место, где каждая вещь когда-то казалась защищающей меня оболочкой — вдруг предстала огромной, пустой и чужой. Последний якорь, последняя тонкая ниточка, связывавшая меня с прежним миром — с тем, где существовали факты, научная логика и твердая реальность — оборвалась.

Я почти бросилась к письменному столу, к ноутбуку, который был для меня лабораторией, тетрадью, исповедальней — местом, где рождалась книга. Открыла крышку, вошла в старую почту, в контакты, в архив университета.

«Профессор…»

Пальцы зависли над клавиатурой. Я пыталась ввести его имя — и споткнулась.

Я… не знала его. Я не помнила.

Я не могла. Вспомнить. Его. Имя.

«Это просто шок. Паника. Ты можешь вспомнить. Ты должна».

Я закрыла глаза, будто так легче было ухватить детали из недр мозга.

Всплыл его кабинет: запах старых книг и потертой кожи; кресло, которое скрипело, когда он откидывался назад; его голос — резкий, уверенный, звучащий в моей голове по сей день: «Факты, Вероника!»; его руки — длинные тонкие пальцы, отбивавшие терпеливый ритм по столешнице. Я помнила все это — четко, ярко.

А вот лицо…

Там, где должна была быть его внешность, зияла сплошная гладь. Размытое, бледное, безымянное пятно, лишенное черт и даже контуров.

Я резко отпрянула от стола, будто увидела нечто опасное.

«Нет. Нет, только не это…»

«Доказательство! — закричал мой мозг. — Должно быть доказательство! Фото! Записка!»

Я бросилась к книжным полкам. Я выдергивала старые учебники, трясла их, ища записки на полях. Ничего. Я открыла ящики своего стола, вываливая на пол старые конспекты, дипломы, бумаги. Ни одной его подписи. Ни одной рецензии. Как? Как я могла пройти шесть лет ординатуры, боготворя человека, от которого у меня не осталось ни единой буквы?

Я распахивала ящики, опрокидывала на пол старые конспекты, дипломы, практические отчеты. Бумаги летели, шуршали, соскальзывали на паркет.

Когда пальцы, лихорадочно перебирая хаос бумаг, наткнулись на что-то тяжелое, холодное, с металлической плотностью, я все еще двигалась по инерции. Достала предмет, не глядя — и только потом взгляд упал на ладонь.

Я застыла.

В моей лежали мужские часы на стальном браслете.

Дыхание остановилось. Я знала их так же хорошо, как собственный метроном. Я помнила, как копила деньги. Как дрожали пальцы, когда я вручала ему коробку, темно-синюю, бархатную. Не могла вспомнить ни его лица, ни имени, но память отчетливо хранила его улыбку — мягкую, необыкновенно теплую. Он надел часы сразу, будто не желал откладывать этот момент.

Это были они.

Я провела дрожащим ногтем по краю корпуса, рядом с цифрой «4». Вот она. Крошечная полукруглая царапина. Я помнила ее. Он задел часы о дверной косяк в тот день, в своем кабинете, неожиданно чертыхнулся, а я тогда сказала, что это придает им характер. И он усмехнулся.

Воспоминание звучало живым, подлинным. Настоящим.

Так почему же эти часы… здесь? В моем ящике.

Не у него, не в его кабинете, не в его доме, не в архиве его жизни.

Здесь — как будто я их забрала.

Или… как будто он вернул их мне. Но когда? Как? Почему?

Я опустилась на пол, сжимая холодный металл так сильно, что он впивался в кожу, и комната слегка поплыла вокруг.

Я больше не могла понять, что реальность, а что — нет.