Якорь исчез. Факты, на которые я еще пыталась опираться, рассыпались под пальцами, и реальность «кровоточила» так густо, что швы между внутренним и внешним перестали различаться.

Я сидела на полу в залитом солнечными бликами кабинете и ясно ощущала присутствие в углу: не зрением — чем-то более древним, первобытным. Он не показывался, но его ожидание сгущало воздух так ощутимо, будто это была тень с собственным пульсом. Свет больше не служил границей. Он лишь освещал место, где он стоял.

Я не могла пойти в «Гелиос». Я не могла видеть Марка. Я не могла видеть Ирину. Я не могла смотреть в глаза своим пациентам, зная, что я не могу помочь даже себе. Я не могла спать. Я не могла есть. Я была наедине с ним, и он побеждал.

Оставался последний путь. Я не могла пойти в обычную клинику. Я знала, что меня ждет. Я сама работала с такими. Острый психоз, бред, галлюцинации. Меня бы немедленно госпитализировали, накачали нейролептиками и превратили в овощ. Они бы «лечили» симптомы, не понимая причины. Они бы отняли у меня не только мой страх, но и мой разум. Они бы отняли у меня мою книгу.

Нет. Мне нужно было не лечение. Мне нужна была консультация. Совет того, кто никогда не смотрел бы на меня как на пациентку. Кто понимал метод, с которым я работала. Кто первым сказал мне: «Факты — твой якорь».

Мой ментор.

Он был единственным, кто меня понимал. По-настоящему. Он видел мою амбицию, мой голод, мою одержимость «первоисточником». Он единственный, с кем я могла говорить… не как доктор, а как исследователь. Наши отношения были полными взаимного уважения. Он единственный, чья реальность казалась незыблемой. Он — почти физическая земля под ногами.

Он поймет. Не запихнет меня в палату. Выслушает, все взвесит, разложит по полкам: перегрузка? Реакция на глубокую индукцию? Ошибка в методике? Он — тот, кто способен вернуть мне последний якорь. Последний шанс не просто выжить, а понять, чтобы дописать книгу.

Я натянула пиджак — на мне он висел, как на чужой вешалке. Волосы оставила как есть, не глядя в зеркало. Вышла из дома и направилась к старому корпусу Института психиатрии, где он работал.

Коридоры Института пахли не лимонным воском «Гелиоса». Они пахли вековой пылью, старыми книгами и дезинфекцией. Высокие, гулкие потолки. Скрипучий паркет. Здесь я училась. Здесь, в этих стенах, я выковала свою броню доктора Вероники. Здесь я верила в факты.

Теперь я чувствовала себя призраком, вернувшимся на место собственной смерти.

На кафедре меня встретила Тамара Павловна — незыблемая, как вечный мебельный гарнитур, который стоял здесь задолго до моего появления. Она подняла глаза поверх роговых очков, и в ее голосе прозвучало неподдельное удивление:

— Вероника Андреевна? Какими судьбами… Господи, да что с вами?

Я, должно быть, выглядела ужасно.

— Здравствуйте, Тамара Павловна. Мне… мне срочно нужно видеть профессора, — пальцы вцепились в край ее стола.

— Какого профессора? — брови сошлись на переносице.

— Моего! — выдох сорвался почти со стоном. — Моего наставника! Это… это экстренно.

Тамара Павловна медленно сняла очки. Ее взгляд стал жестким.

— А, этого. Так его здесь больше нет.

Холод. Тот самый, из кабинета Ирины Викторовны.

— Как… как нет? Он в отпуске? Заболел?

— Он уволился, Вероника Андреевна, — отчеканила она, как будто я была тупой студенткой. — Два месяца назад.

— Два… месяца… — губы еле шевелились.

— Да. Собрал вещи в один день и ушел.

— Куда? — голос сорвался. — Куда он ушел? В какую клинику? Мне нужны его контакты. Пожалуйста. Это не просто… это…

Теперь я уже не была врачом. Не была Вероникой. Я превращалась в Катю — испуганную, отчаянную, сломленную.

Тамара Павловна поджала губы.

— Вероника, я не могу разглашать личные данные.

— Вы не понимаете! — ладонь ударила по столешнице. — Мне… мне угрожает опасность! Мне нужно…

— Контактов он не оставил, — перебила она ледяным тоном. — Сказал, что уходит на новое место и сам свяжется с теми, кого посчитает нужным.

Ее взгляд уперся в меня, и в нем звучало не сочувствие, а осторожность. Страх. Она смотрела так, как смотрят на человека, готового сорваться.

— Пожалуйста… — прошепталось само.

— Мне больше нечего вам сказать, — она подняла трубку, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла в гулкий коридор, будто вывалившись из чужого тела.

Его нет. Он уволился. Исчез. Оставил меня.

Последняя дверь захлопнулась, и последний якорь оборвался. Мир стянулся в точку. Я осталась одна — абсолютно и бесповоротно.