Я допечатала последнюю фразу, будто перерезала натянутую до звона струну, и с почти физическим облегчением захлопнула ноутбук. Пальцы пульсировали — не от напряжения, а от той безудержной силы, с которой я только что вытравила из себя все: вязкую паранойю, навязчивый страх, голос Кати, липкую улыбку Ирины Викторовны и протяжный, почти жалобный скрип архивной двери. Казалось, что шкура стала на размер меньше, а внутренности — на размер больше, и они давят, распирают меня изнутри.

Опустошение накрыло мгновенно, как пустой берег после отлива, но за ним поднялась другая волна — холодная, ледяная, неумолимая. Я знала, что единственное, что ждет меня теперь, — необходимость встать из-за стола, пройти в темную спальню и попытаться уснуть. И знала, что это невозможно. Мозг продолжал крутить сегодняшний день, будто сломанный проектор, упрямо возвращающийся на один и тот же кадр: «Со мной кто-то есть». «Скре-е-е-ежет». «Я вижу тебя насквозь». «Слежка».

Я уже видела себя — сидящую на кухне до рассвета, под звенящим светом лампы, с дрожащими руками, слушающую, как сгущаются углы и набирают форму тени вдоль стен. А он… он бы ждал в этой темноте, дышал бы прямо ей в затылок.

Нет. Я не позволю ему такой роскоши. Не сегодня.

Я поднялась, словно по грудь утопая в густом сиропе, и пошла в ванную. В зеркале отражалось существо, которое я уже едва узнавала — расфокусированное, бледное, с глазами, поблескивающими, как стекло. Я поспешно отвела взгляд и открыла аптечку. Снотворное. Рецептурное. Сильное. Таблетки осыпались на ладонь холодными белыми камешками. Две. Я даже не задумалась. Запила их водой из-под крана — она текла ледяной струей, обжигала зубы, но я не остановилась.

Добравшись до кровати, я рухнула в нее, не меняя одежды, не заботясь ни о свете, ни о покрывале. Сон не пришел — он обрушился. Как удар по голове. Как падение в пропасть без дна. Никаких сновидений. Никаких образов. Лишь вязкая, тягучая тьма, в которой я перестала существовать.

…

Проснулась я внезапно — настолько резко, что мне показалось, будто кто-то щелкнул выключателем у меня внутри. Я распахнула глаза и увидела потолок. Тишина накрыла комнату плотным стеклянным куполом: ни шороха машин за окном, ни мерного гула холодильника — даже собственное дыхание казалось приглушенным, будто я находилась в вакууме.

Снотворное все еще цепко удерживало тело; конечности налились тяжестью, как будто их наполнили свинцом. Зато сознание прояснилось пугающе — до болезненной остроты, до ощущения, что мысль может режущей кромкой поцарапать череп изнутри.

Я повернула голову к тумбочке. Электронные часы светились ровным багровым отсветом.

3:15.

Эти цифры будто вибрировали, пойманные моим взглядом, и в их свете я ощущала себя прибитой к матрасу.

И тогда я услышала звук.

Тук…

Он пронзил тишину, как игла. Это был не стук сердца — я почти не чувствовала собственного пульса.

Тук…

Тело застыло, а внутри что-то чуть дрогнуло, словно воздух стал гуще.

Тук…

Звук не относился к спальне. Он не доносился с улицы. Он шел из-за стены — той самой, что отделяла меня от кабинета.

Тук…

Ровный, безмятежный, почти равнодушный звук. Непостижимый своей простотой.

Тук… Тук…

Я знала этот ритм. До боли. До тошноты. Это метроном. Мой метроном — лежащий на столике рядом с диктофоном.

Тук… Тук…

Металлический щелчок с каждым повтором становился отчетливее, будто шаги, приближающиеся ко мне по коридору. А вместе с ним приходило понимание: он не мог работать сам. Выключенный прибор не включается без прикосновения. Кто-то вошел в мой кабинет. Кто-то прошел через запертую дверь. Нашел метроном. И запустил его, установив ритм.

Строгий, бездушный, неумолимый.

Тук…

Тук…

И я слушала этот звук, распятая между страхом и параличом, понимая: я не одна.