Дверь моего кабинета почти закрыта — оставлена щель, узкая, ровно на палец. Этого достаточно, чтобы слышать звуки из коридора, но недостаточно, чтобы кто-то мог войти без предупреждения. Уже на следующий день я сидела за столом, даже не делая вид, будто работаю: просто смотрела на эту щель, как будто от нее зависела моя безопасность.

Каждый звук за дверью превращался в угрозу.

Тяжелые шаги Сергея Петровича — архив, подвал, он знает про мой страх.

Звонок телефона в регистратуре — они говорят обо мне.

Тихий смех из комнаты отдыха — Марк. Он рассказывает про мой психоз. Они смеются надо мной.

Я избегала всех. Утром столкнулась с Ириной Викторовной у кулера — случайная встреча, но ее хватило, чтобы день пошел под откос. Она улыбнулась мне своей «материнской» улыбкой, той, в которой забота всегда чуть теплее, чем нужно, — и в этом тепле чувствовалась угроза.

«Вижу тебя насквозь», — будто произнесла она беззвучно.

Я развернулась резко, изобразив, что что-то забыла, и почти бегом вернулась в кабинет. Ее улыбка еще долго липла к спине — как паутина, тонкая, сладкая и ядовитая.

Полчаса назад в дверь постучал Марк.

— Вероника? — его голос доносился через щель, мягкий, настойчивый.

Я застыла.

— Я принес тебе кофе. Из «Алхимии». Ты вчера…

Он пытался войти, но не решался, и от этого его «забота» казалась еще более навязчивой. Словно он просовывал ее в мой мир, как щупальце — осторожно, но настойчиво.

— Я… я на видеозвонке с пациентом, — солгала я, не двигаясь с места.

Молчание.

— … А. Ладно, — наконец сказал он. — Я оставлю его здесь, на полу. Выпей.

Я ждала, пока звук его шагов растворится в коридоре. Лишь потом посмотрела на стаканчик, стоящий у двери. Пластиковая крышка, тонкий след пара.

Яд.

Я не притронулась.

Они все знали. Это не заговор — нет, нечто куда хуже. Это инфекция.

Мой страх, мой Силуэт, моя выдуманная тень — она вырвалась наружу и теперь заражает других.

Или, возможно, они уже были заражены.

Ирина. Марк. Катя. Сергей.

Они не люди — актеры в чужом спектакле, в его спектакле.

Их слова — «слежка», «насквозь», «скрип» — это не случайность, не совпадение. Это реплики.

Он пишет сценарий, а я все еще притворяюсь, будто контролирую текст.

Дома я вошла в свой кабинет, и тишина встретила меня глухим звуком, как будто стены дышали медленнее, чем нужно. В углу сиротливо стояло старое велюровое кресло — то самое, из которого я наблюдала за собственными страхами. На столе — диктофон, немой свидетель моих исповедей. Рядом — черный, тяжелый блок ИБП с крошечным зеленым огоньком, мерцающим, будто насмешливо подмигивающим. Все это теперь казалось ненужным — инструментами человека, который когда-то верил в порядок и терапию.

Какой я была наивной.

Я думала, что страх можно вызывать искусственно — ритуалом, трансом, контролируемым погружением. Что ужас — это материал, с которым можно работать, как с глиной. Какая нелепая иллюзия.

Я включила ноутбук.

«ЛитСтраницы» открылись мгновенно, как будто тоже ждали.

Nocturne_Fan был онлайн. И не только он — целая толпа теней с никнеймами, скрывающихся за аватарками, молча следила.

Я положила пальцы на клавиатуру.

Теперь мне не нужно было ничего выдумывать. Не требовался сценарий, чтобы описать ужас. Достаточно просто вспомнить вчерашний день.

Я начала писать.

О чистом, стерильном коридоре клиники, где под запахом антисептика прячется аромат гнилых яблок, стоит лишь на мгновение закрыть глаза. О звуке далекой двери, что скрипит, как ржавый засов. О пациентке, которая чувствует взгляд в тесном лифте, хотя там никого нет. О главвраче, чья улыбка мягче ваты, но ранит глубже ножа. О коллеге, приносящем кофе — и о том, как этот кофе превращается в символ отравы.

Пальцы больше не дрожали. Они двигались быстро, с уверенностью, будто слова сами знали, куда ложиться. Я больше не писала хоррор. Я вела дневник.

Когда остановилась, в комнате стояла тишина. Я откинулась на спинку стула и почувствовала, как губы расползаются в улыбке — странной, кривой, почти болезненной.

Nocturne_Fan хотел реализма. Он просил «сырое мясо».

Он его получит.

Я напишу самый реалистичный хоррор-роман в мире. Потому что это уже не роман. Это хроника — моей собственной разлагающейся жизни.