Факты.

Я сидела за своим столом в «Гелиосе», вцепившись в эту мысль, как утопающий в бревно.

Дверь кабинета оставалась приоткрытой — ровно настолько, чтобы видеть узкий кусочек коридора, подтверждение реальности, но не настолько, чтобы чувствовать себя выставленной на обозрение.

Якорь. Факты.

Факт № 1. Я на работе. Солнечный свет мягко ложится на стол, скользит по лакированному дереву, и я ощущаю под ладонями его гладкую, теплую поверхность. Реальность — тактильная, живая, под пальцами.

Факт № 2. Передо мной карта пациента — Катя Волкова. Я беру ручку, привычную, утяжеляющую руку своим равновесием. Пальцы дрожат, но я заставляю их слушаться.

«…рекомендовано продолжить когнитивное рефреймирование, сфокусированное на…» — пишу я, концентрируясь на каждом слове, на каждом вдохе.

Из коридора доносится ровный гул кулера, приглушенный голос Инги. Привычные, бытовые звуки. Мой маленький мир. Моя действительность.

Я дышу глубже. Ирина — просто руководитель. Марк — коллега, симпатичный, но не более. Все остальное — паранойя. Кровотечение транса в явь, как говорил ментор.

Сейчас я это остановлю. Просто работать.

Ручка касается бумаги. Чернила блестят свежей линией.

«…на иррациональности, воспринимаемой…»

Скре-е-е-ежет.

Рука замирает. На белоснежной карте расползается чернильная клякса, будто черное пятно страха.

Звук прорывает воздух — долгий, вязкий, режущий, будто кто-то процарапал лезвием по металлу.

Он не в голове. Он — снаружи. В коридоре.

Звук хищно врезается в мое ухо, разрывая ткань обыденности — кулер, Ингу, свет, тишину. Все исчезает, оставляя только себя.

Долгий. Тяжелый. Протяжный.

Это не тележка. Не стул. Не лифт.

Металл. Старый, ржавый, оживший.

Нет. Мозг судорожно ищет оправдания. Это технический лифт… или прачечная. У них всегда скрипело колесо…

Скре-е-е-ежет.

На этот раз звук ближе. Прямо у двери.

Колесо не может звучать так. Это не лифт. Это — засов.

Тот самый. Из «Подвала».

Тот, что я сама придумала.

Я медленно поднимаю голову.

Тишина.

Звук не исчез — он замер. Словно тот, кто его издавал, понял, что я услышала. И теперь ждет.

Стул мягко отъезжает по паркету. Я встаю.

В ушах — стук крови, тяжелый и гулкий, как шаги под землей.

Он здесь. Он ходит по коридорам «Гелиоса».

Это нереально.

Но клякса на карте — реальна. Пот на ладонях — реален. Сердце, готовое вырваться из груди, — тоже.

Я делаю шаг к двери — и запах накрывает, будто волна.

Из щели тянет влажной, старой сыростью, гнилой древесиной и легким, сладким, тошнотворным духом прелых яблок.

Запах «Подвала».

Я толкаю дверь.

Коридор — тот же. Бледно-оливковые стены, блестящий паркет, орхидея в фарфоровом горшке.

Но все застыло, будто кто-то нажал пауза.

Ни звука. Кулер не гудит. Телефон в регистратуре молчит. Инга исчезла. Мир стоит, как муляж за стеклом.

Никакого засова. Никакой тележки. Только пустота, натянутая до звона.

Я стою в проеме, и мой «якорь фактов» рассыпается в пыль. Я не вижу его. Но он здесь.

И в этой звенящей неподвижности я ясно слышу, как он хочет сказать:

«Я могу прийти, куда захочу. И когда захочу.»