Тимур все предусмотрел, все обдумал, обо всем распорядился, каждому соратнику указал на его место в предстоящей битве. Больше ничего уже невозможно предусмотреть. И оказалось теперь, когда подошел час битвы, ему уже нечего было менять, нечем руководить. Все сделано. После окончания таких трудов надо б было отдохнуть.

Стало нечего делать, уже ничего не зависело от него. А битва-то еще даже и не начиналась. Чтобы не топтаться в нетерпении, он сказал принести шахматы. Начал игру.

Во время Анкарской битвы в своей юрте на холме Тимур играл в шахматы, стремясь делать ходы конем. После догадались, что он загадал, будет ли победа, потому что больше всего рассчитывал на конницу, которую заслал в тыл к Баязету.

Один из просчетов Баязета: он заботился о состоянии лошадей и оружия в битве, но забыл о состоянии и качестве людей, бойцов. Возлагал надежду на болгарскую конницу, у которой лошади были не хуже, чем у Тимура, забывая при этом, что болгары принадлежат ему по феодальному праву, а не по сердцу.

Во время сражения Тимур приказал некоторым из телохранителей, бывших с ним, идти сражаться. Один из них был болен и должен был остаться в юрте Тимура. Но он требует отправить и его в битву. Тимур не отвечает. Воин сорвал с головы шлем, бросился в битву и в тот день сражался без шлема.

В войсках Тимура неудержимый трус Арслан. Его образ. Разговор воинов в соседней юрте о своей походной жизни, который подслушивает Арслан, чтобы донести, выслужиться и добиться от десятника снисхождения, чтобы не идти в битву. Но те, кто пошел в битву, все уцелели. А вражеский отряд, пробившийся к стану, убил одного Арслана.

Хромых и сухоруких в войсках Тимура было множество – мало кому удавалось пройти через череду битв целым-невредимым. А из молодежи многие, играя из себя хожалых вояк, тоже хаживали, прихрамывая, ни к кому не оборачиваясь, не снисходя, но воровато, исподтишка поглядывали, примечают ли в них стреляного-рубленого джигита-богатыря.

Лазутчик Тимура или преданный Тимуру человек в стане султана Баязета заметил подозрительные мешки, которые везли на ослах. Из мешков всюду торчали какие-то мелкие шипы. Когда лазутчик поведал об этом в присутствии Халиля, Халиль задумался о содержимом этих мешков. И вот – атака на Баязетову конницу. Халиль летел, как всегда намного опережая мчащуюся за ним его конницу, но и на всем скаку разглядел, как, сдерживая коней, не высовывается навстречу никто из Баязетовых конников. И еще он разглядел какую-то издевку, ухмылку на лице каких-то из османов, словно они только и ждали, чтоб вся эта великая, валом валящая, в грохоте и скрежете, конная сила приблизилась и рассыпалась перед лицом Баязетова воинства. Осененный подозрением, Халиль уже не мог остановиться: его раздавили бы мчащиеся позади соратники, но резким движением он повернул коня в сторону, махнул рукой, и, хотя многие из правого крыла почти навалились на своего царевича, все же тягостная лавина успела повернуть в сторону и потекла вслед за Халилем стороной, подставляя ребра врагу, дивясь, зачем царевич свернул, с чего, оробел ли, измыслил ли что нежданное, при всем этом радуясь, что свернули вправо, и щиты, насунутые на левые руки, теперь прикрывали бок от стрел и копий врага, когда враг кинется. И вопреки задуманному, распаленная видом отходящих в сторону врагов, конница Баязета кинулась, уже не слушая своих полководцев, что-то кричавших им. Кинулась, зная, что едва ли в другой раз и где-то в другом месте случится такой случай, чтобы враг подставил бок под удар. Баязетовы воины мчались, невзирая на то, как рядом, и справа, и слева, по неведомой причине, от вражеских ли стрел, от неровности ли земли, закидывались и валились на колена кони первых рядов, заваливая ход следующим. А следующие, с разбега перескакивая через валящихся лошадей, мяли копытами всадников, не поспевавших ни встать, ни откатиться в сторону, да и не было ни справа, ни слева стороны, куда бы откатываться…

Когда битва кончилась, Халиль, глядя со стороны на свою лошадь, стоявшую среди дорожной растоптанной глины, удивился: лошадь увязла одной ногой и все тянула и тянула ногу и никак не могла вытянуть. Впервые довелось Халилю видеть, чтобы лошадь увязла, пока наконец понял – да ведь она же ранена! Он подошел, выхватил ее ногу и увидел вонзившийся в копыто шип железной звезды. Он выдернул шип и оглядел его. Вот оно что – сами себя завлекли на беду Баязетовы воины, разбросавшие перед своими рядами железные звезды, всегда падавшие так, что острия их торчали вверх и впивались в копыта, если конница вступала на усыпанный такими звездами путь.

Тимур с тылу завел слонов, когда конница ударила с холмов, с запада.

Когда враг обращается в бегство, каждый преследователь отважен.

Воины в битве всегда правы, обе стороны. Копье против копья, меч против меча, обе стороны равны перед смертью.

За кустами он увидел тяжелораненого и понял, что это человек, но уже не в полном смысле слова.

Воин воину. Когда убиваешь, зачем так горячишься?

– Потеряв зрение, буду ли я видеть сны?

На поле битвы запрокинутая лошадь со вздыбленными ногами словно мчалась по воздуху, неся на спине, как вьюк, всю эту землю, тяжелую от крови и трупов.

Судьбу войн и сражений решают не полководцы, а народ, составляющий основную массу войска. Это наглядно показать в битве под Анкарой[2]. Оба полководца умны и опытны, но Тимура поддерживают свои войска, а Баязета проваливают войска, набранные от народов, не заинтересованных в Баязете, ибо он для них чужой.

Ранили в ногу коня Баязета и накрыли сеткой.

Семью Баязета повели тоже к Тимуру.

У Тимура после битвы усталые и печальные глаза.

Стройно и нарядно стояли алые, пересеченные полосами шатры барласов. (Это увидел Баязет, когда, пленный, оглядывал лагерь победителя.)

При первой встрече с Баязетом Тимур сказал ему: «Я просил у вас только легкого удовлетворения, а ваш отказ заставил меня поступить с вами так, как я вовсе не желал».

Под легким удовлетворением Тимур понимал выдачу ему пленных вождей Ак и Кара-Коюнлу, сбежавших к Баязету (разумеется, со всеми их сбежавшими туда племенами и стадами).

Эпизод:

В плену у Тимура Баязет сидит, глядя в пол.

Тимур ходит, тяжко падая на больную ногу. Он в этом разговоре говорит Баязету, что может отпустить его из плена.

– Нет, – говорит Баязет. – Мне не нужна свобода по твоей милости. Если ты так милостив, отпусти сына. У сына впереди жизнь, а я что буду делать, если выйду. И народ будет смотреть и думать: «Вон идет султан, отпущенный из милосердия победителя!» Тут слава пойдет к тебе как к милостивому от меня как от осрамившегося. Нет, оставь меня в плену, дай мне умереть в плену: жизнь после позора и плена мне не годится.

Вдруг Тимур понял, что, расхаживая и хромая перед пленником, он жалок в глазах Баязета.

О чем еще они говорили: о себе. Баязет ехидно: если б мир был справедлив, разве им правили бы хромой и кривой…

Тимур, разглядывая Баязета:

– Удивительно! Непостижима воля Аллаха: он разделил вселенную между мною, хромым, и этим – кривым.

В Конье за двести лет до того был Фридрих Барбаросса. (Об этом вспоминает Баязет.)

При появлении Оливеры одноглазый Баязет закрывается обеими ладонями[3].

Архив сельджуков, счастливо уцелевший от монгольского нашествия, достался Баязету и бережно хранился в его библиотеке.

Уничтожен Мухаммед-Султаном в Бурсе.

Двое книжников сидели в библиотеке с рассвета до глубокой ночи. Им некуда было уходить: здесь была вся их жизнь, все радости.

Мухаммед-Султан умер в понедельник. 18 шабана 805 года (12 марта 1403 г.), в трех переходах к востоку от Карахисара, 29 лет от роду.

Тимур считал Мухаммед-Султана единственным достойным наследником. С его смертью сильно поколебались надежды на вечное царство.

Смерть Мухаммед-Султана – крушение всех планов о передаче государства. Надо искать замену, на кого положиться? Царевичи – будто распавшийся на составные части сам дед: один храбр, другой любознателен, третий походы любит, четвертый к коням привержен, пятый – к строительству. Но ни одного нет, который мог бы соединить их всех воедино, как соединил все эти достоинства в себе самом Тимур. Отчаяние старика.

Тимур горько оплакивал смерть царевича, считавшегося наследником престола. Все войско носило одежду черного или синего цвета, нельзя было ездить на белых конях.

Гроб с телом Мухаммед-Султана был поставлен на носилки; 200 всадников отвезли его в Оникс. Там тело переложили в новый гроб, и часть всадников повезла для временного погребения в Султанию, к мазару пророка Кайдара. Другая часть осталась в Ониксе с носилками и заколоченным гробом. Этот пустой гроб имел значение для поминок, которые Тимур устроил по внуку после возвращения в Оникс. Туда же привезли из Султании цариц.

Тимур и молодые царевичи у пустого гроба.

Все нужное для траура было приобретено по дороге в Тебризе.

После угощения, раздачи милостыни и религиозных обрядов принесли барабан умершего царевича. Царицы, беки и воины подняли плач. Барабан был разрезан на куски.

Когда Тимур, убитый горем, вез тело Мухаммед-Султана, уходя из этих мест к себе в Самарканд, он увидел маленькую крепость на неприступных скалах. Остановился, не имея сил пройти мимо, не взяв ее. А она была неприступна. Все шествие остановилось, и восемнадцать дней длилась осада. Взял обманом, испугом защитников. Но даже горькое горе от понесенной утраты не могло отвлечь его от воинского долга. Добычи там не чаяли взять. Людей, взяв, всех перебили. Взяли голые стены, но оставить за спиной хотя бы маленькую, но непокоренную крепость он не мог.

Тимур после смерти пленного Баязета, подавившей его горем, узнал о смерти Мухаммед-Султана. Не выдержал и, сжимая горло от спазм, поник, вдруг стал стар, бледен, бормоча: «Что это? Что это!» Ведь задумано было, что со своим наследником Мухаммед-Султаном, сидя на конях рядом, въедут в Самарканд победителями, как это делали императоры в Риме (о чем ему читал чтец в старой книге), а пленного Баязета провезут перед народом как символ одержанной победы, а потом он приказал бы показать Баязету Самарканд, позвал бы его на пиры в честь победы над ним – перед всем миром показал бы, как милостив самаркандский император. И вот за одну неделю все рухнуло. Рок?

Он не подумал, что каждый, дожив до семидесяти лет, платит за это смертями людей, с которыми дружил ли, враждовал ли, но которые наполняли его жизнь. Теперь жизнь пустела. И с каждой смертью, казалось, отламывался кусок от него самого.

Победы уже не приносили ему радости. Они стали его повседневным трудом. Едва нетерпеливо и, казалось, с досадой завершив одну победу, уже готовил новую. Уже нельзя было остановиться. Это уже не было в его воле. Он устал, но нельзя было остановиться.

Ввести в действие тех, кто благоденствует на завоеваниях Тимура. И тут же тех, кому от его успехов ни жарко ни холодно, – бесправных слуг, принадлежащих благоденствующим.

– Не радуйся победе, сынок: победы порождают войну, ибо побежденные копят гнев и жаждут возмездия.

Основатель династии, начавший со скудной жизни, когда наконец овладевает всеми благами своей страны, уже не может ими воспользоваться, ибо потребности его не превышают потребностей бедняка, как бы ни пытался тот правитель изобразить перед людьми, что всем владеет и пресыщен. Владеет, но у него хватает сил лишь на то, чтобы насытиться, а для насыщения и наслаждений сил уже нет. И, скрывая это от людей, с горестью признается в этом себе. Признается и тут же ищет причину возразить. Самому себе.

В 1403 году на Куре Тимур спросил своих улемов, почему они не следуют примеру прежних представителей ислама, поучавших своих султанов, и не дают ему никаких наставлений. Они ответили, что государь своими поступками сам дает всем пример и не нуждается в наставлениях. Лишь убедившись в искренности вопроса, улемы осмелились доложить Тимуру о некоторых злоупотреблениях в той или иной области.

С возрастом многие из прежних его молодых привычек отмерли, но некоторые сохранились в нем от разных возрастов, порожденные условиями то одного, то другого периода прошлой жизни, и теперь торчали в нем, как одинокие уцелевшие деревья среди порубленного леса.

На него уже наплывал туман старости. Тусклее выглядел мир, смутнее становились раздумья.

Тимур и прежде не любил шелк на теле, а теперь, к старости, ему уютней было в мягкой домотканине, простой, в мелкую полосочку, плотно облегавшей его широкие плечи, свободными складками облекавшей все его сухощавое тело.

Тимур в 4-й книге видит свое неограниченное могущество: войско велико, и равного ему нет во всем мире. Но что делать с этим могуществом? Уже не Тимур, который устал, болен, хочет спокойно посидеть на ковре, пригреться спиной к подушкам, а его могущество повелевает им, помыкает бросить ковры и подушки и лезть в холодное, закрапанное осенним дождем седло.

Могущество помыкает им.

Купец в Самарканде:

«Переседлать бы коня-то – на этом седле стало жестко ездить» (о Тимуре).

Так приручают беркутов, кормя их сырым мясом из рук. Но случается, что беркут, пренебрегши мясом, крепким клювом впивается в руку кормильца. (О войске.)

В 1403 году Пир-Мухаммеду был возвращен Шираз. Это обсуждают: просто ли милость Тимура?

В 1404 году, перед походом в Китай, Тимур решил отдать пограничные области сыновьям Шахруха. Улугбек получил Ташкент, Сайрам, Яны, Ашпару и весь Моголистан до Китая.

Мысли Тимура о наследниках.

В 1403 или в 1404 году Садреддин-бай, уже снова богатейший купец, ведет из города свой большой караван с товарами. Сидя на верблюде, он умирает ночью под звездным небом, не выпуская из рук, вцепившись мертвыми пальцами в холку верблюда. Его увидели только утром. Мертвый, он все еще вел свой караван к тому базару, куда вывел его из Самарканда за несколько дней до того. А отправился бы он в Москву, узнал бы о великой прибыли Пушка.

Воспоминанием детства для Улугбека остались блестящие пиры, когда в 1404 году одновременно принимали послов Испании и Китая.

Китайская поговорка: «Ой, я сегодня – как муха без головы» (очень занят). Это произносит в разговоре китаец и пытается перевести, объяснить. Собеседники тщатся понять.

Незадолго до похода в Китай Тимур устраивает пиры – женит внуков, в том числе Халиля и Улугбека.

На пирах 1404 года присутствовали царицы и царевны, не закрываясь от мужчин.

Пляшет, пощелкивая кончиками пальцев.

Скакал охотник на длинноногом текинском коне, вздымая над собой беркута.

Газель мчалась от него, словно золотистая птица. А беркут уже изготовил крылья, и казалось, это стремительно несся крылатый конь ли, окрыленный ли охотник, приподнятый над землей, устремленный, нацелившийся на газель. И вдруг крылья оторвались, метнулись вперед, а конь присел и тотчас снова помчался, неся охотника к газели, бившей крыльями, как сказочное чудо, пока она не споткнулась; тут крылья накрыли ее, а Халиль Султан доскакал и спешился.

Стихи о сватовстве Халиля:

После свадьбы внуков Тимур поутру навестил всех новобрачных. Улугбеку:

– Доволен?

– Спасибо, дедушка. Слава Аллаху!

– Смотри! Женятся не затем, чтоб охранять их девственность.

Тимур:

– Ну как?

– Блаженство! (Улугбеку 10 лет…)