Положение крестьян показать на конкретной семье. Деревня – на пути из Самарканда на Запад. В эту семью забегают те, которые срезали тюки с каравана.

Разговор о памяти между двумя испанцами, которые, плывя от Тимура в Испанию, остановились в Сицилии и, глядя на дымящийся Везувий, вспомнили Тимура:

– Уплыли от него, и словно его не было. Словно все это не то снилось, не то выдумалось.

– А будут и такие, что выдумают о нем как о великом человеке.

Клавихо:

– Я напишу о нем, как его видел. Другие прочтут, и покажется им он таким, каким я его видел. Но они подумают, что они сами его видели таким.

Можно повелевать человеком, но нельзя повелевать его памятью.

– Говорят, огонь гордится тем, что горит. Но ведь он и существует только до тех пор, пока горит! Можно ли гордиться тем, что является твоим существованием?

Монах – родной брат купца Иннокентия.

Монах:

– Но Бог вечен.

– Разум мой не постигает вечности. Не могу понять: как это может быть, что есть нечто, что никогда не начиналось. Как это никогда?!

Он, ужасаясь перед непостижимой истиной, сбился с той стройной латыни на простонародный, базарный язык:

– Легче принять мысль, что никогда оно не кончится, но как это – никогда не начиналось, всегда было?

– Когда меня одолевало это сомнение, я снимал с пальца и смотрел на кольцо – где его начало, где конец?

– Кольцо! Твой ответ годится для зрения, а не для разума. А где оно было, прежде чем стать кольцом?!

– С меня хватит того, что оно есть и что оно на моем пальце.

– Нет-нет… – твердил Иннокентий, тяжело задумываясь, уже не слушая собеседника.

– Если Иисус был распят на кресте, почему же крест – орудие Иисусовых страданий – стал символом христианского милосердия? Воскресшего Иисуса следовало бы изображать попирающим крест как знак победы над орудием страданий, а не воздвигающим крест как знамя христианства.

Разговор о милости Аллаха: человек (Тимур) погубил сотни тысяч людей, но вырастил двух благочестивых сыновей. Этот отцовский подвиг может ли снискать у Бога прощение за погубленных? Разрушил сотни мечетей, но у себя в Самарканде построил две больших и прекрасных, во искупление грехов. Искупят ли они разрушения перед лицом Аллаха?

(Спорят двое догматиков.)

Вечерами, когда стемнеет, в этих кельях, распахнув двери во двор, зажигали огонь, чтобы поужинать, посидеть над книгой или починить одежду, свет из разных келий встречался среди двора. Ворота крепко запирались. Люди мало говорили между собой. Это был недолгий вечерний час среди раскрытых освещенных келий. Час мира, тишины перед сном.

– Все, чем дорожишь ты на свете, дорого лишь тебе одному. Людям дорого лишь то, что сделаешь ты. Но через год, через сто ли лет все позабудется, ничего от тебя не останется. Ничего, никакой памяти. И сам ты, немотствуя под райскими кронами, не вспомнишь, не узнаешь, что пустыни распрострутся на месте твоих садов и там, где текли реки, иссохнут русла, а на месте пустынь возрастут сады и юноша запоет о том, что жизнь неизменна и бесконечна.

– Я учился справедливости у обезьян.

– В чем?

– Когда они совершают лишь то, без чего их жизнь была бы невозможна. Они убивают мух, но не угнетают лошадей: пешком ходят. Они не живут за счет других – не убивают, чтобы насытиться, не сжигают, чтобы согреться. Они справедливы. Что ими творится, то от Бога; что сверх того творит человек, то от дьявола.

– Но обезьяны домов не строят, а человек строит; значит, дом – это от дьявола?

– Нет, дом – это гнездо, это можно. И колодец вырыть, и сад посадить, и огород возделать – это можно: это устроение, а не угнетение жизни, это можно.

(В Венеции, антипод Тимура.)

«О Господи, Господи, прости меня за жизнь, опутанную, как паутиной, кружевами испанских юбок».

Гроза показывает могущество неведомых владетелей перед беспомощной тщетой людей.

Дождь редкими серыми стрелами пронизывал карнизы зданий, бил по дубу дверей.

Ключ, ржавый, старый, найден в песке на берегу моря. Чью дверь он открывал? Цела ли та дверь?

Ольга:

– Сжечь бы его! (Об умершем Борисе.)

Назар:

– Что ты, что ты, матушка! Из земли сотворен человек, в землю и возвратится, это от сотворения мира заведено.

Сборы в поход на Китай. Войска Тимура. Построение их. Разговор или ссора с русским оружейником. Сведения о мастерстве русских оружейников, раскрываемые в разговорах героев.

В ссоре русский говорит, что ковал оружие только затем, чтобы помочь Тимуру в борьбе с Золотой Ордой. А теперь просится домой.

Перед походом на Китай староста оружейного двора послал прежнего собеседника Назара (на оружейном дворе) к Назару с распоряжением ковать новые кольчуги. Зная, что поход собирается на Север (а перед тем один из друзей Назара передал ему, что, может быть, собираются на Русь), Назар решительно отвергает это предложение. Разъяренный его упрямством, посланный решает тут же наслать на Назара своих людей, но, подумав, решает, что больше получит чести и похвал, если донесет самому старосте, предвкушая все бедствия, какие проистекут из этого для Назара, отправляется боковыми переулками, чтобы поскорее поспеть в Синий дворец.

Улугбек едет из сада, куда царевичи отправлялись гулять. Едут весело, перекидываясь шутками, забавляясь резвостью горячего джизакского коня. Слуга сидел верхом, царевичи в открытой арбе (Ибрагим и кто-то еще из младших царевичей). Вдруг, когда проезжали мясной ряд, оса запуталась в хвосте коня и, прижатая хвостом к паху, ужалила коня в очень чувствительное место. Степной конь взвился, замечтавшийся конюх вылетел из седла, конь рванулся вперед и, не разбирая дороги, понес арбу по базарной улице, грохоча огромными, тяжелыми колесами. Двое царевичей, обомлев, ухватились за борта арбы, а Улугбек ловко, как обезьянка, прыгнул с арбы на конскую спину, вцепился в сбрую и сел в седло. Никто не успел опомниться, как конь свернул в одну из боковых узеньких улочек, где арба катилась, царапая осями то одну, то другую стену, но конь нес ее, разъяряясь все более, не поддаваясь удержу, грозя разбить арбу и сокрушить все, что попадется на пути. Вдали маленькая девочка в радостно-розовом платьице, сверкнув серебром на косицах, успела прижаться к стене и уцелела. Но впереди в зеленом халате торопливо шел посланный с оружейного двора. Когда он услышал грохот и обернулся было, край оглобли ударил его по голове, сбив с ног, а тяжелый обод колеса тотчас раздавил ему горло. В то же мгновенье Улугбек вспомнил о кинжале на поясе, о подарке ласковой Севин-бей. Мальчик воткнул лезвие позади конского уха. Конь не споткнулся, не вздыбился, но разом остановился. Этого было довольно, чтобы двое царевичей спрыгнули с арбы назад, а Улугбек соскочил с седла в арбу и побежал по арбе вслед за братьями. Но в это время конь тяжело сел на задние ноги, арба рванулась назад, Улугбек оступился и, свалившись вниз, тяжело ударился затылком о твердую землю. Сознания он не потерял, быстро встал на ноги и очень бледный пошел по переулку. В это время его чуть не растоптали слуги, во всю мочь мчавшиеся вдогонку за арбой царевичей. Часть слуг окружила арбу и окровавленного коня, а другие помогли Улугбеку и остальным царевичам сесть в седла и поехали назад, прочь от арбы. В одном месте столпился народ, но Улугбек из-за спин столпившихся не смог разглядеть того, кого раздавило колесом арбы, он разглядел лишь полу зеленого халата.

У Тимура в этот день очень хвалили Улугбека за отвагу.

Войско, самоуверенное, гордое от побед, пошло к Китаю.

Но победы не только веселят победителя, а и оглушают, порождают любование собой и пренебрежение к противнику: противник представляется ничтожеством, а свои силы безмерными.

Смерть Тимура.

Его последние дни.

Болезнь.

Разговор с внуками – Пир-Мухаммедом и Улугбеком. Трагедия Тимура, что некому доверить империю. Характер Улугбека.

Смерть Тимура пытаются скрыть от войск и от народа. Начало смут, первые признаки межусобиц.

Русские из Бухары едут на Самарканд. Картина Бухары. Здания города. Базар. Купеческая спесь. Считают себя священным городом, а это провинция, где ничего не понимают. Монах ищет христиан. Армяне. Встречают возвращающихся на Русь купцов из Самарканда. Разговор о стране, о смерти Тимура. Судят о последствиях его смерти для России. Приходят к выводу, что его смерть уже не имеет значения для России. Он свою роль сыграл: Тохтамыша нет, а последыши Тохтамышевы грызутся друг с другом, и те, кому сил недостает, а голова дорога, бегут из Орды либо к Василию Московскому, либо к Тимуру. Что теперь уже некому оттягивать силу Орды от Руси, а Русь от Средней Азии. Теперь здесь смогут мирно трудиться. Одни из купцов высказывает сомнение: без сильного общего врага раздробятся. Тимур собирал силы, а теперь здесь резня начнется. Приводит первые примеры межусобиц Тимуридов…

«А наши, – говорят едущие из Руси, – теперь научены, продолжают объединяться. Вон Олег Рязанский сына отдал в Москву».

Астрахань. Русские и восточные купцы. Перевалочный пункт. Новгородцы, тверичи, персы, бухарцы, хивинцы. Караван-сарай, где сталкиваются различные купцы. Караван-сарай в Астрахани у каждой области – свой: хивинский, русский, шамаханский и т. д.

Русский монах из Андроникова монастыря с благословением Никона на разглядение иных чужедальных земель и народов (Елизарий).

Пушок узнает о смерти Тимура в Сарайчике. Он боится возвращаться в Астрахань, где хан был милостив ради Тимура, а теперь мог взыскать прежние невыплаты. Он не едет и в Самарканд, чтобы утаить деньги и товары. Он бежит тайком, неизвестно куда. Елизарий остается один.

Елизарий едет в Самарканд через Ургенч. Похороны Тимура.

Елизарий выходит в предрассветный двор. Над ним не темное бархатное небо, какое бывает весной на Руси, где неподвижно стоят белые клубящиеся облака. Здесь было мутное небо, по которому тянулись длинные облака, серые, как дым пожарищ.

Гроб с телом Тимура был отправлен в Самарканд темной ночью. Труп надушили благовониями – розовой водой, мускусом, камфорой. Гроб поставили на носилки, украшенные драгоценными камнями и жемчугом.

Тимур умер, везут его тело. Тело, которым он пользовался за время пребывания на земле.

Распространяют слух, что везут одну из его жен, впавшую в немилость.

– Какую?

Не моргнув, сопровождающий называет Чолпан-Мульк-агу.

– В чем вина?

– Неверность.

– Что ее ждет?

– Смерть.

Жен Тимура впускают в Самарканд. Царевичам и военачальникам отказывают до решения вопроса о престолонаследии.

Царицы и немногие бывшие с ними царевичи остановились в ханаке Мухаммед-Султана, где был погребен Тимур.

Траурные обряды: обнажили головы, расцарапали и почернили лица, рвали себе волосы, бросались на землю, осыпали голову прахом, накрывали шею войлоком… Обряд погребения, гробница.

Когда Тимур умирает, купцы и вельможи поддерживают Халиля. Спор их склоняется в пользу Халиля потому, что он мягче. Тимур был хоть и «крепкой мотыгой», да тяжела эта «мотыга», стала не по руке; стала уж не мотыга для руки, а рука для мотыги. Дороги оказались расчищены далеко вокруг; казалось, никто уже ни этих дорог, ни городов-соперников не потревожит. Отсюда начинается поддержка тех, кто мягче, сговорчивей.

Народ, раздробленный на племена и роды, еще не осознавал своего кровного единства, когда от многих племен и родов, от многих властителей и старейшин собирались люди в Тимурово войско. Но год за годом, походив с ним из земли в землю, из битвы в битву, от ночлега к ночлегу, свыклись, своевались, спознались, сжились воедино, как один народ, но еще не осознали этого. От родных лачуг и селений отвыкли, отпали сердцем, но поспешили поглядеть на раскинутые по разным весям, по горам, по степям, по буеракам останки того, откуда шел их корень. Разобрались, огляделись: только и всего? Тесновато!

Когда они встретились через сорок лет после разлуки, увидели, что стали мало похожи на тех, какими были при их последней встрече. Но было все же радостно, ибо это душа пришла к душе.

Соратники Тимура были не только отважны, но и сообразительны, догадливы, когда выполняли его приказы. И он радовался их делам, и они гордились своими делами. Но умер Тимур, и они, как перчатка, снятая с руки, оказались пусты и бессмысленны, а то, бывало, казались его рукой (Худайдада и др.).

У Айяра в тот день была постирушка. Его одиночество.

Судьба Айяра.

Он не жалел сил, не щадил себя, чтобы так, неприкосновенным и никому не повинным, идти между торопливо расступающимися вельможами к самому повелителю, куда из этих вельмож мало кого пустят. Но повелитель умер. И те, кто расступался, уже не расступаются. Всю жизнь он отдал этой беззаветной скачке из края в край по всей вселенной. И вот никто его не зовет и не к кому скакать. И ничего у него нет. Ничего нет. Ни дома, ни жены, ни семьи. Всем поступился, чтоб никогда не запоздать, нигде не задержаться, всегда поспевал. Только в жизни опоздал – ничего нет, и уже некогда что-нибудь сделать.

Так и Худайдада, который думал, что все он сам решает, каждую победу, что все на нем одном держится, оставшись без Тимура, оказался пустой перчаткой с чужой руки.

Концовка:

В табуне случаем пощаженный белый конь мирно шел во главе косяка по скользким от подсохшей травы холмам Бахмала.

По холмам, потеплевшим вокруг Сиваса, и по другим землям и странам в ту пору ласково и мирно запевали простые деревянные дудочки пастухов, ибо во многие края и пределы шла весна. И на полях, вытоптанных и выжженных в минувшую пору, пробивалась новая, радостная трава.

И по предгорьям, нисходящим к славному Самарканду, шла весна, зазвучали и там извечные пастушеские дудки счастливым и добрым напевом во славу земного вечного бытия. Ибо хотя многое происходит безвозвратно, но весна снова и снова возвращается, и вечны звезды над Самаркандом, и вечен народ на земле Самарканда.