Охотничье пристанище короля Карла.

Серые камни стен на берегу Сены.

Черные стволы старых деревьев. Густое переплетение веток, еще голых. Только кустарники зазеленели и между стволами кое-где высунулись желтые стрелки ранних цветов.

Парк еще весь просвечивал. Но ближний лес высился непроницаемый, в лиловатой дымке.

Оттуда, из лесной пущи, король, широко переставляя длинные ноги, возвращался через парк не по Большой аллее, а узкой тропинкой, протиснувшейся между стволами: дорогу покрывала вязкая грязь, а тропинка уже просохла.

Утром того дня королю вздумалось сходить в лес пешком, по оттаявшей, еще сырой земле. Зима в тот год затянулась, и весна обозначилась только теперь.

Король Франции Карл Шестой Валуа был прозван Безумным за приступы тяжелой болезни. Года два назад он пересилил ее и выздоровел, но остался нелюдим и мнителен.

Он шел в черной шерстяной рубахе, длиной до колен, расшитой серебряными птицами. Порой земля всхлипывала под сапогами, забрызганными красноватой глиной. Порой на ходу он ударял по стволам черной палкой, перехваченной под набалдашником золотой полосой. На голове громоздилась просторная соболья шапка, накрывшая длинные гнедые волосы. Только на затылке прямые пряди этих волос спускались на шею.

Из-под шапки выглядывали не то сощуренные, не то узкие, опасливые глаза, словно бы таящиеся от людей, словно бы подстерегающие. И этот таящийся взгляд не вязался со всем обликом короля, шагавшего широко и размашисто.

Узкой чертой поперек лица темнели усы, а небольшая борода, не соприкасаясь с усами, спускалась витками из-под толстой нижней губы. И нижняя губа слегка отвисала, отчего казалось, что король дышит ртом, будто не может надышаться.

Длинноногий, тридцатипятилетний, он не спешил, но спутники, следовавшие гуськом, не смея отстать от короля, поспешали трусцой.

Спускаясь к дому, он видел за стволами неторопливый поворот зеленоватой Сены, огибавшей бледный, розоватый песок берега.

Возле арки ворот заметил нерасседланных лошадей, покинутых здесь на попечение слуг. Кто-то прискакал из Парижа.

В дни, когда король охотится, было запрещено сюда являться. Только при необычайных событиях разрешалось гнать к королю гонца. И только немногим из близких друзей разрешалось вторгаться в тишину королевского одиночества. Но и таким друзьям путь сюда бывал закрыт, если одиночество Карла делила с ним одна из его собеседниц. Из них та часто смеялась так звонко, что смех ее бывал слышен по всему дому, другая вскрикивала, когда следовало замирать, третья любила расхаживать повсюду, хлопая дверями, натыкаясь на скамейки и опрокидывая их. А Карлу нравилась пристойность. Все, что ее нарушало, стесняло его, и даже перед близкими друзьями он смущался от таких женских причуд. Но и без собеседниц не обойдешься.

Глядя на трех лошадей, еще не расседланных и не обтертых с дороги, забрызганных грязью, король пошел быстрей. Спутникам, всем пятерым, пришлось, перепрыгивая через лужи, бежать за Карлом.

Только егеря, далеко поотстав, шли по-прежнему тяжело, неся оружие и тушу убитого вепря.

Вблизи охотничий дом короля не выглядел простым и беззащитным. Окруженный высокой стеной с угловатыми башнями на каждом повороте, с коваными решетками в узких окнах, с хмурой надвратной башней, дом стоял крепко. Невелик, но неприступен.

Построенный лет за сто до Карла его прадедом Карлом, носившим титул императора Константинопольского, этот дом не столько служил охотам за оленями и лисицами, сколько убежищем в те досадные дни, когда король сам оказывался преследуемой лисицей. Прадед Карл звался императором Константинопольским, но пределов родной Франции никогда не покидал. Поэтому хорошо знал, сколь нужны королям крепкие стены.

Карл вошел во двор, мощенный голубоватым булыжником.

Перед порогом крыльца мостовую плотно покрывала солома, чтоб в дом не заносить грязь.

На этой желтой соломе стояли трое доминиканцев в черных рясах, накинув на головы черные капюшоны.

Король вглядчиво посмотрел на них и узнал. Это возвратились монахи, ездившие далеко, через османские земли в иранскую Султанию, к архиепископу Иоанну. Давно он не видел их.

Они низко склонились перед Карлом, и король, не останавливаясь, прошел мимо монахов молча, но успел милостиво им кивнуть.

Пока король в дальнем покое переодевался и мылся, монахов провели в их место, через подвальную залу, где среди серых плит желтел невысокий мраморный край колодца. На стене перед колодцем чернело большое распятие, а из-под сводов тяжело свисал кованый фонарь.

Сложив в угол перекидные сумки, монахи скинули мантии, готовясь к свиданию с королем.

Еще не прокричали петухи о наступлении вечера, доминиканцев позвали из подвала наверх. Они пошли в белых рясах, покрыв головы белыми капюшонами.

В большой зале их посадили на тяжелой скамье, лицом к двум высоким островерхим окнам, откуда виднелась зеленоватая гладь Сены. Светилось нежно-сиреневое, весеннее небо, тихо угасая, и проплывало разрумянившееся облачко.

Между окнами, втиснутое в простенок, высилось резное кресло. Не трон, ибо трон стоял в Париже, а простое деревянное кресло со спинкой, украшенной резными завитками, на котором, приезжая сюда, сиживали короли отдохнуть от трона.

Монахи упруго поднялись со скамьи, когда вошел король. В белой рубахе, расшитой золотыми крестами, покрыв плечи широкой синей накидкой.

Король пригласил монахов сесть и сам сел.

Они посидели, любезно улыбаясь, пока король строго разглядывал их.

Наконец он углубился в кресло, откинулся к спинке и положил на подлокотники большие руки. Единственное кольцо на указательном пальце мерцало синим камнем.

Король осведомился:

– Здравствует ли святой отец?

Карл знал, что по пути они останавливались в Риме и побывали у папы Бонифация.

Монахи, привстав, сообщили, что римский папа здравствует. Но тут же каждый из них почувствовал, что спрошены они о том неспроста: король следил за их дорогой, за их остановками и встречами на всем длинном пути. И зачем было задерживаться в Риме, и зачем наведываться к римскому папе Бонифацию Девятому, когда у короля в Авиньоне есть свой папа Бенедикт Тринадцатый.

Один из монахов, именем Сандро, более похожий на конного вояку, чем на смиренного доминиканца, густым голосом, огрубевшим на ветрах и от кружек холодного вина, объяснил:

– О государь! Какой же монах посмеет проезжать Рим и не посетить Ватикан!

Карл не ответил на это, а только сказал:

– Это милость Божия, когда папа здравствует… Хотя бы и римский.

Доминиканцы встревожились своей оплошности: незачем было задерживаться в Риме, когда надлежало знать только своего Бенедикта. Папы отрицали друг друга.

Король почесал свою длинную щеку и кивнул:

– Говорите!

– В граде Султании надлежало нам помолиться у благочестивого епископа Иоанна и пронести слово Божие среди нечестных мухаммедан… С этим намерением мы и отбыли к Иоанну-епископу.

Карл перебил их:

– Это вы рассказали уже папе в Риме. Говорите о том, что вам поручил я.

Они не решались даже переглянуться, настолько проницателен или осведомлен оказался Карл.

– Ваше письмо, о государь, мы вручили султану Баязету. Это любезное и дружественное ваше письмо он выслушал благосклонно и ответил:

«По милости Аллаха наступит время, когда рубежи моей страны сомкнутся с пределом земель вашего короля Карла, друга нашего. И мы будем добрыми и сговорчивыми соседями. Это время недалеко. Скажите вашему королю Карлу: мы будем добрыми соседями, если он будет добр. И сговорчив. Это время недалеко!»

– Это его слова, государь. Он не пожелал написать их. Это он велел вам передать на словах. Мы здесь ничего не прибавили, ничего не убавили из его слов.

Король побледнел, обдумывая этот рассказ. Но скрытность помогла ему быстро овладеть собой, и он дружелюбно осведомился:

– Сей самонадеянный султан, друг наш, достойно ли принял вас, явившихся от моего имени?

– Не можем его корить: нас поместили в добром покое. Принял он нас не как послов, а как друзей, не в приемном зале, а в библиотеке, среди множества книг. И пока мы его ждали, видели там много редкостных книг латынских, греческих, о каких никто из нас даже не слыхал. Папирусы и пергаменты. И почтенные старцы показывали их нам и поясняли. И мы поняли: это бесценная сокровищница. А это всего только одна из многочисленных комнат, где султан отдыхает от походов и беседует с друзьями.

– Вижу: он вам понравился.

– Он был великодушен и слушал ваше письмо со вниманием.

– А потом?

– О государь! Потом мы посетили этого страшного… Это адский смрад, этот Тимур-бей. Мы возлагали надежды на милосердие Божие, превозмогли страх и вручили ему ваше письмо.

– Страшен?

– Еще бы! Сперва нас троих загнали в каменную келью, где холод и влага. Кое-как мы приютились. Задремали было. Вдруг среди ночи зовет нас. Подвели лошадей. При факеле видим: глаза их налиты кровью. Зубы, как у драконов. На месте не стоят: крутятся! «Нет, – сказали мы, – сядем на своих. Не смеем обременять коней великого воителя!» Сели на своих. Поехали среди камней, ям и развалин. Боялись за лошадей: как только не поломали ног! Спешились. С лошадьми брата оставили, Павла, а сами – брат Франциск и я – пошли. Входим – темная келья. Чуть больше конуры. Едва можно поместиться. На полу горит одна свеча. Присмотрелись – видим: он сидит на полу. Из-за свечи смотрит на нас. Справился о вашем здравии. Мы вручили ему письмо. Велел читать. При такой свече буквы едва видны. Он сидит. Молчит. Слушает. Весь черный. И лицо сухое, черное, а борода красная, как у дьявола. И глаза узкие, словно бы закрыты, но все видит! Рассматривает нас, как мы опустились на колени, чтобы приблизить письмо к свече. Мы даже не скинули дорожных плащей. Негде было: прямо с седла через порог и – вот он! Сидит на полу, ждет, что мы ему скажем. Ну а нам не раздеваться ж у него на глазах. Так и стоим в плащах. Вот, с братом Франциском вдвоем. Брат Павел – при лошадях: там такие хозяева, что и лошадей нельзя им доверить.

Король заметил:

– Это вы уже говорили.

– Я толкую, чтоб вашему величеству стало ясно, каково нам было там с ним обходиться.

– Ничего другого и нельзя было ждать.

– И вот… Он сидит на полу. Мы стоим в дорожных плащах. Между им и нами – только свеча горит. В стороне – его визирь. Самомнителен, наряден. Прочитал я ему письмо. Очень был рад, что вы толкаете его на Баязета. «У меня, – говорит, – с королем совпадение мыслей». Вот, он это и в своем ответе пишет.

Брат Сандро повертел перед королем трубочкой письма, вынув ее из-за пазухи.

– Вы откройте и перескажите нам! Своими словами.

– Вот, на нем две печати, чтоб сомнений не иметь!

– Перескажите своими словами.

– Ну что ж… Конечно, приветы. Далее: брат Франциск передал ему ваши письма. Рассказал ему о ваших победах…

Карл встрепенулся:

– Каких?

– О рыцарях под началом Бусико. Победы в Константинополе.

– А, об этих!..

– Далее: поручает мне, смиренному Сандро, везти вам этот ответ. И впредь он желает получать ваши царственные письма. И впредь с почтением будет принимать в своих владениях ваших купцов. Никому не учинит притеснений. «Ибо благодаря купцам мир благоустроен». И далее: «Привет и мир вам!» Два раза его печатка приложена.

– А ну, покажи. Это его герб?

– Так считается.

– Три яйца?

– Три кольца, государь.

– Ну, вот мы и уважили мольбу императора Византийского Мануила. Просил у нас помощи против Баязета, мы и толкнули на Баязета этого бешеного волка. Константинополю облегчение. Но не о том забота. Ведь, возьми Баязет Константинополь, дальше у него прямая дорога на нас: по пути никаких преград. Города с их стенами ему не плотина, этому потоку, двум сотням тысяч конницы!

– Да он и намекает на это в своих словах!

– В словах?.. А? В тех, что через вас мне послал? Не намекает, а прямо грозит! Нет-нет, так будет верно: пускай этот волк лезет на Баязета. Там и с волка шерсть полетит, и Баязет без бороды останется!

– Ему только б воевать. А в какую сторону кинется, не в стороне суть: только б воевать.

– Вот и хорошо.

Король был доволен, но с виду казался еще более хмур.

Свою милость монахам выказал только тем, что позвал их к своему столу.

Все вспомнили, что с рассвета никто ничего не ел.

А в кухне уже разделывали и готовили к столу сегодняшнего вепря, бросая собакам внутренности и обрезки. Собаки рычали, бросались грызться из-за угощенья. Повара покрикивали на них, а то и наподдавали сапогами. Огонь в очаге пылал. На огне обжигали огромные вертела. Звякала медь котлов. Шипело сало. Чад полз во двор.

Король молча сидел в тишине столовой вчетвером с монахами.

Смеркалось.

Из-под сводов спустили на длинной цепи фонарь с цветными стеклами и зажгли. И тотчас за окном и вокруг исчезли все оттенки вечера. По комнате заколыхались светящиеся круги – синие, зеленые, малиновые.

Подкинули бревна в камин, и они зашипели.

Король хмуро смотрел в стол.

Молчал, но думал: «Вот мы и добились своего. Пускай эти мухаммедане губят друг друга для нашей пользы! Волк! Ха! Волк! Обещал я Мануилу помочь. Как обещал, так и сделал. Баязету нынче не до Константинополя. Напишу Мануилу: гроза уйдет с небес Византии!»

И громко:

– Гроза уйдет!

Освоившиеся с молчанием, монахи вздрогнули от восклицания Карла.

– Что, государь?

Но Карл отмахнулся:

– Это я своим мыслям.

Монахи исподтишка переглянулись: «Неужели короля снова одолевает болезнь, из-за коей он прозван Безумным? Какая гроза, когда за окнами погасла прозрачная заря и погожий день перешел в тихую ночь?»