Шли они гуськом. В начале тропы два высоких, склонившихся друг к другу дерева образовали арку, за которой открывался мрачный туннель. Деревья эти были очень старые: их душил плющ, с них клочьями свисал лишайник, а на ветвях осталось всего несколько почерневших листьев. Узкая тропа словно хотела намотаться на очередной ствол, но соскальзывала с него и бежала дальше*. Скоро арка осталась далеко позади и сделалась маленьким светлым отверстием, а тишина стала такой глубокой, что в ней гулко отдавались шаги, и казалось, что деревья, прислушиваясь, нагнулись к идущим. Глаза привыкли к полумраку, так что в зеленоватом тусклом свете на небольшом расстоянии от тропы могли даже кое-что различить. Порой луч солнца, которому удалось проскользнуть сквозь щели в высокой листве и миновать переплетения ветвей и скрещения сучьев, тонкий, острый и яркий, вонзался в тропу прямо перед путниками. Но случалось это редко, а вскоре и вовсе прекратилось. Белки в этом лесу были черные. Цепкий пытливый глаз Бильбо, который вскоре стал распознавать отдельные предметы, теперь замечал, как белки мелькали над тропой, молниеносно перепрыгивая со ствола на ствол. Странный шум – кряхтение, возня, шарканье – постоянно слышался среди подлеска и в самой палой листве, что пухлыми, без конца и края наваленными кипами устилала землю. Но источники шума оставались скрытыми от глаз. А отвратительнее всего была паутина: темная и густая, из необычно толстых нитей, она тянулась от ствола к стволу либо опутывала нижние ветки деревьев. Но путь им паутина не загораживала. Берегло тропу волшебство, или была какая другая причина, они не знали.

Прошло совсем немного времени, и всем сердцем возненавидели они Лес, как ненавидели гоблинские туннели, вот только надежд, что все это скоро кончится, было еще меньше. И надо было идти, идти и идти, хоть давно уже затосковали они по улыбке солнца и неба, заскучали по прикосновениям ветра. Здесь, под кровлей леса, воздух был недвижен – навеки замерший, мрачный, затхлый. Это тяготило даже привычных к своим туннелям гномов, порой подолгу обходившихся без солнечного света, а хоббиту, которому нравилось устраивать в норе жилище, но вовсе не проводить в ней летние деньки, казалось, что его медленно душат.

Хуже всего было ночью. Тьма была как смола. Да что там – как смола! Это и была смола: такая черная, что сквозь нее невозможно было что-либо разглядеть. Напрасно Бильбо размахивал рукой у себя перед носом – руки он не видел. Впрочем, неправда, что ничего не было видно – видны были глаза. Гномы спали, тесно прижавшись друг к дружке, по очереди становясь на часы. Когда был черед Бильбо, в темноте по сторонам замечал он мерцание, а порой пара желтых, красных или зеленых глаз смотрела на него почти в упор, а затем медленно гасла, пропадала, и, потускнев, зажигалась поодаль. Порой глаза мерцали в ветвях прямо над головой, это было ужасно. Но меньше всего нравились ему похожие на луковицы белесые глаза. «Это не звери, – думал Бильбо, – это насекомые. Только очень большие». Поначалу, хоть и было еще довольно тепло, останавливаясь на ночлег, они разжигали и поддерживали до утра костер, да скоро перестали. Со всех сторон костер сразу окружали сотни глаз, правда, существа эти, кто бы они ни были, соблюдали осторожность, и ни разу слабое мерцание огня не осветило их тел. Хуже того, на огонь слетались тысячи темно-серых и черных мотыльков, некоторые размером с ладонь: хлопая крыльями, они вились прямо у глаз. Это было невыносимо, равно как нестерпимы были громадные, черные, как фраки, летучие мыши*. Поэтому путники перестали разводить по ночам костер и с тех пор спали посреди безбрежной зловещей тьмы. Бильбо казалось, что все это тянется столетиями, постоянно хотелось есть, ведь еду строго экономили. Но дни шли за днями, вокруг ничего не менялось, и они начали беспокоиться, что еда рано или поздно кончится, ее уже осталось совсем мало. Попробовали подстрелить белку, потратили немало стрел, прежде чем удалось сбить одного зверька на тропу, но мясо оказалось отвратительным, и больше на белок не охотились. Пить тоже хотелось, потому что воды с собой было не слишком много, а за все время ни разу не попался на глаза ни родник, ни ручей. Так обстояли дела, когда тропу вдруг перерезал поток – неширокий, но быстрый и полноводный. И черный – по крайней мере, таким он казался в полумраке. Хорошо, что Медван их предупредил, а не то они бы непременно напились из него, несмотря на цвет, и наполнили бы его водой пустые мехи. А так лишь задумались, как, не замочившись, перебраться на другую сторону. Когда-то здесь был деревянный мост, но он сгнил и обвалился – у берега осталось лишь несколько обломанных столбов.

Бильбо встал на колени у кромки воды и, вглядевшись в противоположный берег, воскликнул:

– На той стороне лодка! Жаль, не на этой.

– И далеко она? – спросил Торин, уже давно убедившийся, что самый зоркий глаз в отряде – у Бильбо.

– Не очень. Шагах в пятнадцати.

– А я бы сказал, что, по крайней мере, в сорока. Впрочем, глаза у меня уже не те, что были сто лет назад. Но пятнадцать шагов – все равно, что верста. Поток нам не перепрыгнуть. И мы не можем рисковать – переплывать или переходить вброд.

– Тогда пусть кто-нибудь бросит веревку.

– И что толку? Лодка, наверняка, привязана. К тому же, сомневаюсь, что удастся ее зацепить.

– Не похоже, что привязана, – ответил Бильбо, – хотя трудно что-либо разглядеть при таком освещении. Скорее, вытащена на берег там, где к воде подходит тропа.

– Самый сильный у нас Дори, но Фили – самый молодой и видит лучше других, – сказал Торин. – Фили, иди сюда, погляди, сможешь ли ты углядеть лодку*, о которой говорит господин Торбкинс.

Фили решил, что сможет. Он долго всматривался в полумрак, чтобы определить направление броска, а гномы за это время принесли ему веревку. Они выбрали самую длинную и привязали ее конец к большому железному крюку. С помощью таких крюков они цепляли тюки с поклажей за заплечные лямки. Фили взвесил крюк на руке и затем бросил его через поток. Раздался всплеск.

– Недолет! – сказал пристально вглядывавшийся в тот берег Бильбо. – На локтя два дальше и ты бы попал в лодку. Давай еще раз. Вряд ли колдовство такое сильное, что тебе повредит прикосновение к мокрой веревке.

Однако когда крюк был притянут назад, Фили взялся за него с некоторым сомнением. На этот раз бросок был сильнее.

– Погоди! – воскликнул Бильбо. – Ты забросил его в лес. Тяни помаленьку назад.

Фили стал медленно выбирать, веревку и вскоре Бильбо предупредил:

– Поосторожней! Крюк в лодке! Есть надежда, что зацепится.

Он зацепился. Веревка натянулась и, как ни старался Фили, дальше не шла. Ему стал помогать Кили, потом Оин, потом Глоин. Они тянули изо всех сил и вдруг разом повалились на спины. Но Бильбо был начеку – ухватил веревку, а затем палкой придержал маленькую черную лодку, что примчалась с другого берега.

– Держите ее! – закричал Бильбо.

И Балин успел вцепиться в лодку прежде, чем ее унесло потоком.

– Все же она была привязана, – сказал он, глядя на болтавшийся на носу лодки обрывок линя. – Вы хорошо тянули и хорошо, что наша веревка оказалась крепче.

– Ну, кто едет первым? – спросил Бильбо.

– Я, – ответил Торин. – А еще ты, Фили и Балин. Больше лодка не выдержит. После Кили, Оин, Глоин и Дори. Затем Ори, Нори, Бифур и Бофур. И в конце Двалин и Бомбур.

– Я всегда в конце. Мне это не нравится, – отозвался Бомбур. – Пусть сегодня в конце будет кто-то другой.

– Не надо быть таким толстым. Приходится тебя сажать последним в лодку с наименьшей загрузкой. И не ворчи в ответ на мои приказы, это не доведет тебя до добра.

– А лодка-то без весел. Как же мы переберемся через поток? – снова спросил хоббит.

– Дайте мне еще одну веревку с крюком, – сказал Фили, и когда ее принесли, он бросил крюк как можно выше в темноту к другому берегу. На землю крюк не упал, а, значит, застрял в ветвях.

– Садимся в лодку, – сказал Фили. – Пусть кто-нибудь выбирает эту веревку. С собой возьмем крюк, к которому привязана первая веревка. Когда высадимся на тот берег, зацепим его за лодку, и вы притяните ее обратно.

Вот так все они вскоре переправились через заколдованный поток. Двалин как раз выходил из лодки с намотанной на руку веревкой, а Бомбур (продолжая ворчать) готовился последовать за ним, когда случилась беда. Раздался частый стук копыт. По тропе на берег из темноты выбежал олень. Он столкнулся с гномами, сбил их с ног, а сам весь подобрался перед мощным прыжком. После высоко взлетел и перемахнул через поток. Но уйти целым и невредимым ему не удалось. Торин один сохранил равновесие и самообладание*. Высадившись из лодки, он тут же положил на лук стрелу и натянул тетиву, на случай, если появится охрана переправы. Он без проволочки метко выстрелил в прыгнувшего оленя. Приземлившись, зверь споткнулся. Потом его поглотил сумрак, некоторое время был слышен стук запинающихся копыт, затем все стихло.

Но не успели гномы издать радостный крик, как отчаянный вопль Бильбо прогнал из их голов мысли об оленине.

– Бомбур упал в воду! Он тонет!

Так оно и было. Бомбур едва успел поставить на берег одну ногу, как, задев его, над ним пролетел олень. Бомбур пошатнулся, лодка отъехала от берега, он упал в черную воду. Гном вцепился в мокрые береговые корни, но руки его соскользнули, а лодка, медленно вращаясь, уплыла.

Когда гномы и Бильбо подбежали к берегу, из воды виднелся только колпак Бомбура. Они бросили ему веревку с крюком. Бомбур ухватился за крюк, и его вытащили на берег. Он вымок до нитки, но беда была в другом. Когда его положили на землю, он уже крепко спал, с такой силой зажав в горсти веревку, что им так и не удалось ее отобрать. И что они ни делали, он не просыпался.

Они все еще стояли вокруг него, проклиная злую судьбу и неуклюжесть Бомбура, жалуясь, что лодка уплыла, и они не могут отправиться на другой берег за оленем, как вдруг различили слабый звук охотничьих рожков и далекий лай собак. Тут же замолчали, сели на землю, и в наступившей тишине им показалось, что слышат звуки большой охоты, идущей где-то к северу от тропы, но разглядеть так ничего и не смогли.

Долго еще сидели и молчали, не отваживаясь даже пошевелиться. Бомбур спал, и по его полному лицу блуждала улыбка, его больше не беспокоили тревоги, которые одолевали остальных. И тут на тропе появилась самка оленя с детенышами – фигуры их, настолько же белоснежно белые, насколько черным был олень, замерцали в полумраке. Прежде чем Торин успел что-либо сказать, трое гномов вскочили на ноги и пустили в оленей стрелы. Ни одна из них, похоже, не попала в цель. Звери развернулись и скрылись за деревьями так же бесшумно, как и возникли. Гномы только понапрасну стреляли им вслед.

– Хватит, хватит, – кричал Торин, но было уже поздно – гномы израсходовали все свои стрелы, и луки, которые им дал Медван, стали бесполезны.

Угрюмой стала ночевка, и угрюмость сгущалась изо дня в день. Они перебрались через поток, но тропа по-прежнему плутала среди деревьев, а в лесу ничего не менялось. Если б они лучше знали этот лес, если б задумались над тем, что означают звуки охоты и появившиеся на тропе олени, то сообразили бы, что остался последний рывок до восточной опушки, и, если сохранят они мужество и надежду, то вскоре выйдут туда, где сквозь поредевшую чащу снова проглянет солнечный свет.

Но ничего этого они не поняли. Сменяя друг друга, по четверо, выбиваясь из сил, тащили тяжелого Бомбура, а остальные в это время, вдобавок к своей, несли поклажу этих четверых. В последние несколько дней поклажа стала совсем легкой, иначе они бы не справились, да только улыбающийся во сне Бомбур был плохой заменой продовольствию в заплечных мешках. А вскоре есть и пить стало совсем нечего, в лесу же ничего не росло, кроме поганок да травянистых растений с бледными листьями и неприятным запахом.

На четвертый день после переправы через зачарованный поток лес вокруг сделался преимущественно буковым. Вначале они этому обрадовались, потому что под буками не было подлеска, и сумрак стал менее глубоким. Меж деревьев разливался зеленоватый свет, и временами взгляд проникал в лесную глубину. Но видны были лишь нескончаемые ряды прямых серых стволов, похожих на колонны гигантского сумрачного зала. Они чувствовали дуновения воздуха, слышали шум ветра, но это был невеселый звук. С деревьев с шелестом облетали немногочисленные листья, напоминая, что снаружи уже наступила осень. А под ногами шуршала сухая листва бессчетных листопадов, которую ветер сдувал с толстых красных лесных ковров.

Бомбур все спал, и они выбивались из сил. Временами до них издалека доносилось пение. Временами они с тревогой различали смех. Смех приятный, не гоблинский, и пели прекрасно, но все это было странно, жутко, и они старались как можно быстрее, насколько позволяла усталость, миновать эти тревожные участки леса.

Еще через два дня тропа пошла под уклон, и вскоре они оказались в ложбине, почти целиком заросшей могучими дубами.

– Будет конец этому проклятому лесу? – проворчал Торин. – Кто-то должен залезть на дерево и, если удастся высунуть голову над крышей, оглядеться по сторонам. Надо выбрать самое высокое дерево из тех, что нависают над тропой.

«Кто-то» значило Бильбо. Выбор пал на него, потому что от всей затеи был бы хоть какой прок, если б влезший на дерево смог выглянуть из листвы на самой верхушке, а для этого годился кто полегче, кого выдержали бы тонкие верхние ветки. Бедный господин Торбкинс прежде не часто лазил на деревья, но гномы подсадили его на нижнюю ветку огромного дуба, что рос прямо посреди тропы, и, хочешь – не хочешь, пришлось карабкаться по стволу вверх. Бильбо протискивался сквозь переплетения ветвей, которые то и дело хлестали его по глазам. Весь заляпанный зеленью и запачканный* обветшалой корой веток потолще, несколько раз он срывался, но, вовремя за что-то зацепившись, избегал падения, и наконец, невероятным усилием преодолев участок, непригодный*, казалось, для подъема, очутился на самой вершине. Пока Бильбо взбирался, его не покидали две мысли: есть ли на этом дереве пауки и каким способом (кроме свободного падения) сможет он спустится на землю?

Добравшись до вершины, он проткнул головой крышу из листьев и тут и вправду увидел пауков. К счастью, это были обыкновенные небольшие пауки и охотились они на бабочек. Дневной свет почти ослепил хоббита. Снизу ему что-то кричали гномы, но он не отвечал – держался покрепче и только моргал: ярко сияло солнце, и прошло немало времени, прежде чем к нему привыкли глаза. А когда привыкли, хоббит увидел вокруг море темной зелени, взъерошенное то тут, то там ветерком, и повсюду были сотни бабочек. Я думаю, это были радужницы, которые любят вершины дубов, только у этих на крыльях не было ничего багряного, а лишь глубокая бархатная чернота без всяких знаков на ней.

Долго смотрел он на бабочек, наслаждаясь прикосновениями ветра к коже и волосам, но, в конце концов, ответил гномам, которые призывали его заняться делом и от нетерпения топали ногами, Но ничего хорошего сказать он не смог. Сколько хоббит ни вглядывался вдаль, не было нигде ни конца ни края этому морю листвы. Душа его было воспарила на солнце под дуновениями ветерка, но теперь снова ушла в пятки: зачем возвращаться на землю, если там ни крошки еды?

На самом деле, как я уже сказал, они были совсем недалеко от лесной опушки, и Бильбо мог бы догадаться, что, хотя дерево, на которое он влез, было высоким, но росло оно на самом дне обширной низины, поэтому остальные деревья возвышались вокруг него, словно края огромной чаши, и понять, насколько еще простирается лес, было нельзя. Но он не догадался и спустился вниз в полном отчаянье, оцарапанный и запыхавшийся, снова ослепший в лесных сумерках. Его рассказ поверг остальных в такое же отчаянье.

– Лес тянется без конца во все стороны! И что нам делать?! Зачем мы только посылали наверх этого хоббита?! – кричали они, как будто Бильбо был в чем-то виноват. На бабочек им было наплевать, а рассказы о ветерке лишь сильнее их разозлили – гномы были слишком тяжелые, чтоб взобраться наверх и подставить лицо под поток воздуха.

Вечером они доели последние крохи, и, проснувшись поутру, обнаружили, что сильно голодны, а следом – что идет дождь и на землю падают тяжелые капли. Тут они почувствовали, что вдобавок очень хотят пить. Но толку от дождя не было: нельзя утолить жажду, стоя под огромным дубом и пытаясь поймать на язык дождевые капли. Некоторое утешение неожиданно принес Бомбур. Он вдруг проснулся, приподнялся, и, почесывая голову, сел на землю. Он не понимал, ни где очутился, ни отчего так проголодался, ведь он позабыл все, что было после того, как однажды майским днем они отправились в путь. Последним, что он помнил, была вечеринка в доме хоббита, и не сразу поверил он рассказам о случившихся затем приключениях. Когда Бомбур услышал, что еды совсем не осталось, он снова сел на землю и заплакал, потому что ноги его не держали.

– И зачем только я проснулся! – причитал он. – Мне снились такие прекрасные сны! Будто разгуливаю я по такому же лесу, но только его освещают факелы на деревьях, и висящие на ветках фонари, и горящие на земле костры, а в лесу идет нескончаемый пир. Лесной король сидит в короне из листьев, раздаются веселые песни, и не счесть, не описать всего, что там едят и пьют.

– И не надо, – сказал Торин. – Лучше помолчи. Ты и так уже надоел. Если б не проснулся, оставили бы тебя в лесу вместе с твоими дурацкими снами. Это не подарок – на голодный желудок тащить тебя неделя за неделей.

Оставалось только потуже затянуть пояса на пустых животах, забросить за плечи пустые мешки и брести по тропе без особой надежды, что не свалятся без сил и не умрут с голоду, а выберутся из леса. Так они шли день напролет, медленно и устало*, а Бомбур без перерыва стонал, что ноги его не держат и он хочет лечь и уснуть.

– Еще чего! – возражали гномы. – Нет уж, пусть и твои ноги поработают. Хватит уже нам тебя таскать.

Но, в конце концов, он все равно заявил, что больше не может ступить ни шагу, и рухнул наземь.

– Идите дальше, – произнес он. – А я буду лежать, спать и видеть сны о еде, если только так ее и можно увидеть. Надеюсь, больше не проснусь.

Именно в этот момент шедший впереди Балин воскликнул:

– Глядите! В лесу мерцает огонь!

Они вгляделись: показалось, что вдалеке во тьме действительно мерцает красноватый огонек, а затем еще два появились рядом с первым. Тут даже Бомбур вскочил на ноги, и все поспешили вперед, совсем не опасаясь, что это могут быть тролли или гоблины. Огонек был впереди и чуть слева, но когда они поравнялись с ним, стало ясно, что среди деревьев горят костры и факелы, да только на значительном удалении от тропы.

– Похоже, сбылись мои сны, – отдуваясь, сказал идущий последним Бомбур. Он хотел напрямую рвануть к огням. Но остальные слишком хорошо помнили предостережения Гандальфа и Медвана.

– Не к добру пир, если с него живым не воротишься, – сказал Торин.

– Но и без него мы недолго протянем, – ответил Бомбур, и Бильбо был полностью с ним согласен. Они долго спорили, обсудив все вдоль и поперек*, а в итоге надумали послать двух разведчиков, чтоб те подползли к огням и все получше разузнали. Но никто не хотел идти, опасаясь заблудиться и не вернуться. В конце концов, за них все решил голод, да вдобавок Бомбур без устали расписывал яства, которые он видел во сне на лесном пиру: они сошли с тропы и все вместе нырнули в лес.

Долго подкрадывались и подползали*, пока, выглянув из-за стволов, не увидели ровную площадку – на ней подчистую были вырублены деревья. В одежде зеленого и коричневого цветов широким кругом на отпиленных от стволов чурбаках сидели похожие на эльфов пирующие. В центре горел костер, к деревьям вокруг площадки были прикреплены факелы, но больше всего радовал глаз сам пир: сидящие ели, пили и весело хохотали.

Запах жареного мяса притянул с такой силой, что, уже не сговариваясь, всей гурьбой рванули они к кольцу пирующих в надежде выпросить еды. Но не успели ступить на площадку, как все огни исчезли, словно их погасило колдовство. Кто-то ногой подбил костер вверх, взлетел и потух фейерверк сверкающих искр. Гномы и Бильбо тут же потонули в полной темноте, так что не могли даже сыскать друг друга. Бросались в суматохе во все стороны, бились о деревья, падали, споткнувшись о поваленные стволы, кричали и созывали остальных, разбудив все вокруг, пока, наконец, не удалось им сбиться в кучу и пересчитать всех на ощупь. Но теперь путники уже совершенно не помнили, в каком направлении осталась тропа: они безнадежно заблудились, по крайней мере, до утра.

Ничего не оставалось, как ночевать там, где оказались, они даже не отважились поискать на земле остатки еды – боялись, что не смогут потом снова собраться вместе. Но пролежали недолго – Бильбо едва успел задремать, как Дори, который нес дозор, громко прошептал:

– Огни опять зажглись вон в той стороне! Их стало больше!

Все вскочили. Невдалеке, действительно, появилось множество мерцающих огней, отчетливо были слышны голоса и смех. Крадучись, пошли гуськом на огни – каждый касался рукой спины впереди идущего. Когда подошли совсем близко, Торин сказал:

– На этот раз без спешки! Все остаются в укрытии, пока я не скажу! Для начала я пошлю на переговоры господина Торбкинса. Он не должен их напугать. («А они – меня?» – подумал Бильбо). В любом случае, они не должны сделать ему ничего плохого.

Подойдя к краю освещенного огнем круга, гномы неожиданно вытолкнули Бильбо вперед. Не успев надеть на палец кольцо, он, спотыкаясь, выскочил под яркий свет костра и факелов. Опять неудача! Огни снова исчезли, и все погрузилось во тьму.

В этот раз собраться всем вместе было еще труднее. И гномы никак не могли найти хоббита. Сколько ни пересчитывали друг друга, все время выходило тринадцать. Они принялись кричать: «Бильбо Торбкинс! Хоббит! Треклятый хоббит! Эй, хоббит, будь ты неладен, отзовись!» – и так далее в том же духе, но ответа не было. Они уже потеряли надежду его отыскать, как Дори, по счастливой случайности, споткнулся о Бильбо. Дори растянулся, зацепившись за то, что сначала принял в темноте за бревно, но это был свернувшийся калачиком спящий хоббит. Пришлось хорошенько потрясти Бильбо, чтобы он проснулся, но пробуждение его не обрадовало.

– Это был прекрасный сон, – пробормотал он. – Я был на роскошном пиру.

– Гляди-ка! – воскликнули гномы. – Он прямо как Бомбур! Не надо пересказывать нам сны! От снеди во сне* никакого проку!

– Это самое лучшее, что есть в этом ужасном месте, – проворчал Бильбо, улегся рядом с гномами и попытался снова заснуть и попасть в тот же сон. Но огни в лесу продолжали зажигаться. Ночь уже была на исходе, когда несший дозор Кили разбудил остальных:

– Яркие огни неподалеку от нас! Словно по волшебству, вспыхнули вдруг сотни факелов и множество костров! Слышно, как поют и играют на арфах!

Некоторое время они, лежа, прислушивались, а потом поняли, что не смогут совладать с желанием опять подойти к огням и попросить помощи. Они подошли, и результат был жуткий. Пир, который они увидели, был еще великолепней прежних, и во главе пирующих сидел лесной король, точно такой, как во сне Бомбура, в короне из листьев на золотистых волосах. Эльфы пускали по кругу кубки, пели и играли на арфах. Цветы были вплетены в их поблескивающие волосы, на одежде и поясах сверкали зеленые и белые самоцветы, и радостными были их песни и лица. Да, звучными, звонкими и стройными* были их песни, и Торин вышел к пирующим.

Мертвым молчанием прямо на середине слова сменилось пение. Погасли огни. Черным дымом взвились вверх костры. Зола и угли полетели гномам в глаза, и лес опять огласился их криками и стонами.

Через некоторое время Бильбо обнаружил, что бегает по кругу (так ему казалось) и кричит: «Дори, Нори, Ори, Оин, Глоин, Фили, Кили, Бомбур, Бифур, Бофур, Двалин, Балин, Торин с Дубовым Щитом!» А те, кого он звал, но не мог ни разглядеть, ни нащупать, бегали вокруг него, время от времени крича: «Бильбо!» Но крики их все удалялись и затихали, затем ему показалось, что сменились они далекими воплями и призывами о помощи, но, в конце концов, все звуки смолкли и он остался один в полной тишине и темноте.

Это был один из самых ужасных моментов в его жизни. Но вскоре Бильбо сообразил, что лучше ничего не предпринимать до наступления дня, который принесет хоть немножко света, и не бродить по лесу, напрасно тратя силы, без всякой надежды на завтрак, который мог бы их восстановить. Поэтому, прислонившись спиной к стволу, он сел на землю и в очередной, отнюдь не последний раз, погрузился в воспоминания о своем далеком доме с обильной кладовой. Он уже глубоко ушел в мечты о ветчине, яйцах, масле и гренках, как вдруг что-то дотронулось до него. Что-то, напоминающее толстую липкую нить, легло ему на руку, и, когда он попробовал сдвинуться в сторону, оказалось, что ноги обвили такие же нити, он попытался встать и упал.

Большой паук, который опутал Бильбо во время его дремоты, вышел из-за дерева и набросился на хоббита. Бильбо видел только его глаза, но чувствовал прикосновения мохнатых лап паука, который обматывал хоббита своей гадкой паутиной. К счастью, Бильбо вовремя очнулся. Иначе вскоре он не смог бы даже пошевелиться. Но и так ему пришлось отчаянно сражаться за свою свободу. Он колотил паука кулаками, а тот старался ужалить Бильбо, чтобы утихомирить (так обычные пауки поступают с мухами), как вдруг хоббит вспомнил о мече и вытянул его из ножен. Паук отпрыгнул в сторону, и Бильбо смог разрезать путы на ногах. Теперь была его очередь нападать. Паук, очевидно, не встречал до этого существ с мечами на боку, иначе удирал бы быстрее. Бильбо бросился к пауку и воткнул меч ему в глаз. Паук словно обезумел: запрыгал, затанцевал, отчаянно взбрыкивая ногами, но Бильбо добил его вторым ударом, а потом сам рухнул на землю и лежал в беспамятстве на протяжении довольно долгого времени.

Когда он очнулся, над ним разливался обычный зеленоватый сумеречный свет Лесного дня. Рядом лежал мертвый паук, а лезвие меча было выпачкано черным. Победа над гигантским пауком, во тьме, в одиночку, без помощи волшебника, гномов, вообще без чьей-либо помощи, сильно подействовала на Бильбо. Он почувствовал себя другим существом – храбрым да удалым, несмотря на пустой желудок. Он вытер меч о траву и убрал его в ножны.

– Я дам тебе имя, – сказал он мечу. – Буду звать тебя Жалом.

Затем он двинулся на разведку. Лес был тихим и мрачным. Прежде всего следовало отыскать товарищей, которые должны быть где-то неподалеку, если, конечно, их не пленили эльфы (или кто похуже). Бильбо понимал, что кричать не стоит, и долго колебался, решая, в какой стороне может лежать тропа, и в каком направлении ему отправиться на поиски гномов.

– И зачем только не послушались мы Медвана и Гандальфа! – причитал он. – В какую же беду мы попали! Мы! Как бы я хотел, чтоб именно мы: это жутко – остаться одному.

В конце концов, Бильбо решил пойти в направлении, откуда, насколько он мог теперь определить, доносились вчера крики о помощи – и, к счастью (а ему при рождении досталась немалая доля везения), довольно верно определил это направление. Как я уже говорил, хоббиты мастера по скрытности, особенно в лесу, к тому же Бильбо надел кольцо. Вот почему пауки его не увидели и не услышали.

Так он крался, пока впереди не сгустились черные тени, черные даже на фоне этого леса, черные, как клочки полночи, что никогда не рассеивается. Подойдя ближе, он понял, что это паучьи сети – перепутанные, налезающие одна на другую. И вдруг заметил, что на ветвях у него над головой сидят огромные страшные пауки, и задрожал, испугавшись, что, несмотря на кольцо, пауки его обнаружат. Спрятавшись за стволом, некоторое время следил за пауками, и в тишине застывшего леса расслышал, как пауки разговаривали друг с другом. Голоса шипели и визгливо поскрипывали, но он разобрал почти все, что они говорили. А говорили пауки о гномах.

– Это была жестокая битва, – сказал один, – но оно того стоило. У них противная толстая шкура, но, бьюсь об заклад, внутри они сочные.

– Они станут вкуснее, если немного повисят, – отвечал второй.

– Только не слишком долго, – отозвался третий. – Они и так не очень-то жирные. Видно, в последнее время недоедали.

– Давайте убьем их, – прошипел четвертый. – Прямо сейчас и убьем, а после пусть повисят.

– Они уже мертвые, – сказал первый.

– Нет, не мертвые. Один только что дрыгнулся. Видно, приходят в себя после за-мухо-чательного сна*.

Сказавший это толстый паук побежал по канату из паутины к ветке, на которой висела в ряд дюжина тюков. Тюки покачивались в темноте, и Бильбо с ужасом заметил, что из одного торчит стопа гнома, из другого – кончик носа, из третьего – клок бороды, из четвертого – верхушка колпака.

Паук подбежал к самому объемистому тюку («Клянусь, это бедолага Бомбур», – подумал Бильбо) и тяпнул гнома за торчащий нос. Изнутри тюка донесся приглушенный крик, затем появился кончик стопы, который сильно и точно пнул паука. Бомбур был еще жив. Раздался глухой звук, как будто ударили по футбольному мячу, и паук слетел с ветки, едва успев повиснуть над землей на выпущенных нитях паутины. Остальные пауки расхохотались.

– Да, ты был прав. Мясо еще живое и лягается.

– Сейчас перестанет, – прошипел разъяренный паук, снова взбираясь на ветку.

Бильбо понял: надо что-то делать. Добраться до зверюг он не мог, стрелять было не из чего, но, оглядевшись, он увидел россыпь камней, лежавших в русле высохшего ручья. Бильбо метко бросал камни, он без промедления подобрал гладкую гальку, удобно поместившуюся в ладони. Еще в детстве хоббит настолько натренировался попадать камнями в цель, что зайцы, белки и даже птицы опрометью пускались наутек, едва завидев, как Бильбо наклоняется к земле. Но и в зрелом возрасте часто упражнялся он в набрасывании колец на колышки, в метании дротиков в мишень, в стрельбе из лука в щит, в забрасывании шаров в лунки и в сбивании шарами кеглей, частенько играл и в другие требующие сосредоточения игры с прицеливанием – да, умел он не только пускать кольца из дыма, отгадывать загадки и готовить, а еще много других вещей, но об этом я расскажу, когда будет время. Сейчас времени нет. Паук был уже рядом с Бомбуром, и жить гному оставалось недолго. Бильбо швырнул камень. Камень попал пауку в голову, и тот без чувств, со скрюченными лапами, шлепнулся о землю. Просвистел следующий камень и, встряхнув нити большой сети, замертво свалился сидевший в ее центре паук. В компании пауков поднялся переполох, на время они позабыли про гномов. Они не видели Бильбо, но легко определили точку, из которой летели камни. Опрометью побежали и полетели они на своих нитях к хоббиту, выбрасывая паутину во все стороны, словно по воздуху катились волны их силков.

Но Бильбо уже скользнул в другое место. Он решил увести пауков подальше от гномов, сбивая их с толку, зля и раззадоривая. Когда примерно пять десятков пауков сбежалось туда, где только что находился Бильбо, он бросил в них несколько камней, и еще несколько в тех, что остановились, не добежав, а затем, приплясывая среди деревьев, запел песню – чтоб разозлить пауков и повести за собой, а еще чтобы гномы услышали его голос.

Песня, возможно, была не слишком складная, да следует помнить, что хоббиту пришлось сочинять ее прямо на достаточно рисковом ходу*. Но привела она к нужному результату. Распевая, он изо всей силы топал ногами и швырял камни. Почти все пауки устремились за ним: одни спрыгнули на землю, другие бежали по веткам, перескакивали с дерева на дерево или перебрасывали свои нити через темные пустоты. Они реагировали на издаваемые хоббитом звуки гораздо быстрее, чем он ожидал. И были страшны в ярости. Помимо камней, их задело слово «паучина», а «простак» оскорбит кого угодно.

Бильбо метнулся на новое место, но пауки разбежались теперь по краям своей территории и принялись опутывать ее паутиной, развешивая сети между стволов. Скоро, по плану пауков, в этой ловушке должен был затрепыхаться Бильбо. Оказавшийся в самой середине членистоногих, плетущих сети для его поимки, Бильбо собрал всю свою храбрость и запел новую песню:

Тут он заметил, что последний просвет между двумя высокими деревьями затянула паутина. К счастью, настоящей сетью назвать ее было нельзя: пауки успели лишь кое-как обмотать вокруг этих двух стволов свои похожие на канаты толстые пряди. Из ножен появился небольшой меч. Бильбо разрубил паутину на куски и, напевая, двинулся дальше. Пауки увидели меч, хотя вряд ли знали, что это такое, и тут же целая толпа их бросилась к хоббиту по земле и по веткам: мелькали мохнатые лапы, клацали кусалки и прялки*, глаза, казалось, сейчас лопнут от злости. Он увел их за собой далеко в лес, а затем тише мыши прокрался обратно.

У него было всего несколько драгоценных минут до того, как раздосадованные пауки вернутся восвояси к деревьям, где висели гномы. За это время надо было их спасти. Сложнее всего было взобраться на длинную ветку, где покачивались кульки с гномами. Вряд ли это бы получилось, если б какой-то паук не оставил свисающий до земли канат из паутины; канат прилипал к ладоням, отдирать их было больно, но с его помощью Бильбо вскарабкался на ветку – да только там его встретил старый неповоротливый злобный паучина, который остался охранять гномов и теперь пощипывал их, чтобы выбрать самого сочного. Он собирался устроить себе пир, пока не мешают другие пауки, но господин Торбкинс торопился, и, прежде чем паук сообразил, что к чему, в него вошло Жало, и он замертво скатился с ветки.

Теперь надо было освободить гномов. Но как? Если перерезать нити, на которых висели бедолашные гномы, они грохнутся с большой высоты на землю. Он пополз по ветке (несчастные гномы заплясали и закачались, словно вызревшие плоды) и добрался до первого свертка.

«Фили или Кили, – определил он по видневшемуся концу синего колпака. – Скорее всего, Фили», – уточнил, разглядев торчащий из паутины кончик носа. Бильбо свесился с ветки, перерезал почти все опутавшие гнома прочные липкие нити, и вскоре, немного побрыкавшись, наружу выбралась бoльшая часть Фили. В другой обстановке Бильбо вполне мог расхохотаться, наблюдая, как, подергиваясь на проходящей у него под мышками паутине, словно кукла-марионетка на проволоке, гном разминает затекшие руки и ноги.

С горем пополам Фили забрался на ветку и стал помогать хоббиту, хоть и чувствовал себя очень плохо – и после паучьего яда, и после того, как провисел ночь и день, крутясь то в одну, то в другую сторону, а дышать мог только носом. Потом еще долго отлеплял он паутину от глаз, бровей и бороды; бороду ему почти всю пришлось остричь. Вдвоем втягивали они гномов одного за другим на ветку и разрезали паутину. Никто из освобожденных не чувствовал себя лучше, чем Фили, некоторые – гораздо хуже: некоторым паутина почти не позволила дышать (как видите, длинные носы порой весьма полезны), а некоторым досталось больше яда.

Так они освободили Кили, Бифура, Бофура, Дори и Нори. Бедный старина Бомбур настолько обессилел – он был самым толстым, и его все время на пробу щипали и тыкали в бок, – что сразу скатился с ветки, шлепнулся вниз, по счастью, на кучу листвы, и лежал, не поднимаясь. А пять гномов все еще висели на конце ветки, когда начали возвращаться донельзя разъяренные пауки.

Бильбо тут же сдвинулся к стволу, чтобы отогнать лезущих вверх чудищ. Освобождая Фили, он снял с пальца кольцо и забыл его снова надеть. Пауки зашипели, засипели:

– Мы тебя видим, гаденыш! Мы тебя съедим, а кожу и кости на дерево повесим! Ага, у него там жало! Он получит наши и повисит денек-другой вниз головой!

А в это время гномы, разрезая паутину ножами, продолжали выручать из плена своих товарищей. Скоро все стали свободны, правда, неясно было, что их ждет дальше. Прошлой ночью пауки достаточно легко схватили гномов, но это в темноте и врасплох. Теперь же, по всему, предстояла тяжелая битва.

Вдруг Бильбо заметил, что часть пауков окружила лежащего на земле Бомбура, снова опутала его паутиной и поволокла прочь. С криком Бильбо набросился на пауков на стволе. Они разбежались, а он стал спускаться и кубарем слетел с дерева прямо на тащивших Бомбура страшилищ. Новые способы жалить продемонстрировал паукам его крохотный меч. Он просто порхал из стороны в сторону! И светился от радости, вонзаясь в пауков. С полдюжины он убил, а остальные, бросив Бомбура, разбежались.

– Слезайте! Слезайте! – закричал хоббит гномам. – Не то снова попадете в сети!

Ведь пауки взобрались на соседние деревья, а оттуда переползли на ветки прямо над головами у гномов. Гномы кучей скатились, спрыгнули или свалились вниз, большинство из них едва держалось на ногах. Их было двенадцать, включая бедного старину Бомбура, которого, поддерживая с двух сторон, подняли с земли его двоюродные братья Бифур и Бофур. Бильбо, размахивая мечом, приплясывал рядом, а сотни пауков с выпученными от злобы глазами кишели вокруг, да около, да у них над головой*. Ситуация выглядела полностью безнадежной.

Битва началась. У некоторых гномов были ножи, некоторые подобрали палки, у всех под ногами лежали камни, а Бильбо держал в руках эльфийский клинок. Атака за атакой были отбиты, немало пауков рассталось с жизнью. Но долго так продолжаться не могло. Бильбо был сильно измучен, лишь четверо гномов крепко держались на ногах, и скоро с ними должны были разделаться, как с изнемогшими мухами. Окружая паутиной Бильбо и гномов, пауки снова начали плести сети между деревьями.

Бильбо понял, что придется посвятить товарищей в тайну кольца. Не хотелось, но другого выхода не было.

– Сейчас я исчезну, – сказал он. – Я постараюсь увести пауков, а вы держитесь вместе и двигайтесь в противоположном направлении, в левую сторону, туда, примерно, где были последние костры эльфов.

Вряд ли они все поняли – ведь головы у них шли кругом, а вдобавок они еще кричали, размахивали палками и швыряли камни. Но Бильбо чувствовал – медлить нельзя: пауки все сужали круг. Он надел кольцо на палец и, к изумлению гномов, пропал с глаз.

Вскоре справа из-за деревьев раздались крики:

– Эй, бездельники! Паучины!

Это обескуражило пауков. Они замерли, некоторые побежали на голос. «Паучины» заставило их потерять рассудок. А Балин, который лучше других понял Бильбо, повел гномов в атаку. Они сгрудились еще тесней, градом камней разогнали пауков по левую руку и прорвали круг. А позади них крики и пение вдруг прекратились.

Всей душой надеясь, что паукам не удалось схватить Бильбо, гномы двинулись. Поначалу не быстро. И шатко и валко*, хворые и выбившиеся из сил, а пауки шли за ними по пятам. То и дело приходилось разворачиваться и отбивать их наскоки. Часть пауков забралась на ветки над головами у гномов, и оттуда падала длиннющая липкая паутина. Ситуация снова показалась безнадежной, как вдруг, откуда ни возьмись, вынырнул Бильбо и атаковал ошарашенных пауков сбоку.

– Двигайтесь, двигайтесь! – кричал он гномам. – А я буду жалить!

И он жалил! Сновал взад-вперед, разрубая паутину, рассекая паучьи лапы, и, если паук оказывался совсем близко, втыкая клинок в его толстое туловище. Пауки тряслись от ярости, шипели и брызгали слюной, произнося страшные проклятия, но уже смертельно боялись Жала, которое вдруг вернулось, и не решались подходить близко. Поэтому, несмотря на проклятия, добыча медленно, но верно от них ускользала. Давалось это тяжко и продолжалось, казалось, часы. Но наконец, когда Бильбо понял, что уже не в силах взмахнуть мечом, пауки внезапно отстали, прекратили преследование и, раздосадованные, вернулись в свои мрачные жилища.

Тут гномы обнаружили, что вышли к месту, где некоторое время назад горели, образуя кольцо, костры эльфов. Были ли это те костры, которые они видели прошлой ночью, они не знали. Но, видимо, какая-то добрая магия осталась здесь, отпугивая пауков. Во всяком случае, свет здесь был зеленее, ветки не такие толстые и зловещие. Похоже, можно было отдохнуть, перевести дыхание.

Сначала они просто лежали, пыхтя и отдуваясь. Но потом стали задавать вопросы. Они желали, чтобы все обстоятельства исчезновения Бильбо были детально объяснены, кольцо так заинтересовало их, что на время они забыли о собственных невзгодах. Балин настоял, чтобы Бильбо еще раз повторил всю историю про Гама со всеми загадками и появлением кольца в нужном месте. Но постепенно свет в лесу начал меркнуть и возникли другие вопросы. Где они? Куда идти? Где найти еду? И что делать прямо сейчас? Гномы снова и снова задавали эти вопросы и, похоже, ждали, что на них ответит малыш Бильбо. Из чего вам должно быть ясно, что их отношение к господину Торбкинсу сильно изменилось и гномы стали испытывать к нему глубокое уважение (что и предсказывал Гандальф). Они, действительно, не просто ныли, а рассчитывали, что Бильбо выдумает какой-то волшебный план спасения. Слишком уж хорошо понимали, что, если б не хоббит, их сейчас не было бы в живых. За что они неоднократно его благодарили. Некоторые даже вставали на ноги и кланялись ему до земли, но от такого напряжения снова валились без сил и долгое время не могли пошевелиться. Открывшаяся причина его способности исчезать нисколько не уменьшила уважения гномов: ведь, по их мнению, Бильбо обладал теперь тремя чрезвычайно полезными вещами – удачей, смекалкой и волшебным кольцом. Гномы так его расхваливали, что Бильбо почувствовал себя настоящим искателем приключений, правда, чувство это стало бы сильней, если б можно было чем-нибудь перекусить.

Но ничего, совсем ничего не было. И ни у кого не было сил отправиться на поиски еды или тропы. Надо найти тропу! Это единственное, что пришло в утомленную голову Бильбо. Сев на землю, он стал вглядываться в нескончаемый лес, и вскоре гномы тоже замолчали. Все, кроме Балина. Остальные уже давно прекратили разговоры и лежали с закрытыми глазами, а он продолжал бормотать да хмыкать:

– Гам! То-то и оно! Вот так он и проскользнул мимо меня! Все ясно! Просто тихонько прошмыгнул – да, господин Торбкинс? Просто все пуговицы оставил в дверях! Ай да старина Бильбо… Бильбо…бо…бо…бо…

Тут Балин заснул, и на долгое время установилась полная тишина.

Вдруг Двалин открыл глаза и обвел взглядом своих товарищей.

– А где Торин? – спросил он.

Это прозвучало как удар грома. Конечно, их было только тринадцать: двенадцать гномов и хоббит. Но где же Торин? Что за беда приключилась с ним: колдовство или чудовища во мраке? Их стала бить дрожь, потерявших дорогу и лежащих посреди леса. А потом, по мере того, как проблески вечернего света истерлись до черной канвы ночи*, один за другим они нырнули в тревожный сон, полный ужасных сновидений. Мы вынуждены их тут и оставить: слишком хворых и изнуренных, чтобы выставить караул или хотя бы по очереди стоять на часах.

Торина же схватили раньше, чем всех остальных. Помните, как Бильбо, войдя в круг костров, бревном упал на землю и уснул? В следующий раз то же случилось с Торином: он шагнул в круг, огни вдруг погасли, а он, околдованный, рухнул, как подрубленный. Его не разбудили ни шум, с которым гномы бегали в темноте, ни вопли гномов, когда пауки опутывали их паутиной, ни звуки битвы, разыгравшейся на следующий день. А потом за ним пришли Лесные эльфы, связали и унесли с собой.

Пирующие, конечно же, были Лесными эльфами. Народ они не злой. Разве что недоверчивый к чужакам. Их чары были сильны, но все равно они держались настороже. Они не так мудры, как Вышние Эльфы Запада, а, значит, опаснее. Большинство Лесных эльфов (вместе с сородичами, рассеянными среди холмов и гор) – потомки древних племен, что никогда не бывали на Волшебном Западе. Там, прежде чем вернуться в Наш Мир, долго жили Светлые эльфы, Сокровенные эльфы и Приморские эльфы, там они становились все волшебнее и мудрее, оттачивая и развивая свои чары, свое хитроумное искусство создавать прекрасные и опасные вещи. Лесные же эльфы все время обитали в Нашем Мире. Появлялись при сумерках солнечного и в лунном свете, но больше всего любили звездный. Бродили в высоких просторных лесах в тех краях, которых теперь лишились. Селились преимущественно на опушках, откуда могли порой вынырнуть для охоты или просто чтоб проскакать верхом или пробежаться по открытому пространству при лунном и звездном свете. А когда пришли люди, стали все глубже отступать в сумерки да потемки. Но по-прежнему оставались эльфами, то есть Чудесным народом*.

В большой пещере в Мрачном лесу, в нескольких верстах от его восточного края, жил в то время их главный король. Речка сбегала с лесных холмов прямо к большим каменным воротам пещеры, растекаясь затем по обступившим Лес болотам. Из просторных залов этой большой пещеры открывались несчетные ходы в боковые пещеры поменьше, извиваясь, уходила она далеко под землю, но была все же не такой глубокой и опасной, как пещеры гоблинов, гораздо приятнее и светлее. Надо сказать, что подданные короля эльфов жили и охотились в лесах, там же, на почве или в ветвях деревьев, ставили свои дома и шалаши. Их любимым деревом был бук. Большая же пещера была дворцом короля, его сокровищницей, и крепостью для эльфов на случай нападения врага.

А еще служила она темницей для пленников. Поэтому туда – не слишком-то аккуратно – приволокли Торина: не любили эльфы гномов, считали их недругами. В старое время ходили они войной на гномов, которых обвиняли в краже своих сокровищ. Стоит, правда, добавить, что гномы по-другому смотрели на эту историю, полагая, что взяли то, что им причиталось. Ведь король эльфов заключил с ними сделку, отдав в их мастерские для выделки свое золото и серебро, а потом не заплатил за труд. Сокровища были слабостью короля эльфов, особенно ценил он серебро и светлые драгоценные камни. Велико было его богатство, а хотелось еще большего, поскольку, полагал он, бoльшим владели в старину правители эльфов. Но только его подданные не были рудокопами, кузнецами и ювелирами, да и, вообще, не занимались ремеслами и не любили рыться в земле. История эта была известна каждому гному, хотя род Торина и не принимал участия в старой ссоре, о которой я рассказал. Торин был зол из-за такого с ним обращения и, когда эльфы сняли с него свои чары и он очнулся, твердо решил, что ни слова про золото и драгоценности они из него не вытянут.

Торина поставили перед королем, король, строго глядя на Торина, задал ему множество вопросов. Но Торин в ответ сказал лишь, что сильно голоден.

– Зачем ты и твои соплеменники трижды напали на моих весело пирующих людей? – спросил король.

– Мы не напали, – ответил Торин, – мы хотели попросить еды, так как были голодны.

– Где же сейчас твои спутники, чем заняты?

– Не знаю, но думаю, что по-прежнему в лесу и по-прежнему голодают.

– Что же вы делали в лесу?

– Искали пищу и воду, поскольку страдали от голода и жажды.

– А что привело вас в лес? – уже гневаясь, спросил король.

Но Торин стиснул зубы и больше не произнес ни слова.

– Ладно, – сказал король. – Уведите его и зорко стерегите до тех пор, пока он не соизволит сказать правду, пусть хоть сто лет пройдет.

Эльфы связали Торина ремнями и заперли в одной из самых глубоких пещер за крепкой деревянной дверью. У него было вдоволь – хоть и не слишком вкусных – еды и питья, ведь Лесные эльфы – не гоблины и сносно ведут себя с пленными, даже если это их заклятые враги. Жалости у них нет только к гигантским паукам.

Так он и лежал, бедный Торин, в королевской темнице, и когда сделалось менее острым чувство благодарности за хлеб, воду и мясо, стал тревожиться о своих незадачливых товарищах. Не так много времени прошло, и он узнал, что с ними приключилось, но обо всем этом – в следующей главе, в которой хоббит снова покажет, на что он способен.

________________

* тропа словно хотела намотаться на очередной ствол, но соскальзывала с него и бежала дальше – The path… wound in and out among the trunks.

*черные, как фраки, летучие мыши – black as top-hat (top-hat – головной убор цилиндр).

*погляди, сможешь ли ты углядеть лодку – come here, Fili, and see if you can see the boat.

*сохранил равновесие и самообладание – kept his feet and wits.

*заляпанный зеленью и запачканный – greened and grimed.

*преодолев участок непригодный, казалось, для подъема – a dreadful struggle in a difficult place.

*медленно и устало – very slowly and wearily.

*обсудив все вдоль и поперек – argued about it backwards and forwards (буквально взад-вперед).

*подкрадывались и подползали – creeping and crawlin.

*от снеди во сне никакого проку— dream-dinners aren’t any good.

*звучными, звонкими и стройными были их песни – loud and clear and fair were those songs.

*за-мухо-чательного сна – bee-autiful (от beautiful – прекрасный, где bee – пчела).

*паучина – attercop, т. е. паук или злюка.

*на довольно-таки рисковом ходу – on the spur of a very awkward moment (от on the of the moment – экспромтом, to spur – пришпоривать, подстегивать, awkward – труднопреодолимый).

*клацали кусалки и прялки – nippers and spinners snapping.

*вокруг, да около, да у них над головой – all round and about and above.

*и шатко и валко – a hobble and a wobble.

*проблески вечернего света истерлись до черной канвы ночи – evening wore to black night (буквально вечер истерся до черной ночи). См. соответствующее примечание к гл.9.

*Чудесным народом – Good People (буквально хороший народ) английское наименование эльфов и фей.