«В момент приверженности вселенная сговаривается, чтобы помочь тебе».

Девушка планировала пойти на похороны той девушки, которую сожгла.

Отец предостерегал её, говоря:

— За этим теперь будут следить в оба. Не может пройти много времени, прежде чем они во всём разберутся.

Девушка задавалась вопросом, не теряет ли он решимость. Он начинал выглядеть старым и постоянно жаловался на боли в груди. Какого хрена он ожидал? Они убивали людей, разве он ожидал, что это будет его воодушевлять? А её брат был неудачником, ныл так, будто родился с этим. Делал то, что у него получалось лучше всего — как и большинство мужчин, хандрил.

— Мы хотели заставить их страдать, — сказала она. — Какой, блядь, смысл, если мы не видим этого?

Господи, что с ними было не так?

Брат сказал:

— Думаю, нам следует быть потише.

Девушка вмешалась холодным и размеренным тоном:

— Рори, помнишь его? — Она замолчала, убедившись, что завладела их полным вниманием, затем сказала: — Тот, кто переехал маму, как животное, кто сбежал с места происшествия, оставил её умирать в агонии на обочине дороги. Мы собираемся позволить ему уйти от ответственности?

Они были должным образом пристыжены.

Затем её брат сказал:

— Он не вернётся, он был бы безумцем.

— Вся его семья уничтожена. Даже такая свинья, как он, будет вынуждена показаться.

Мне подобрали слуховой аппарат. Он был меньше, чем я ожидал, менее навязчивый, но всё равно заставлял меня чувствовать себя странно.

— Он заметен? — спросил я специалиста.

Он улыбнулся.

— Зависит от того, что ты ищешь.

Философ в придачу.

Я огрызнулся:

— Я не хочу выглядеть… ну, знаете, немощным.

Он рассмеялся.

— Я не думаю, что вы можете винить в этом слуховой аппарат.

Ирландия — все чувствуют себя вправе говорить свободно, просто выкладывать всё как есть. Ублюдки никогда не лгут в самые важные моменты. Приберегают это для того, когда тебе действительно понадобится правда.

Я уставился на него. У него была роскошная шевелюра, поэтому я спросил:

— Это накладка?

Он ужаснулся, попытался:

— Я не уверен, что вы имеете в виду.

— Конечно, уверены. Накладка… рифмуется с париком.

Он коснулся своих волос.

— Это мои собственные волосы.

Выходя, я сказал:

— Большинство людей вам поверят.

Когда я увидел счёт, я очень пожалел о своей легкомысленности.

Бинты с моих рук сняли, но на костяшках всё ещё виднелись рубцы, синяки, и они болели, но это было знакомое чувство. Ридж дала мне немного больше информации о Кинге, парне со складом, и я надел свой лучший костюм из благотворительного магазина, добавил белую рубашку и тёмный галстук — и я был готов идти.

Хотя готов — вероятно, не совсем правильный термин. Скорее, на взводе. Я наделал фальшивых документов. В эпоху интернета и бизнес-центров можно создать практически любую аккредитацию. Я положил свои в маленький чёрный портфель и потренировался щёлкать им. Я выглядел как опустившийся агент ФБР и мог только надеяться, что слуховой аппарат свидетельствовал о перестрелках.

Склад Кинга был большим и производил впечатление интенсивной деятельности. Туда и оттуда сновало много фургонов. Бизнес бурлил, но был ли он, осмелюсь сказать, кошерным? Секретарша лет двадцати с небольшим тепло поприветствовала меня.

Я щёлкнул своим удостоверением:

— Департамент здравоохранения. Я хочу видеть мистера Кинга.

Постоянно удивительно, насколько любой тип официального документа впечатляет людей.

Она была должным образом впечатлена:

— Я сейчас свяжусь с ним, сообщу, что вы здесь. — Затем, с обеспокоенной гримасой: — Что-то случилось?

Я оставил своё выражение нейтральным.

— Вот что я здесь выясняю.

Она поговорила по телефону мгновение, затем объявила:

— Мистер Кинг примет вас сейчас. Проходите.

— Не уезжайте из города, — сказал я.

Фрейд сказал: «Самая опасная вещь в мире — злой младенец».

Кинг выглядел как злой младенец, хотя шестидесятилетний. Он был совершенно лысый и, казалось, не имел бровей. На его лице не было ни морщины, и всё же он выглядел так, будто много раз объехал квартал, и каждая поездка была трудной. Он сидел за массивным столом, и я держал пари, что у него была массивная машина. Он не встал, чтобы поприветствовать меня, и не протянул руку, просто уставился на меня. Я знал, что это не личное — по крайней мере, пока. Уставился — это его тема. Мир забрал его игрушки, и, ей-богу, он намеревался их вернуть.

Я щёлкнул удостоверением:

— Департамент здравоохранения.

Он достал маленький контейнер из своего внушительного пиджака, засунул понюшку табака в нос, по крайней мере, я так думал. Если это был кокс, он заслуживал моё полное восхищение. Затем он сделал то раздражающее продувание ноздрей, и я ждал.

Он прорычал — если такое можно сделать тонким дрожащим голосом:

— В чём проблема?

Я вздохнул — всегда помогает, если ты тоже устал:

— На нас поступила жалоба.

Он вскочил на ноги, требуя:

— От кого? О чём?

Я достал свой блокнот.

— Я, конечно, не уполномочен раскрывать наш источник, но могу сказать, что возникла некоторая обеспокоенность по поводу того, что вы экспортируете.

Он выглядел готовым взорваться.

— Мы экспортируем рыбные деликатесы, запечатанные в банки. Я просто принимаю поставки банок и отправляю их на наши рынки.

Я размышлял над этим, затем сказал:

— Появились предположения, что в ваш продукт попадает что-то… эм… другое, а не рыба.

Он был на грани серьёзного взрыва.

— Какого чёрта вы намекаете?

Я мог бы попытаться успокоить его, немного смягчить, но, знаете что, мне не нравился этот ублюдок, он был высокомерным придурком, привыкшим орать и устраивать истерики, поэтому я решил немного нажать.

— Наш источник упомянул, что вы можете использовать… как бы это сказать… собачьи части.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать это, а затем он рассмеялся. Не такой смех, как у большинства, скорее смесь хихиканья и злобы.

— Я понял. Господи Иисусе, тот пьяница, который был здесь, полная сгоревшая, пытался сказать, что собак крадут, а мы используем их для азиатских рынков.

Я повозился со слуховым аппаратом, пытаясь убавить этого парня. Он обвинил:

— Вы меня отключаете?

Как будто.

Я остался на своей линии, спросил:

— И вы используете такой материал?

Он выглядел так, будто мог на меня наброситься, но передумал и сказал:

— Это клевета. Как ваше имя? Я за это лишу вас должности.

Я сохранял ровный голос:

— Я вас ни в чём не обвинял, просто задал вопрос. Если вы чисты, почему вас это волнует?

Он сделал отрезающий жест правой ладонью:

— Этот фарс окончен. Хотите со мной поговорить — свяжитесь с моим солиситором. А теперь убирайтесь к чёрту из моего офиса.

Я встал.

— Спасибо за кофе.

Он опешил, затем собрался.

— Вы какой-то умник, так? Не будете так самоуверенны, когда я проверю вашу должность. И тому пьянице скажите, чтобы держался подальше отсюда.

Я сказал у двери:

— Это может оказаться немного сложновато.

Я всегда хотел попробовать сложновато в предложении, чтобы посмотреть, настолько это манерно, как я думал.

Оказалось — да.

Он прекратил свои метания, спросил:

— Почему, он такой же глухой, как и вы?

Я позволил этому прозвучать, затем сказал:

— Нет, он мёртв. Но я передам ваши соболезнования его семье.

В приёмной секретарша улыбалась, и я заметил дерзкий блеск в её глазах.

— Приятный человек, ваш босс. Должно быть, радость работать с ним.

Она посмотрела на его офис. Дверь была закрыта, и она прошептала:

— Знаете, как мы его называем? Плакса.

Факс от Кигана из Лондона пришёл, я отнёс его в кофейню, заказал кусок датского печенья и двойной эспрессо, начал просматривать данные.

Лучше всего были фотографии.

Отец, Боб Митчелл, известный как Митч, был мелким уголовником — выбивание долгов, кредитные карты, местный отморозок, но ничего серьёзного. Его сын Шон, девятнадцать, и было в этом парне что-то, я почувствовал укол узнавания, но не мог понять что. Дочь, Гейл, двадцать, симпатичное лицо, ничего особенного.

Их мать, Нора, была в отпуске в Голуэе, когда её сбил и убил водитель, скрывшийся с места происшествия.

Угадайте кто?

Рори Уиллис, брат распятого парня. Его арестовали, осудили, и он ждал приговора, когда сбежал. В старые времена тебя осуждали — ты отправлялся прямиком в тюрьму, но теперь у тебя есть время до вынесения приговора, и обычно ты получаешь время подготовиться к заключению. Не то чтобы у нас была такая просвещённая судебная система, это была чистая математика — тюрьмы были переполнены, и даже осуждённые находились на свободе.

Считали, что Рори уехал в Англию. Киган добавил свои мысли: семья была особенно сплочённой, и девушка после смерти матери совершила попытку самоубийства. Отец ушёл с местного радара, и местонахождение семьи в настоящее время неизвестно.

Принесли мой кофе, и я откусил кусочек датского печенья. Очень сладко, но я оценил прилив энергии. Добавьте двойной эспрессо — и моя кровь запрыгала.

Это должны были быть они, но sheer насилие двух убийств — распятие и сожжение — тревожило меня. Здесь был огромный градус безумия, который я не мог постичь. Это крутилось и вертелось в моей голове. Свирепость их действий ставила меня в тупик, но это были они, не так ли? А если так?

Дело раскрыто.

Мой желудок вывернулся при мыслях, воображаемых, о том, что они сделали с тем парнем, настоящие гвозди и т.д… Господи.

В основном я чувствовал тошноту. Такое насилие — распять мальчика, сжечь девушку в её машине. Я отодвинул датское печенье. Даже кофе потерял всякий вкус. Похороны — к этому всё сводилось. Если я пойду, то узнаю больше, я был абсолютно в этом убеждён.

Тем временем я позвоню Ридж, отдам ей материалы, посмотрим, что она с ними сделает.

Как я уже сказал, возможно, я наконец-то начинал осваивать это дело расследований.

Долго шёл, о да.

И тем более ирландская жалость, что это заняло так много времени.

Моё чутьё подсказывало, что похороны Марии привлекут Митчеллов, особенно девушку. Чем больше я читал заметки и факсы Кигана, тем больше убеждался, что она была главным мотиватором, тёмным ангелом. Это доказывало мне, что если бросить в человека достаточно горя, нанести достаточно физического вреда в целом приличному человеческому существу, можно создать монстра. Я готов был поставить на кон свою поездку в Америку, что она появится.

Она и появилась.

«Мокро» не описывает погоды. Как говорит Боб Уорд, четыре вида дождя, все плохие. Настоящий, в лицо, персональный дождь — он хочет хлестать тебя, промочить до костей, и, ей-богу, он это делает. Жители Голуэя воспринимают дождь как Божий способ сказать: «Я предпочитаю британцев». Я подготовился: моё всепогодное пальто Гарда, ботинки Gore-Tex, купленные на распродаже в спортивном магазине, ирландская рыбацкая шапка, найденная в квартире.

Этого было недостаточно. Галуэйский дождь умеет подкрадываться, стекать по затылку, в уши, и даже не упоминайте об ослепляющей атаке на глаза. Моя главная забота была: не повлияет ли это на батарейки в моём слуховом аппарате?

Не повлияло, но не из-за отсутствия попыток.

На похороны собралась изрядная толпа.

Я заметил девушку, одетую в унылое чёрное пальто, с чёрным беретом, чтобы спрятать волосы, стоящую далеко позади скорбящих, чтобы никто не заговорил с ней. Ей было плевать на дождь, хлеставший её по лицу.

Я сразу услышал, что у отца Марии случился инсульт, а мать впала в кататонию, и кто мог её винить?

Эта девушка наверняка чувствовала себя обманутой — она не увидит их страданий. Они вышли из её игры, и, что хуже, не было никаких признаков старшего брата, Рори.

Похороны прошли быстро, и после я подошёл к ней и тихо сказал:

— Гейл.

Я видел, что она подумала, будто это голос у неё в голове, но она повернулась, и я понял, что она увидела мужчину средних лет с лёгкой улыбкой и, ладно, промокшим видом. Она была застигнута врасплох — то, что я произнёс её имя, сбило её с толку.

— Я Джек Тейлор, и да, я знаю, кто ты. Пойдём, я куплю тебе кофе.

Она мобилизовала свои ресурсы, отмахнувшись от меня как от какого-то сгоревшего бродяги, несмотря на мои слова.

— Я тебя не знаю. Отвали.

Сталь в её глазах — теперь у меня не было проблем с воображением тех поступков, которые она, возможно, совершила. Я позволил своей улыбке расшириться, бросил взгляд на кладбище.

— Хороший язычок на кладбище, но вот как обстоят дела. Видишь этих людей? Это кладдагские, очень клановые, и они знают меня. Ты — не только англичанка, но я скажу им, что ты убила их родственника — они разорвут тебя на части.

Она рискнула оглядеться, и, действительно, некоторые мужчины бросали на неё враждебные взгляды, ничего тёплого в их глазах.

— Ты блефуешь, — попыталась она.

Я развёл руками, ладонями вверх.

— Проверь.

Я схватил её за руку:

— Я считаю это «да».

Я видел, что она хочет ударить в ответ, но правда в том, что она чувствовала эту атмосферу на том месте и не хотела её проверять.

Она сказала, вызов был написан крупно:

— Я не плачу за кофе.

Я кивнул, показывая, что я разумен.

— Конечно нет. Но ты заплатишь за всё остальное. Это не обещание, это гарантия.

На краю Кладдага есть маленькое кафе, без изысков. Там не делают латте или дизайнерский кофеин, они заваривают огромные чайники настоящего крепкого java, и если тебе не нравится, что ж, им, блядь, всё равно. Мы зашли туда, сняли промокшие пальто, сели, и женщина под шестьдесят подошла и сказала, не спросив:

— Два кофе?

Я кивнул.

Гейл спросила:

— У вас есть яблочный пирог?

Утром?

Поди пойми. Она была англичанкой, наверное.

Она посмотрела на меня, и на одно короткое мгновение она была молодой девушкой, почти наивной:

— Я люблю яблочный пирог.

Мимолётный намёк на нежную натуру — и она вернула свою маску на место.

Кофе принесли, и пирог, увенчанный сливками, и женщина сказала:

— Такая хорошая молодая девушка, как ты, заслуживает угощения.

Да, хорошая… пока не распяла молодого человека и не сожгла его сестру.

Она умяла пирог в два счёта, вытерла рот удивительно нежным движением и проглотила немного кофе.

— Я бы предложила, но я не очень люблю делиться.

Я позволил этому повиснуть в воздухе, затем сказал:

— Я не очень удивлён.

Она закончила в рекордное время, вытерла рот удивительно нежным движением и проглотила глоток кофе. Затем она мельком взглянула на угол кафе, будто увидела там что-то. Что бы это ни было, казалось, это придало ей смелости.

Затем она быстро посмотрела на меня и спросила резким голосом:

— Итак, мудак, чего ты хочешь?

Перемена была мгновенной. Мгновение — мисс Изящество, и в мгновение ока — психогород.

Я рассмотрел её лицо. Когда-то она могла быть хорошенькой, но тяжёлый макияж, линия челюсти — всё это нейтрализовало. Её глаза были самой интересной чертой. У людей не бывает чёрных глаз в буквальном смысле, но она была близка к этому, как нельзя ближе. От неё исходила энергия, как удар из печи, и вся она была злобной. Я отодвинулся на несколько дюймов. Сидишь в proximity чистого зла, оно заражает тебя.

— Что дальше по повестке дня? — спросил я. — Старший брат не появляется. Как ты собираешься проводить время? У тебя появился вкус к этому — к убийству людей, я имею в виду. Ты не сможешь остановиться, и знаешь что? Ты и не захочешь.

Это, казалось, позабавило её. Она смотрела на меня своими чёрными глазами, затем пожала плечами.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Я хотел сигарету, это было определённо одно из тех времён.

— Что тут знать? Ты садистская сука, трусливая, нападала на лёгкие жертвы. Думаешь, твоя мать гордилась бы тобой? Она бы плюнула на тебя.

И вспышка в глазах — я увидел зверя на одно мгновение, смертельного и летального.

Она наклонилась и прошипела:

— Ублюдок, оставь мою мать в покое.

Я отхлебнул кофе.

— Твоя мать теперь к этому не имеет никакого отношения. Ты делаешь это, потому что тебя это заводит.

Затем весь её язык тела изменился, и она приняла позу ленивой чувственности, уставилась в свою уже пустую чашку и промурлыкала:

— Я хочу ещё кофе.

Дразнит меня — территория, на которой я мог играть лучше.

— Возьми сама, — сказал я.

Она не взяла, задумалась о чём-то, затем сказала:

— Это было интересно, но и что? У тебя нет доказательств. Если бы ты мог что-то сделать, я бы уже была под арестом. Ты полон дерьма.

Без аргументов.

— Правосудие не всегда вершится в зале суда, — сказал я.

Это ей понравилось:

— Думаешь, ты можешь взять меня, такой побитый старый чудак, как ты? У тебя слуховой аппарат, ты хромаешь, ты не найдёшь свой хуй и с картой.

Возможно, это была её наглость, или то, как сильно я ненавидел того парня со склада, или её вирус, который передался мне, но я внезапно решил убить двух зайцев одним выстрелом. Это пришло ко мне как будто из ниоткуда, и, возможно, именно так случаются худшие вещи — мгновенное злодейство.

— На самом деле тебе стоит беспокоиться не обо мне, — сказал я.

Она была вся во внимании и спросила, что я имею в виду.

Медленным, размеренным тоном я сказал:

— Есть человек по имени Кинг, у него склад на Фазер-Гриффин-роуд, он питал склонность к Марии, и, похоже, у него есть способ доказать, что это ты поджигательница.

Я видел, как она буквально произносит его имя, а затем:

— Скажи ему, чтобы он держался, блядь, подальше от моих дел.

Я был доволен, что достучался до неё, и добавил немного масла в огонь.

— Это не моё дело, но у этого парня есть сок. Я никто, как ты и сказала. Но у этого парня есть средства, чтобы тебя засудили.

Её глаза закрылись на мгновение, и, слава богу, я не видел, что бы там ни было.

Она вернулась, сказала:

— Я ухожу.

Я уставился на неё, она казалась почти обычной.

Затем:

— Держись, блядь, подальше от меня, Тейлор, и, кто знает, может, я потеряю к тебе интерес.

Я выдержал её взгляд:

— Вот в чём загвоздка, девочка. Я не имею ни малейшего намерения терять к тебе интерес. В самом деле, следующей я собираюсь поболтать с твоим братом. И я знаю, где ты живёшь, ты это знала?

Её рука поднялась, и только с огромным контролем она опустила её.

— Спи чутко, Тейлор. Когда-нибудь я буду над твоей постелью, ты проснёшься и услышишь, как зажигается спичка.

Я сохранил нейтральное выражение, сказал:

— Буду ждать тебя. Может быть, даже покажу тебе ирландскую версию креста.

Она не поняла, ей нужно было знать, почти плюнула:

— Какого чёрта это значит?

— О, очень похоже на то, что ты сделала с парнем, с одним отличием.

Она вскинула глаза в пренебрежительном жесте, спросила:

— И в чём бы это?

— Больше гвоздей.

И она исчезла, как какой-то призрак, который на самом деле не принадлежит дневным часам.