Перейду этот мост, когда подойду к нему.

Я пошёл на кладбище, чувствуя себя таким виноватым, что не пришёл на похороны Коди. И что принести?

Немного поздно для цветов, и он не был любителем цветов. Он был без ума от группы Franz Ferdinand, поэтому я купил один из их компакт-дисков, а продавец в музыкальном магазине сказал мне:

— Они уже не в форме.

Типа я спрашивал.

Я хотел добавить: «Коди — тоже».

Шёл дождь. Кладбищам, я думаю, по статуту полагается дождь. Пока я шёл среди крестов мёртвых, я очень старался не читать надписи. Я нёс на себе достаточно покойных, чтобы обеспечить монастырь непрерывной молитвой. Удивительно, что мы всё ещё единственное место захоронения с протестантской и католической сторонами.

На Севере задавались вопросом, почему мирный процесс снова в клочья, а здесь даже мёртвые были разделены.

Я нашёл могилу в течение пяти минут, маленький временный маркер, просто с именем Коди и датой смерти. Вам не разрешают устанавливать надгробие в течение года. Почему? Типа, ты передумаешь и скажешь: «Я немного подумал и решил не заморачиваться с памятником»?

Участок был настоящим бунтом цветов, миниатюрных статуэток всех святых в календаре, крошечных мягких игрушек — уже изрядно промокших под дождём — и фотография Коди в рамке. Она была не похожа на него, и я был почти рад. Это была постановочная фотография, а вы никогда не застали бы его неподвижным достаточно долго для такого формального штудирования. Я никогда не знаю этикета могил. Ты преклоняешь колени, молишься, выглядишь уныло — что входит в сделку?

Я опустился на колени.

Блядь.

Мои штаны черпали грязь и траву — будет проблемой чистить — я положил компакт-диск в изголовье и сказал:

— Ты мог бы быть претендентом.

Сказал это с американским акцентом — он его очень любил. Я думаю, я имел это в виду, хотя, как лучшие молитвы, это звучало пусто в основе. Не слова, они были хороши, а просто фальшиво.

Я поднялся на ноги, моё колено болело, и услышал:

— Мистер Тейлор.

Я повернулся и встретился с матерью Коди. Я видел её только один раз, когда её муж плюнул мне в лицо. Она была одета в тяжёлое чёрное пальто, такое же тёмное, как тени под её глазами. Я кивнул, по-настоящему потеряв дар речи.

Она посмотрела на свёрток, который я оставил, и я сказал:

— Компакт-диск.

Чувствуя себя не просто жалким, а смешным.

Она кивнула:

— Он любил музыку.

Может ли голос быть усталым, изношенным?

Её — да.

Она протянула руку, и я вздрогнул, ожидая удара. Она нежно коснулась моего рукава и сказала:

— Он так восхищался вами.

О Боже.

Мне нужно было это сказать, как бы жалко это ни звучало:

— Мне так ужасно жаль.

Она смотрела на его фотографию, в её глазах была вся скорбь, которую вы когда-либо видели.

— Когда теряешь ребёнка, жизнь теряет всякий смысл, — сказала она.

Прежде чем я успел произнести какую-то ужасную банальность, она добавила:

— Вы человек, вокруг которого течёт потеря.

И в ужасный момент я подумал, что не сдержусь.

— Я не ненавижу вас, мистер Тейлор, — добавила она. — Вы дали нашему Коди настоящее чувство цели на короткое время.

Мне хотелось сказать «спасибо», но у меня пропал голос.

Она продолжила:

— Если бы я ещё молилась, я даже попыталась бы помолиться за вас. Но, как и я, вы, думаю, уже вне божественной помощи.

Меня много раз проклинали эксперты, но мало чьи слова так не проклинали меня, как эти. Это был тихий тон чистой убеждённости.

— Пожалуйста, уходите. Я хочу побыть одна с моим мальчиком.

Когда я уходил, я сказал себе:

— Мертвец в пути.

Я встретился с Ридж в отеле «Джурис» в конце Куэй-стрит. Там была кофейня, которая гордилась своим классом. Игра была такая, и я не знаю, не думаю, что покупка кофе наделяет тебя классом, сколько бы ты ни заплатил за эту херню, но что я, чёрт возьми, знаю. Я заказал двойной эспрессо, но кофемашина сломалась, поэтому я взял диетическую колу.

Ридж пришла, выглядела более собранной, чем в последнее время. На ней была кожаная куртка, короткая бомбер, и юбка\!

Я уставился на её ноги, и она посмотрела на меня тем самым взглядом.

— Что? — сказал я. — Ты постоянно носишь джинсы, мне просто интересно, что ты прячешь.

Она злилась, но, будучи женщиной, также была любопытна.

— И…? — спросила она.

Быть с ней вежливым всегда было чревато, поэтому я ответил:

— Я видел и хуже.

Она уставилась на мой слуховой аппарат и мои покрытые синяками руки.

— Это новый образ? Ты что, ждёшь, когда сделают очередной ремейк Рокки?

Я нахмурился:

— Ты шутишь, пьёшь по утрам — думаешь, у тебя самой кризис среднего возраста?

Я отдал ей материалы, которые Киган прислал из Лондона, и рассказал о своей встрече с Гейл. Затем я спросил:

— Когда они их арестуют?

Она отвела взгляд, не ответила, и меня накрыла волна неверия.

— У тебя есть всё необходимое, скажи мне, что они собираются что-то с этим делать.

Она глубоко вздохнула.

— Всё косвенно, нет вещественных доказательств, и считается, что эта английская семья понесла потерю в Ирландии; обвинить их в этих ужасных преступлениях без улик — это нанесёт ущерб туристическому бизнесу, повлияет на отношения между нами и Великобританией и…

Я остановил её:

— Да, я знаю, как это работает, но, ради бога\!

У меня не было слов, чтобы выразить своё разочарование. Конечно, система, как говорят американцы, отстой, но, Господи Всемогущий, после того как я передал ей всё дело на блюдечке с голубой каёмочкой, она должна что-то сделать.

Я ударил себя по лбу в ярости. Мне хотелось кричать.

— Я буквально передаю тебе всё дело подписанным, раскрытым и доставленным, и что — ничего?

Её лицо отражало моё смятение, и я понял, что винить её бесполезно. Я попытался позволить ярости сгореть. Всю свою жизнь, прости меня Господи и с извинениями перед Эоином Хитоном, я бил не ту собаку.

Я пробормотал:

— Ах, блядь… всё к хуям.

— Мы будем внимательно следить. Официальная линия — отрицание того, что были найдены какие-либо новые зацепки.

Господи, я устал.

— Ты когда-нибудь слышал о Клоде Кокберне? — спросил я.

— О ком?

— Он сказал: «Никогда ничему не верь, пока это не будет официально опровергнуто».

Мне нужно было спросить.

— Тесты, твои… эм… переживания о твоём… эм… здоровье. Что-нибудь известно?

Её позабавило моё нежелание произносить слово грудь, и мне было приятно видеть её улыбку.

— Мне сделали биопсию — не самое приятное испытание — и заверили, что скоро будут результаты.

Она волновалась, добавила:

— Но ты, Джек, не делай ничего безрассудного, ладно?

Я оглядел «Джурис»:

— Я? Нет, я буду вести себя с классом.

На улице я с досады пнул стену, и проходивший мимо парень заметил:

— В лотерею не выиграл, а?

Город комедиантов, блядь.

Через три дня склад Кинга сгорел дотла. Гарда пришли за мной до полудня, двое в форме, в новых мундирах и, конечно же, с обычными толстыми подошвами. Соответствовали выражению их глаз.

Первый, постарше, сказал:

— Суперинтендант хотел бы поговорить.

Второй выглядел так, будто хотел меня отмудохать.

Когда я садился в полицейскую машину, я спросил у старшего:

— Что гложет твоего напарника?

Он пожал плечами:

— Ты ему не нравишься.

Я посмотрел на парня, ему было около тридцати, полного желчи и злобы, новая порода, наверное, посещал колледж по вечерам.

— Он меня даже не знает, — сказал я.

Парень усмехнулся:

— Хуже — он знает о тебе.

Я обратился к молодому волку:

— Не хочешь сказать, зачем вы меня везёте?

Он был комком подавленной ярости и сказал:

— Закрой свой рот.

Это ирландская версия прав Миранды.

Меня привезли прямо в офис Клэнси, главного босса, суперинтенданта. Мой лучший друг когда-то, мы были вместе в патруле, постигали азы полицейской работы. А затем моё увольнение, моё падение в унитаз. А он — он поднимался по карьерной лестнице, медленно и верно. Он был из Роскоммона, они умеют играть в игру, и мало кто умел играть в неё так, как он. С годами наши отношения превратились в откровенную войну. Он время от времени притаскивал меня, пытался если не нейтрализовать, то хотя бы запугать.

Он сидел за массивным столом, в парадной форме, награды на груди — целый бунт дурного вкуса. Его лицо осунулось, глубокие морщины были вырезаны на каждом доступном клочке кожи. Наверное, у игры есть своя цена. Он не поднимал глаз от кипы бумаг на столе мгновение, затем захлопнул папку, взглянул на меня и сказал:

— Тимминс, можете идти.

Это был старший Гарда. А молодому волку он сказал:

— А ты посидишь с мистером Тейлором и мной.

Клэнси указал на жёсткий стул перед собой и велел мне сесть.

Я сел.

Молодой волк встал позади меня.

Я ждал.

Клэнси откинулся в кресле, сказал:

— Ты снова заварил кашу.

— Мне нужно чуть больше информации, — сказал я.

Между ним и молодым парнем пробежал взгляд, и я понял, кто новый палач — молодой парень, который, очевидно, меня не любил. Всегда есть такой, парень, который сделает грязную работу, робот, выполняющий приказы.

— Мистер Кинг, видный бизнесмен, столп общества, его склад сгорел дотла, и это не был несчастный случай, — сказал Клэнси.

Я сделал вид, что обдумываю это, затем спросил:

— Дай угадаю, он член гольф-клуба, один из твоих приятелей?

Я почувствовал, как молодой волк позади меня зашевелился, но удержался от желания обернуться.

Клэнси проигнорировал это, продолжил.

— Несколько дней назад его посетил чиновник Департамента здравоохранения, человек, который поразительно похож на тебя и делает завуалированные угрозы. А до этого какой-то алкаш, опозоренный бывший Гарда, тоже делал похожие угрозы. Что общего у этих двоих — дикая теория о том, что мистер Кинг начиняет свой товар собачьими частями.

Парень позади меня загоготал — нет другого описания.

Клэнси ждал моего ответа, но я просто смотрел на него.

Затем он спросил:

— Ты теперь что, сыщик для животных? Тебе мало того, что ты убил ребёнка, стал причиной смерти невинного молодого человека, теперь ты преследуешь добропорядочных граждан?

Я заставил себя пропустить эти замечания мимо ушей и спросил:

— Я под арестом?

Он встал.

— Мы связались с Департаментом здравоохранения, и если они захотят предъявить обвинения, мы будем рады услужить. А пока — совет на будущее: держись, блядь, подальше от дел Гарда. Хочешь что-то расследовать — почему бы не найти того, кто стрелял в молодого человека, за которым ты был ответственен?

Мне пришлось стиснуть зубы:

— О, я найду.

Он обошёл стол и наклонился совсем близко. Его одеколон был дорогим, если не подавляющим.

— Мы уже нашли, и знаешь что? Сюрприз, сюрприз — это мать той маленькой девочки, которую ты убил.

Я попытался не показывать своего удивления:

— Ну и что, вы её арестовали?

Он выпрямился, стряхнул с плеч какой-то пух.

— Как только найдём её. Но дело в том, мы надеемся, что она предпримет ещё одну попытку, и мы поймаем её с поличным, после того как она совершит… грязное дело.

И он ушёл.

Прежде чем я успел встать и уйти, молодой парень ударил меня по уху с огромной силой — удар сбил меня со стула и выбил мой наушник. Он опустил свою пятку на него, раздавил, затем нагнулся и заорал:

— Слышишь меня, мудак? Держись, блядь, подальше от дел Гарда.

Я слышал его.