— Отец! — Второй крик, вырвавшийся из глотки Жреца, остановился в воздухе. Кровь, перемешиваясь со Скверной, вытекала из многочисленных ран и царапин, которыми Астарот щедро одарил Осквернённого. Но вместо того, чтобы капать с ног, висящих в полумерте над землёй, или с локтей, которыми Жрец отбивал удары Астарота, эта отвратительная субстанция ползла вверх, к распахнувшемуся над головой Жреца оку.

Это было страшное зрелище. Само существование подобного было плевком в лицо этого мира и оскорблением законов пространства. Отвратительные разрывы служили границами ужасающего зрелища, от их краёв исходила болезненная пульсация, а на гальку срывались прозрачные капли. Тяжело было понять, что это, но от каждой капли камни взрывались десятками мелких осколков.

В овал поместился всего лишь глаз. Всего один глаз потустороннего существа, которое хотело выйти в этот мир целиком и уже даже подготовило себе канал выхода. Искорёженный вертикальный зрачок размером с голову Жреца лениво оглядел остановившееся сражение.

От этого взгляда перемешивалось всё внутри, от этого взгляда рушились ментальные стены, сохраняющие сознание в целости и сохранности от воздействия окружающего мира, от этого взгляда снова открывались залеченные магией раны, от этого взгляда можно было сойти с ума. Повезло только Лире: она стояла в стороне от Жреца, так что на неё «Отец» посмотреть не мог.

Он питался страданиями, которые вызывал у тех, на кого Он смотрел. Ему доставляло удовольствие видеть, сколько крови из-за него проливается. От Озера донеслось ритуальное пение сотен Душ, из которых Отец собирал себе проход, и вода вспенилась. Волны, до этого успокоившиеся, разыгрались вновь, начав с утроенной силой биться о берег.

Жрец дрожал. То, что он делал, стоило ему невероятных усилий… хотя, чего тут лукавить? Это стоило ему жизни и целостности того, что ещё осталось от его прогнившей Души. Он так и остался с открытым ртом, и теперь засасывал воздух, как будто он мог хоть незначительно ослабить страдания, которые он испытывал, поддерживая открытой дыру для своего Отца.

Под взглядом сочащегося Скверной глаза с тела Пруфласа упали осенними листьями все заклинания, расстегнулся ошейник хлыста, снова начали двигаться руки, прошло некое подобие сотрясения, которое он заработал, врезавшись в Убийцу. Но это не помогло демону, ведь он всё равно оставался пригвождён к мечту самим фактом присутствия рядом с ним проявления Отца.

Тёмные воины Ниакры в страхе закрыли лица руками, бросив оружие. В глубине вертикального зрачка каждый видел свой самый ужасный страх, грозивший самым варварским и бесцеремонным образом сожрать рассудок того, кто осмелится глядеть на него дольше нескольких секунд. Выдержка одного из лучших отрядов Тёмных пасовала перед проявлением древней твари, колени выдавали завладевший их сознаниями страх. Оружие, про которое все забыли, смыло нахлынувшей волной.

Сама Гончая Тьмы выдержала противостояние с Оком, заручившись поддержкой стоящих вокруг воинов. Да, они боялись и не смели поднять глаз, но их страх спровоцировал некоторые плетения, вшитые в её боевые одежды, и по телу каждые несколько секунд пробегала волна лечения, устраняя последствия битвы взглядов. Под её ладонями ночная тьма стала чуть светлее: работа плетений требовала постоянной подпитки Материей Тьмы, которой, к счастью, в этом искусственном мраке было предостаточно.

Аккуратная диадема с россыпью мелких фиолетовых кристаллов отбрасывала во все стороны разноцветные блики: артефакт перегонял через себя Материю, обрабатывая её, очищая и пуская по Матерчатым каналам для укрепления ментального щита, защищающего от Отца. Некоторые кристаллы лопнули, но таких было недостаточно, чтобы полностью вывести слугу Госпожи из строя. Она мужественно держалась, единственная из всех, кто был на побережье, пусть и прибегнув к помощи артефактов.

Только залеченные кровоточащие порезы на теле Астарота снова раскрылись, стоило Отцу мазнуть по ним взглядом. Демон вспыхнул злобой, но даже он не смог сопротивляться прямому взгляду ужасного глаза. Его тело немело, и, сколько бы он ни двигал пальцами в надежде сохранить им подвижность, паралич за ними всё равно приходил.

Шианхут, до этого пригвождённый к земле очередным останавливающим заклинанием Жреца, сейчас съёжился под слоем чёрной брони, потому что Отец переместил свой взгляд на него. Иссушённый изо всех сил потянул голову в сторону, и пространство вокруг его шеи задрожало, покрылось рябью… И словно на пару мгновений сложилось в тонкую многопалую руку, бесцеремонно развернувшую голову Шиана так, чтобы он смотрел прямо в центр ока.

Аспер, связанный со своим слугой, ощутил волну страданий. Маг, ещё не удостоенный внимания Отца, получил представление о том, что Он делал с сознаниями своих жертв. Череп закололо изнутри, глаза сами собой заслезились, и Аспер, закашлявшись, плюнул на гальку кровью. Зря он это сделал, потому что Отец решил посмотреть на того, кто посмел двинуться.

По всем слоям восприятия ударила огненная волна, тут же засыпанная снегом и льдом. Мышцы сжались, колени подогнулись, и он остался висеть в воздухе, потому что ему не разрешили падать. Все мысли перетекали в страх за свою жизнь, который бурной рекой, неустанно меняющей своё течение, втекало в озеро… нет, в Озеро. И Он говорил через Озеро, Аспер вдруг услышал в этих волнах чей-то дикий шёпот, каждое слово которого, несмотря на то что произносилось на давно мёртвом языке, — и откуда он это знал? — впивалось в голову зазубренным тупым крюком.

Он хотел взвыть, но понял, что его голосовые связки решили ему больше не подчиняться. Отец говорил через него, Он выбрал его! Нет? Нет, они все говорили на Его языке, они все кричали в пустоту Его священное писание! Они…

Тело прорезала острая, разрывающая остатки мыслей боль, и голоса, окружившие полёт мыслей Астерота, пропали, захлебнувшись в собственных криках. Дождь, поливающий за барьером, обернулся слезами, но почему?

Отец предвидел то, что Его око просуществует в реальности недолго. Отец видел, как Он уйдёт: Астарот, устоявший перед Его волей, соберёт свои силы в единый ударный кулак. Отец сделал то, что было в Его силах, чтобы его остановить: забрал у пальцев возможность движения, чтобы кулака не случилось, но видения — очень ненадёжная вещь, как и вся магия предвидения.

Роль кулака сыграла трость. Астарот оттолкнулся сохранившей остатки подвижности ногой и начал заваливаться на спину, но через абсолютно незначительный для Отца промежуток времени за спиной Демона из воздуха проступили два перепончатых крыла. Тонких и ненадёжных, но на то, чтобы полететь в другую сторону, их хватило.

Несколько громких хлопков, и Демон устремляется уже не назад, а вперёд, и тогда же из его ладони вылетает трость. Артефакт меняется сам по себе, истончая навершие так, чтобы оно могло пройти через узкое пространство между парализованными пальцами, и летит в око. И врезается.

Это было больно. Это было громко. Это было даже по-своему красиво: напитанный магией артефакт вонзается в тонкую плёнку, огораживающую реальность от того, что находится за ней, и протыкает её. Она лопается подобно пузырю, испуская в разные стороны разлетающиеся веерами капли, и мир вздрагивает от облегчения. Отец пытается удержаться, глаз отлетает назад, а перед ним вылезают щупальца и ужасные покрытые вздувшейся кожей конечности, они цепляются за гальку и воздух, один хитиновый щуп и вовсе хватает за руку Жреца, сбивая его.

Границы овала тут же трескаются, и вновь образовавшейся плёнке, которой мир хочет защитить своих жителей, идут трещины. Отец пытается втянуть щупальца обратно, но не успевает: преграда со звоном взрывается, и разрыв реальности зарастает. Последняя ядовитая капля падает Жрецу на правую руку, вспарывая кожу, и, стекая по закалённой магией кости, срывает с неё наросты. Добравшись до ладони с пентаграммой, Осквернённый гной с шипением въедается в её края, и, пока все присутствующие приходят в себя после взгляда Отца, добирается до её центра. Всего один удар поражённого Скверной сердца, и метка пропадает, растворяясь в облаке жёлтого дыма.

Пруфлас дёрнулся, будто ужаленный, и повернулся к Жрецу, чем тут же воспользовался один из Тёмных: достав из сапога небольшой кинжал, он дотянулся им до голени демона. Магическая сталь неожиданно легко и быстро прошла через броню и погрузилась в ногу.

Тут уже опомнилась Ниакра. Галька под Пруфласом разъехалась, а потом собралась снова и застыла, намертво заключив в себе ноги предателя. Демон попробовал выскочить, размахивая кинжалами налево и направо, но у него не получилось. Тёмные окружили его, и только мелькающие то тут, то там лезвия не давали им подойти ближе. Впрочем, и с этим разобралась посланница Госпожи: сформировала иглы, подобные тем, что делал Аспер, и воткнула их в уже пробитые дыры в броне демона. Эффект оказался слабее, — конечно, ведь она не вложила в атаку эмоций, — но его хватило.

Демон, вскрикнув, упал, и в ту же секунду рядом с ним оказались четверо воинов Тьмы, вооружённых небольшими кинжалами. Эти были заострены с двух сторон, а не с одной, и имели небольшое лезвие за рукоятью, на котором красовался герб его семьи. Все четверо опустились на корточки и резким движением сделали перед ладонями и на икрах по порезу.

Из ран не спешила вытекать кровь, но её и не требовалось: пальцы разжались, ноги, итак чудом не сломанные, дёрнулись, вылетая из гальки, и упали на камни. Пруфлас змеёй извивался, пытаясь уползти, но зачарованные ножи оказались весьма качественными: заклинания, заложенные в них, смогли пробить защиту демона. Руки парализовала магия Ниакры, мышцы ладоней и колен застыли от чар оружия Тёмных.

Гончая Тьмы подошла к Пруфласу поближе и раскрыла над ним руки. От кончиков пальцев к его телу потянулись мелкие нити, и, опускаясь на бьющееся в судорожных попытках побега тело, они оплетали его плечи, руки, ноги, переплетались меду собой, образуя прочный кокон.

— Госпожа будет судить тебя, выходец Инферно. — Сталь в её голосе могла бы стать прекрасным лезвием в очередном зачарованном ноже, но сейчас она была направлена на демона. — Пусть ты и не отсюда, но посмел нарушить множество законов, как моей Госпожи, так и всеобщих, и за это… Впрочем, узнаешь.

Диадема на её голове ярко вспыхнула, и во все стороны от Тёмной разбежались розово-фиолетовые полосы, ломаные и кружочки. Они бежали вперёд и вбок, складывались в круги, каждый из которых вращался в свою сторону, а те, в свою очередь, формировали на земле плетение. Наконец круги с щелчком остановились, сформировав необходимый узор. В его центре стояла над Пруфласом Ниакра, а по краям круга встали безмолвными стражами оставшиеся Тёмные.

— На суд Госпожи!

Голос Тёмной громыхнул отзвуками далёкого грома — гнева её Богини, — и каждый из бликов загорелся белёсым огнём. Пламя разгоралось пару секунд, затем резко поднялось, и побережье погрузилось в темноту.

— Глупцы, — со стороны Озера послышался хриплый голос, не принадлежавший никому из тех, кого Аспер знал раньше. Этот голос пугал самим фактом своего существования, пробирал до костей, заставлял Аспера, еле вставшего на ноги после атаки Отца, мелко дрожать и сильнее сжимать плечо Шианхута, чтобы не упасть снова. — Демон, глупый маленький демон… Ты правда думал, что, убив моего Жреца, всё закончишь?

По краям побережья из-под гальки вылетели светящиеся шары, разогнавшие колдовскую тьму. Они взлетели вверх и полетели к одной точке, над которой зависли, сконцентрировав в ней пучки ослепительно-белого света.

Прямо под ними стоял, перемазанный в своей и не только крови, Астарот. Человеческий облик слетел с него, как и нарядная одежда, уступив место его истинной сути: кровожадной покрытой желтоватым хитином твари, жаждущей сеять разрушения и боль. Его аристократичные длинные пальцы уменьшились, зато на них выросли толстенные когти, и на указательных пальцах сейчас болтались глазные яблоки того, кто недавно громко призывал Отца. Тело этого незадачливого оратора сейчас лежало под удлинившимися ступнями Астарота, вокруг которых пенилась, закипая, кровь с обломками грудной клетки.

Ноги с двумя сгибами были почти выпрямлены, придавая демону дополнительный мерт роста, а длинные по-своему красивые рога, ровно очерченными ветвями уходящие вверх, делали его ещё выше. На голове не было волос, зато более мелкие рожки формировали круг, очень похожий на корону, украшенную толстым шипом прямо над носом.

Утончённые черты лица, которые носил демон в своём человечьем обличье, в некотором виде сохранились и сейчас, пусть и были обезображены. Тонкий длинный подбородок выехал ещё сильнее вперёд, приобретя щетину из напоминающих небольшие рожки отростков, скулы были перепачканы в крови, как и некогда тонкие бледные губы, из-под которых сейчас выглядывали острые клыки. Аккуратный нос остался лишь небольшим выступом между глаз, горящих лучше магических прожекторов, направленных на демона. Два оранжево-красных огня отражали простейшие эмоции, испытываемые демоном: жажду разрушения и всепоглощающую кровавую ярость.

Астарот часто дышал, с подбородка на гальку капала кровь. Жрец под ним погиб жестокой смертью, но никого это, впрочем, не смущало: больше напрягало то, что очередной противник пока прятался в темноте, никак себя не выдавая.

— Покажись! — Демон зарычал, и рык разнёсся по побережью вместе с его эмоциями. Как будто на пару секунд даже стало теплее, словно с его словами ненадолго открылось окошко в Инферно.

— О, нет, маленькая хтоническая мразь, я не буду показывать своё лицо. Смею поспорить, что вы с ней, — огоньки, освещавшие Астарота, закружились, по спирали разлетаясь в разные стороны, — сами с собой разберётесь, узнав про твоё предательство, а я, так уж и быть, приду, когда вы будете готовы. — Полосы яркого света вновь рассекли темноту, выхватывая силуэты Тёмных, вставших в строй рядом с Ниакрой. Она была неприятно удивлена, вокруг неё в неравной битве дрались отвращение, ненависть и разочарование. Побеждала, конечно же, ненависть.

— О каком предательстве оно говорит, Астарот? — Громко спросила Ниакра, кивая своим подчинённым. Те, аккуратно прикасаясь пальцами к темноте, начали что-то колдовать. — Тебя убить сразу или сначала подождать объяснений?

— А ты сможешь, девчушка-на-побегушках? — Ядовито процедил демон, нехотя убирая ноги из вскипячённой им тушки и ставя их на гальку. Он встряхнулся и посмотрел на Ниакру, выгнув спину и чуть ли не зашипев: — Силёнок-то хватит?

— Так это правда, да? — Ниакра даже как будто обиделась, судя по встрепенувшимся за спиной эмоциям. По ним тягучим вареньем начала разливаться та самая обида, отравляя её чувства. — Это всё было игрой ради каких-то твоих целей, да?

— Ты удивительно проницательна, душенька. Только раньше тебе это не помогло, когда ты…

— Остановись, пока не поздно! — Женщина вскинула руки, будто пытаясь защититься от его слов.

— Пока я не рассказал, как тебе было со мной хорошо, моя маленькая грешница? А, точно, ты же не такая, тебе же только изысканные ухаживания и аристократов-ухолизов подавай, как я мог забыть… — Демон ещё сильнее оскалился. С каждым его словом он делал небольшой шажок к Тёмной, которая теперь уже смотрела на него с обидой, страхом и разочарованием. Ненависть схлынула, как будто её и не было, осталась только душевная боль.

— Заткни свой поганый рот, тварь! Не смей подходить ближе! — Её руки окутала Тьма, словно желающая помочь ей отомстить за раненую гордость, оттого бурлящая и то и дело срывающаяся с пальцев мелкими иголками.

— Ой, какие мы злые стали, узнав правду… А, или ты ещё не поняла? О, неужели тебя оказалось так легко поразить в самое твоё тёмное сердечко, что теперь…

— Хватит!

Стоящий перед ней Тёмный загнул указательный палец, и большое плетение, сформированное воинами, пришло в действие. В сторону Астарота полетели горящие магические снаряды, самих же Тёмных окутало Материей, залечивающей раны и складывающейся в новое оружие, а в центре строя стояла, игнорируя стекающие по щекам слёзы, Ниакра. Её взгляд не выражал никаких эмоций, но Аспер их всё равно прекрасно видел, пусть и не мог описать: разочарованная в любимом человеке, — ладно, уговорили, демоне, — женщина испытывала слишком многое, чтобы про это можно было говорить словами, и слишком сильны были её чувства, чтобы их можно было в принципе описать.

Единственное, что мог сказать Астерот — она его ненавидела и хотела прибить. Как, видимо, и сам демон хотел избавиться от ставшей ненужной игрушки.

— А ты, юный Император? Что же ты в стороне стоишь, не хочешь разве им помочь? А, и правда, чего их трогать — сами разберутся. Теперь слушай меня…