Дождь то стихал, то набирал силу, а он висел в воздухе, омываемый проклятыми каплями, и не чувствовал воду, стекающую по покрывшейся чешуёй ладони. Он ощущал только то, что она с собой несла — власть, возмездие и первозданную чистоту. Они, причудливыми движениями смешиваясь на тонких и толстых чешуйках, поднимались от локтя к трём оставшимся пальцам. Четвёртый и пятый он отбросил на пути к становлению вестником перемен, глашатаем нового времени.

Кончики пальцев стали вершинами треугольника, сочетавшего в себе все три его благодетели. Удлинившийся большой палец обзавёлся парой дополнительных сгибов, из которых торчали кости прекрасным подобием бриллиантов на драгоценных кольцах. То, что некогда было средним, вместило в себя жажду мести за Отца, и это отразилось на раньше несовершенной плоти. Палец истончился, чешуя на нём ощерилась в разные стороны, скрывая под собой преобразившуюся ногтевую пластину, ставшую элегантной зазубренной короной, венчавшей воплощение мести. Мизинец сначала оторвался, не в силах удержать силу первозданной мощи, и ему пришлось отрастить новый. Он был не столько продолжением его физического тела, сколько новым отростком Души. Атакующим отростком, способным разрубать чужие заклинания.

На кончиках пальцев, чуть дрожа, горели разноцветные точки, между которыми плавными волнами перетекала энергия. Мизинец стал основой для треугольника, из которой бесконечно черпалась та самая энергия.

Левую его часть больше всего затронула воля Отца. Правая же получила свой подарок от демона, заключившего с Отцом договор: пропиталась силой пламени, бушующего в Инферно. Из-за этого в сознании постоянно боролись две части: эмоциональная, буйная сторона подговаривала сорваться и учинить ещё больший ужас в деревушке, но раз за разом оказывалась подавлена мертвенно спокойной Осквернённой стороной. Где-то между ними болталось ядро личности Жреца, почти полностью разбитое волей Отца и Его отпрыска.

В споре, происходящем каждые несколько секунд, стабильно побеждала Скверна, и во многом лишь это заставляло план Отца и дальше работать, удерживая Жреца под контролем. Демоническая сторона была слишком слаба, чтобы что-то противопоставить почти бессмертной сущности, а у Жреца и вовсе ничего не было кроме изредка просыпавшихся сомнений и раскаяния за содеянное.

Правая половина, изменённая Инфернальной Материей, бурлила огненной силой. Чешуя там была настолько горячей, что мгновенно испаряла проклятые капли, а пальцы, которых совершенно внезапно оказалось шесть, - Жрец и сам не помнил, когда там вырос ещё один, - оканчивались когтями, блестящими фиолетовым. Рука была уже не столько рукой, сколько химерой из плоти: кости растворились в мышцах, сделав руку крепче, а некоторые мышцы превратились в извращённые подобия суставов, позволявших конечности изгибаться почти в любом месте и так, как это будет угодно Жрецу. На ладони разгоралась пентаграмма - своебразная метка демона, подарившего Жрецу эту силу.

Из центра треугольника, зависшего перед левой рукой, вытекали невидимые нити, тянущиеся к телам тех, кто до дождя был жителями деревни. Из-под земли толчками пробивался чёткий ритм, в который идеально попадали стучащие по гальке капли, и под аккомпанемент природного оркестра Осквернённые изгибались в мерзком танце, выворачивали друг другу руки и ноги, наслаждаясь хрустом костей, которые тут же вставали на свои места, вырывали языки, кромсали на кусочки уши и разбрасывали вокруг — всё для того, чтобы немногие пленники, неподвластные воздействию дождя, больше боялись.

Глядя на них, Жрец не понимал, почему именно этим людям природа даровала устойчивость к Скверне. Их не получалось заразить дождём: даже когда их головы окунали в проклятую воду, даже когда её насильно заливали в им в рты, они оставались людьми. Но Отец знал о том, что такие существуют, и отвёл им отдельную роль.

Несмотря на то, что их что-то защищало от Скверны, они оставались обычными людьми. Они были до сих пор способны бояться, впадать в панику, ломаться от вида зверств, происходящих на их глазах. Их эмоции подпитывали их бывших друзей и родных, помогали Осквернителям ужиться в их телах, освоиться с новыми возможностями. Каждая Душа, вылетающая из уставшего терпеть такое тело, отправлялась в Озеро, прокладывая тропу для Отца. Страдания, которыми она пропитывалась в последние часы жизни, расстилались кровавой дорожкой по водному коридору.

Жрец чуть повернул ладонь, и вершина на мизинце под прямым углом посмотрела вниз, на Озеро. Тут же бушующая вода встрепенулась, и волны, проходившие под ним, начали закручиваться в пирамиду. Дойдя до его ног, они передали ему слова Отца. Приятный до дрожи голос, сминавший остальные мысли, успокаивающий враждующие осколки разума, разбавлявший монотонные звуки сумасшедшего танца, ворвался в тело, прошёлся настоящей бурей по каждой чешуйке, и, наконец, остановился в голове. Весь мир для него затих, оставив слова, отдающиеся в этой тишине глухим эхом.

Не трогай того, у кого два имени. Он есть наша оплата.

Жрец кивнул. А что ещё он мог сделать кроме подобострастного согласия с волей своего Отца? Конечно, ничего.

Пенящаяся чёрная вода, не прекращая кружиться, дошла до треугольника, и тот получил новую порцию энергетической подпитки. Нити, раньше прозрачные, окрасились фиолетовым, и Осквернённые на берегу ускорили свой танец в несколько раз. На глазах Жреца их забавы становились всё более и более жестокими, хотя и оставались простым дружеским баловством. Полетели в стороны пальцы, головы, глаза, но тут же на их местах вырастали из Скверны новые, пугающие нечеловеческим видом.

Пленники, которых оставалось уже от силы человек пятнадцать, казалось, тоже сошли с ума. Пятеро из них, видимо, окончательно лишились рассудка, и «из благих намерений» синхронно разорвали шеи сидящих рядом с ними людей. На гальку и их лица брызнула кровь, а ополоумевшие деревенские схлестнулись между собой за право лишить жизни оставшихся жертв.

Те, кто во всём этом ужасе ещё сохранил трезвость рассудка, уже не могли бояться, и потому Отец ждал, когда их убьют. Эти люди замолчали: перестали кричать, перестали страдать, перестали бояться, плакать, обниматься в попытках согреть своих родных. Они сидели и не двигались, без тени эмоций наблюдая за происходящим вокруг них. Наконец, один из сумасшедших умудрился разделаться со своими коллегами по безумию и оборвал жизни пленных.

В тот момент, когда последнее тело покинула Душа, Отец вернул «победителю» рассудок, и тот, оглядев плоды своих же стараний, взвыл. Ни один человек никогда так громко не кричал, как этот парень, перемазанный кровью, обмотанный чьими-то внутренностями, до сих пор сжимающий в левой руке чью-то ладонь. Он кричал не только телом, он кричал Душой, и Осквернённые приостановили танец, вслушиваясь в полную боли арию. Жрец не без удовольствия слушал, как от напряжения рвутся голосовые связки неожиданного солиста, как эти звуки переплетаются с остальной музыкой.

Наконец, парень начал затихать. Он отбросил в сторону чью-то руку, сорвал с себя «украшения», видимо, окончательно сойдя с ума, начал рвать на голове седые волосы. Он сорвал их все, вырвал ресницы, но не ощущал боли. Переломанными пальцами поднял с земли ладонь, похоже, передумав её выкидывать, и снова закричал. На этот раз уже только Душой, потому что голосовые связки свои функции исполнять отказались. Осквернённые, остановившись окончательно, начали тихо подпевать в силу своих изменённых речевых аппаратов, вместе с парнем скорбя об утрате чего-то глубоко личного.

Отец был доволен. Эмоции, которыми фонтанировал юный убийца, позволили почти до конца сформировать проход. Теперь, если всё было посчитано правильно, — а Отец не мог ошибиться в своём плане в силу своего совершенства и времени, которое он на него потратил, — коридор между темницей и реальным миром должен выдержать его мощь, а уж что случится потом… покажет время. Оно всегда всё знает лучше смертных.

Вместе с глубиной душевных страданий маленького убийцы всё большую силу приобретали толчки из-под земли. По воле Отца набирали мощь и волны, становящиеся всё больше и сильнее. Раньше они разбивались о прозрачную стену между Озером и побережьем, но безумие, учинённое парнем, позволило Отцу эту защиту сломать. Щит выдержал пару волн, потом как будто даже растерянно моргнул и пропал.

Следом за ним нахлынула самая большая волна, на какую Отец был способен, и накрыла всё. Под чернильной водой оказалось всё побережье: ударом воды сбило с ног Осквернённых, которые и не пытались уцепиться за землю, а смиренно принимали свою смерть; потоки жидкого мрака подхватывали изувеченные тела, разбросанную вокруг плоть, и уносили в Озеро, складывая из них расписные колонны, поддерживающие канал перехода. Осквернённых размазывало по пространственному коридору, становясь либо частью его стен, либо бесплотной стражей от других порождений Скверны. Некоторым особо везучим выпадала быстрая смерть — они растворялись в воле Отца, укрепляя его силу.

Водой не смыло только Жреца и сошедшего с ума парня. Глашатай перемен подлетел на прозрачных крыльях к пареньку, перебирающему пальцы чьей-то руки, и вслушался. Тот без устали твердил всего одно слово. Он повторял своё имя — единственное, что осталось в его встретившейся лицом к лицу с ужасом Скверны голове.

Жрец невольно присмотрелся к нему, и увидел, как сильно его поменяло происходящее на берегу. Он стоял абсолютно нагой, и можно было рассмотреть каждую из многочисленных трещин на его серой коже. К ней тут и там прилипли чьи-то волосы, присохла кровь, в глазах, раньше горящих жизнью и радостью его юных лет, теперь не осталось ничего, даже радужка приняла грязно-белый цвет. Зрачки подёрнулись блёклой пеленой, нос был переломан, хриплое дыхание вырывалось изо рта. Передних зубов у парня не осталось, вместо них торчали окровавленные обрубки, омываемые стекающими из уголков глаз на удивление чистыми слезами. Солёная вода смешивалась с прицепившейся к лицу грязью и стекала в рот, откуда, смешиваясь со слюной, стекала на чью-то ладонь. На макушке, там, где раньше у него были волосы, красовались полосы запёкшейся крови, на глаза нависала одинокая прядь абсолютно седых волос, каким-то чудом оставшаяся на своём месте.

Ноги парня были погружены в воду по самые колени, но он не замечал воли Отца, штурмующей его голову. Это удивляло Жреца, но даже его Отец не мог повлиять на потерявшего рассудок мальчугана: все его попытки разбивались об абсолютную плоскость сознания опустошённого паренька, а тот так и оставался стоять будто прикованный чёрной водой. С побелевших губ, пестревших кровавыми дырами, срывались слова.

Жрецу потребовалось прислушаться, чтобы разобрать то, что говорит поражённый безумием парень.

— Тулан… Тулан, Тулан, Ту-у-улик…