Уйти от шамана удалось только ближе к ночи. Астерот даже усмехнулся, проходя через узкий проходик: у него становится традицией перемещаться по деревне ночью…

Вект свалил пораньше, примерно в тот момент, когда Оскион только начинал свой рассказ про паломничество, а верная Убийца следовала рядом с магом, внимательно вглядываясь в каждую тень. На той улице, по которой они несколько часов назад шли, почти у каждого участка горели магические фонари. Интересная, конечно, метаморфоза вроде бы бедного района, но Астерота это сейчас не сильно интересовало.

Он стоял, дышал приятной ночной прохладой, а внутри радовался, точно маленький ребёнок. Нет, изначально было понятно, что магия не оставит его надолго, но такое неожиданное разрешение этой проблемы заставляло обычно суровое и немного хмурое лицо чуть посветлеть от неумелой улыбки. То, что шаман мог не только дать ему способность вновь пользоваться магией, но и снова разговаривать с Осколком, чувствовать его, казалось ему просто невероятной удачей.

И что, что для этого придётся какое-то время поунижаться, прикидываясь учеником юноши в три раза моложе него? Пустяки, ведь когда вернётся Материя, в синергии с тем, что Оск назвал «шаманизмом», Аспер сможет… Тут он продолжения мысли так и не смог придумать, но почему-то пробежала в его голове мысль, что с такими силами и с Дариусом можно будет что-то сделать.

Он не заметил, как, погружённый в свои мысли, куда-то побрёл. Убийца смотрела по сторонам, выискивая случайных прохожих или, быть может, совершенно не случайных последователей культа, а Астерот шёл вперёд, наслаждаясь темнотой, чистым деревенским воздухом и душевным отдыхом. Да, его совершенно точно не зря воскресили и отправили сюда.

Спокойный ход мыслей нарушило осознание того, что рапира еле заметно светится зелёным и как будто пульсирует. Аспер, не открывая глаз, прикрытых в порыве наслаждения сумраком, вынул её из ножен и с удивлением оглядел.

Рукоять была словно запачкана чем-то липким и когда-то тёплым, а сейчас — холодным и омерзительно не только пахнущим, но и шевелящимся, но лезвие оставалось кристально чистым. Ни скола не было на стали, ни какого-нибудь пятнышка, очерняющего одним своим присутствием это прекрасное оружие, ничего — словно оно за всё это время ни разу не столкнулось с чьей-нибудь сталью или костью.

По лезвию, легонько бликующему от ночного светила, пробегали бледно-зелёные сполохи. Они, зарождаясь в месте, где лезвие переходит в рукоять, преодолевали с ничтожно мелкой скоростью титанически большой для них путь длиною в целую рапиру и срывались с острой кромки, рассыпаясь во мраке ночи крошечными мерцающими пылинками.

Его ни на миг не смутил тот факт, что рапира была утеряна им в момент смерти. Он чувствовал её, держал её в руке — остальное было вторично.

Это словно… нет, это и был зов! Что-то уговаривало, тянуло, просило его продолжить случайно начатое движение и пойти вперёд. Перед закрытыми глазами начал вставать мир, такой, какой он был бы, стоило Асперу открыть глаза, разве что с одним исключением: здесь его ладонь сжимала самую что ни на есть настоящую, его родную рапиру.

Осознавая, что не так уж и много разумных могут общаться с ним через рапиру, Аспер сделал единственно верный вывод: это звал Осколок. Вероятно, после ритуала шамана ему стало легче достучаться, и теперь он хотел что-то показать…

Маг торопливо зашагал туда, куда стремились сбежать зеленоватые волны, и мир в его восприятии смазался. Куда-то словно пропали домишки, куда-то делись окружающие их с заботой и, быть может, даже аккуратностью построенные заборчики, растворялась в мареве дорога под ногами, уступая место траве. Пропадали и скрип магического фонаря на столбе, и осторожные шаги Убийцы, и чей-то громкий храп у открытого окна, терялись обеспокоенно кудахчущие курицы и опять сражающиеся за территорию (или за хозяев?) кошки. Вся деревня пасовала перед то ли мороком, то ли наваждением, то ли новой явью, так настойчиво стучащейся в сознание мага.

Каждый шаг, каждое соприкосновение обуви и земли рождало ворох мерцающих пылинок, которые, разлетаясь в разные стороны, съедали мир вокруг. Они впивались в самые сочные, самые яркие и наполненные людскими эмоциями кусочки своими остро заточенными зубками, ввинчивались между брёвен изб, между спящими в одной постели людьми, между замершими в мгновении матерями и детьми, воруя у Аспера окружающий мир.

Но он не видел в этом чего-то странного. Не видел или не замечал — не важно, потому что понимал, что так, наверное, для неподготовленных и работает портальная магия. Потому что каждый уничтоженный кусочек мира вокруг, каждый съеденный пылинками человек, каждый потерявшийся звук в итоге находили себе новое воплощение. Где-то появлялись деревья, храп, долетая до ушей, становился хрустом ветки под чьей-то ногой, а люди… Они просыпались, вставали, облачались в странные одежды и замирали с факелами.

Все, встающие с длинными посохами, полыхающими огнём, прятались под тёмно-серыми плащами. Они стелились по неровной земле, а капюшоны свисали на лица, полностью скрывая собою лица. Будь то женщина, мужчина или даже ребёнок — все, покидая свои дома в метафорической игре сознания, становились одной из множества одинаковых фигур. Во всей деревне, казалось, такого количества людей, к тому же настолько друг на друга похожих, не найти, но здесь они почему-то собрались. Хотя почему «почему-то»? Цель была ясна.

В два ровных ряда по обе стороны от Астерота стояли безликие факелоносцы. Линии были настолько чёткими, что появлялось ощущение не деревенского культового сборища, а самого настоящего городского шабаша. Люди стояли вплотную друг к другу, так, что языки пламени одного факела будто бы здоровались со стоящим напротив них.

Аспер оказался в самом начале процессии, а в её конце, через бесчисленное количество пляшущих во мраке огней, над людьми и их факелами возвышался чей-то головной убор. Большой скошенный треугольник, заканчивающийся чуть дальше затылка, из смотанных тёмной нитью небольших трубочек. Его поверхность, кажется, покрывали какие-то письмена, но с такого большого расстояния и с таким непостоянным освещением прочесть их было невозможно.

Не прозвучало ни одного приказа, но люди, до того стоявшие недвижно, в один миг шаркнули ногами по земле и расступились, не нарушая ровного строя. Теперь между ними был проход, в центре которого стоял Астерот. Или не стоял, потому что перенос ещё не завершился? Нет, кажется, что он всё-таки тут уже есть.

Выругавшись себе под нос, микропорталом бесшумно ушёл влево, за стоящих с факелами людей. Тут уже их почему-то высокие тела загораживали его от света факелов, и он, скрывшись за широкими однообразными плечами, почувствовал себя в безопасности. В темноте.

Послышались чьи-то шаги. Не столько даже Аспер их услышал, сколько почувствовал чьё-то приближение. Сначала далёкие, но с каждой секундой всё более громкие, и Астерот напрягся. Заметят? Нет? Одной Госпоже известно.

К ним двигался ровный круг людей. Человек шесть или семь, тоже до ужаса однотипные, но в отличие от своих коллег уже без балахонов, сгрудились вокруг мужчины, вальяжным шагом двигающегося между своими провожающими. С его надменного лица не сползала тонкая змеиная улыбка, левый уголок губ был слегка приподнят, острый, впивающийся в души взгляд бегал по факелоносцам, словно пытаясь найти в плаще хоть одного из них хоть какой-нибудь изъян. Не находил.

Провожатые были мужчинами лет тридцати, может, немного младше, в меру атлетичного телосложения. Лица были грубые, с широкими твёрдыми скулами, толстые надбровные дуги чуть ли не полностью играли роль верхнего века. Толстые, но прямые небольшие носы, массивные подбородки. Одеты мужчины были в одинаковые чёрные жилеты, не скрывающие ни широких рук, ни мощных грудных клеток. По всей площади кожи изгибались в нечеловеческом танце фиолетово-синие татуировки: листья, языки пламени, стебли растений и просто полосы. Рисунки то сходились, то расходились по-разному, становясь единственным знаком отличия между конвоирами.

Мужчина, идущий в центре, был гораздо уже них в плечах и тоньше в целом, но при этом шёл с высоко поднятой головой и прямой спиной. Его нисколько не напрягали идущие вокруг него всё-таки шестеро то ли охранников, то ли тюремщиков, словно здесь именно он был сильнее, а не они. Хотя, вероятно, так и было, ведь Аспер почувствовал именно его приближение.

Тонкая трость раскидывала встречающиеся на пути коренья и отталкивала небольшие булыжники, а аккуратная рука с немного отливающей желтизной кожей будто бы и не шевелилась. Процессия медленно двигалась мимо всё так же замерших безликих людей и уже приближалась к Асперу.

С другой стороны ощетинившегося пламенем людского коридора доносилось нетерпение, отвращение и страх. Эмоции, преодолевая такое расстояние, становились не такими чёткими, но их причину не только можно было уловить, но и просто-напросто догадаться. Ею был именно этот высокомерный желтокожий мужчина.

Резкий скрип заставил барабанные перепонки задрожать, а голову — заболеть. Тут же картинка перед глазами сменилась. Перекрасившийся в доли секунды эмоциональный фон сначала сбил не только эмпатическое восприятие, но и физическое. Мир смолк, почернел, исчезли запахи леса и ощущение травы под почему-то босыми ступнями, но лишь на мгновение. Потом он прозрел. Чёрный ночной лес стал местом кровавой баталии.

Трупы. Много трупов. Однообразные фигуры в балахонах, оказавшиеся лишь людьми с накладками на плечи, ноги, руки и торсы, валялись то тут, то там, кто с раскинутыми руками, кто с держащейся на нескольких канатах мышц головами. Тропу, на которой они стояли, обильно залили кровью, а рядом с их телами тонкими контурами бился на траве контролируемый магом огонь. Факела лежали рядом со своими бывшими хозяевами, и из них толчками выбивались всё новые и новые порции пламени.

Тропу заполнили крики людей, стоны ещё живых, но умирающих факелоносцев. Позади чернел лес, по нелепой случайности ставший мрачным свидетелем кровавой расправы. Он не помнил, кто на кого напал первым, но то, что сейчас видит, запомнит надолго.

В центре стоял он. Его окружили конвоиры, пытающиеся с ним совладать, вокруг него замерли синеватые молнии и фиолетовые щупальца, а он…

Он оказался демоном. Существом, лишь на несколько ударов сердца тогда принявшим чужой, а на деле являющимся порождением боли и порока. Трость торчала из глазницы одного из татуированных мужчин, лежащего на земле. Левая рука, покрывшись чешуёй, обзавелась когтями, с которых капала кровь, а правую руку окружил багровый туман. Его лицо, где вместо кожи проступал над костьми хитин, изогнулось в дёрганом оскале, небольшие янтарные глаза полыхали жаждой убийства и разрушения.

Ветер. Свист. Когти, вонзившиеся в шею. Раздвоенный язык, слизывающий с пальцев остатки крови. Падающий на траву охранник-конвоир, всего секунду назад окружённый защитным слоем голубоватых молний.

С той стороны, где раньше стоял человек в высоком головном уборе, сейчас во главе с ним же бежит небольшая группа людей. Все вооружены, у кого-то в ладонях колбочки с чёрной водой, у кого-то — с кристально-белой. Они кричат, угрожают, но слова, обращённые к демону, в ушах комкаются, превращаясь в непонятные последовательности совершенно случайных звуков.

Он вытягивает правую руку, и трое из десяти спотыкаются, падают, и один из них по неосторожности своим мечом рассекает в полёте руку рядом бегущему. Об остальных двоих спотыкаются ещё трое, и несколько колб с зачарованной водой разбиваются о так некстати подвернувшиеся камни.

Демон сгибает пальцы, и ближайшие к нему два человека замирают, хватаясь за сердце, и вздрагивают. Их ладони начинают стремительно заполняться кровью, они подносят их к глазам и с ужасом замечают на них ошмётки плоти, лёгких и сердца, и падают замертво.

Конвоиры, отойдя чуть в сторону, берутся за руки и выпускают в демона мощный голубой заряд, который он хватает окровавленными когтями левой руки и возвращает обратно. Молния попадает в голову стоящего в центре мужика, и увитое мышцами тело оседает на траву.

Правая рука вырывается вперёд, и ещё двое ополченцев просто падают, похоже, лишившись Душ. Увенчанный колпаком помогает остальным подняться, но их пронзают вырвавшиеся из-под земли шипы, и демон победно ухмыляется. Кожистые крылья на сгорбленной спине распрямляются, глаза вспыхивают янтарём, и он срывается с трупа, на котором стоял до той поры, и вытягивает обе когтистые руки в сторону оставшегося в одиночестве жреца, метя в глаза. Пара выживших охранников отправляет по снаряду в тонкие крылья, но они на удивление выдерживают.

Крик. Взрослый мужик кричит не хуже маленькой девчонки, картинка кровавой расправы двоится, троится, плывёт, кружится и возвращается обратно, а жрец не перестаёт кричать, глядя, как измазавшийся в крови демон с жёлтыми глазами уродует его тело. Огонь, до того полыхавший совсем слабо, вздымается с новой силой, и освещает происходящее на забытой Госпожой лесной тропе ритуальное действо.

Охранники умирают, не успев сдвинуться с места в сторону вошедшего во вкус демона. Он, не отрываясь от своей жертвы, убивает их одним кивком, в следующую секунду уже впиваясь в шею жреца. Его голосовые связки наконец расслабляются, оставляя после звенящего первородным страхом лишь звенящую тишину и хриплое бульканье.

Для жреца это конец. Изодранное, исцарапанное до самых костей, вывернутых и переломанных, тело демон бросает на траву и с отвращением топчется, вслушиваясь в хруст рёбер чутче, чем самый фанатичный слушатель внимает религиозному пророку. Он, омытый кровью, улыбается, и с губ капает вспенившаяся алая жижа. Жёлтые глаза горят мрачным удовлетворением и наслаждением пыткой.

Наконец, жрецу позволяют умереть. Его тело падает на землю, и Астерот всеми фибрами Души чувствует наслаждение, с которым тот принимает долгожданную смерть. Но мрачные глаза демона не предвещают ничего хорошего, и Астерота сковывает холод. Горящие желтизной зрачки смотрят прямо на него, и с неровного, искажённого кровожадным оскалом рта слетает тихая усмешка.

Он знал, что на него смотрят. Он знал, кто на него смотрит.

***

Омытый кровью лес пропадает, стоит открыть глаза. Кажется, что всё это просто привиделось, хочется, чтобы этого не было, слишком уж однозначными были фигуры героев этой баталии, и одновременно с этим приходит осознание, что его желаниям исполниться не суждено.

Астарот убьёт жреца. Сложно понять, почему, зато точно ясно, как.

Жрец — важная шишка в культе. Ритуальный деятель, мастер жертвоприношений, духовный лидер — кем бы он ни был, это был явно высокий пост, раз за ним шло столько людей. И все они в итоге окажутся мертвы.

Сколько людей падёт от жажды крови, которой почему-то решит поддаться Астарот? Почему демон сорвётся с цепи: чтобы покарать культистов, раскинувших свои сети чуть ли не по всей деревне, или по какой-то ещё причине?

И ведь не спросить напрямую, потому что «видение» доверенным источником информации не назовёшь, а про общение с Осколком он дал обещание не рассказывать.

Так и выходит, что со всеми проблемами ему, видимо, суждено разбираться самому… Ну, и с верными Иссушёнными, куда уж без них.