Когда Аспер вышел из злополучного дома, в деревне сгущались сумерки. Зрелище одновременно красивое, загадочное и опасное, потому что кто знает, что может здесь произойти?

Поэтому он вышел лишь когда вернулась Убийца, отправленная им на оперативную разведку. Благодаря ней Астерот знал, что большая часть горюющих по не до конца умершему Гритосу к этому моменту уже разошлась по домам, и перед крыльцом осталось лишь несколько человек. Братья, Тилесса и пьяный в стельку мужик. Парни ощетинились колким раздражением, а горюющий сын куда-то пропал.

Улица была пуста. Только где-то вдали, пока Астерот спускался по ступеням, вскрикнули сцепившиеся друг с другом кошки. Но быстро успокоились, стоило кому-то из жителей прикрикнуть на них из окна.

— Астерот! — Жена старосты, как только увидела Аспера, взволнованно подошла к нему и поправила сползшие с локтей перчатки и. — Не ранены? — Спросила и окинула быстрым взглядом. Увидев на одежде пыль, подняла встревоженный взгляд.

— Нет, — коротко бросил маг. — Не поделитесь, часто ли тут прощаются в присутствии некроманта?

— Что Вы такое говорите! — Тилесса поднесла ладони к лицу и отпрянула. Эмоциональный фон колыхнулся, за доли секунды сменяя спокойное состояние на отвращение, щедро смазанное страхом. — У нас… У нас и магов-то немного, откуда взяться… такому?

— Ну, откуда-то взялся, значит. Не станете же Вы говорить, что восстание мёртвых здесь — привычное дело?

— Но откуда? — Тилесса кинула невидящий взгляд на улицу, погружаясь в размышления. — Кроме Вас и Астарота больше никто не прибывал, а про способности остальных мне и так всё известно…

— Вы хотите сказать, что это я поднял мертвеца? И, получается, только для того, чтобы его убить? Мелочно и глупо.

— Нет, я не это имела в виду! Напротив…

— Перестаньте. — Устало поднял руку Астерот. — Лучше скажите, кто был на этом празднике жизни запевалой.

— Что? — Тилесса, казалось, не успела отследить резкую смену интереса Аспера, и удивлённо захлопала глазами. Но через пару секунд она вернула себе контроль над собой и продолжила невозмутимо, так, как говорила при их первой встрече. — Вы, должно быть, про нашего жреца. Омнитен — прекрасный, добрый и отзывчивый человек! Даже не думаю, и Вам не советую, что это мог быть он. Не смотрите на суровую фигуру: на деле для него и таркаса забить стоит немалых усилий! А чем он привлёк Ваше внимание? Песней?

— Мотив… жизнерадостный, — уклончиво кивнул Астерот, старательно обходя в голове воспоминания о заунывном напеве и собственном приглушённом временем горе. — Но больше интересует то, на что он способен. Если жрец, то, думаю, с Материей в ладах?

— Ну, тут-то, конечно, лучше уж к нему самому идти с такими вопросами, но могу сказать, что он часто разговаривает.

— А должен молчать?

— Я не об этом. Он общается с кем-то свыше, может даже, что, — она понизила голос, как будто собиралась сообщить великую тайну, и прошептала с придыханием: — с самой Госпожой! — И тут же выпрямилась, вернув себе спокойный вид. — Но об этом лучше узнать у него лично, думаю, с Вами он может об этом поговорить. Хотите, подскажу, где храм?

— Не стоит, мне надо спешить. Парни! — Аспер окликнул братьев, стоящих всё в той же колючей тишине, и они спешно подошли к магу. — Нам с вами на берег, на похороны. Вас, Тилесса, не позвали. — Ответил Аспер на невысказанный вопрос. Женщина нахмурилась, но о чём-то вспомнила, что было заметно по вспышке в её эмоциях, и кивнула.

— Они вас проводят, я же пойду. Мне надо ещё немного подышать. — Склонив на прощание голову, Тилесса развернулась и быстрым шагом пошла куда-то вглубь деревни. Вроде было не так уж и темно, но силуэт быстро растаял во мраке, не оставляя надежды её выследить.

— Пойдём? — Братья всё так же немо кивнули и взяли курс к побережью. Опять, опять эта мерзкая жижа…

***

Ночью было холодно. Резкий переход от дневной жары к мрачному почти что морозу ощущался слишком остро, заставляя Аспера кутаться в плащ.

Небо… было здесь особенно красивым. Оно было и далеко, и близко, казалось, протяни руку — коснёшься непроглядной черноты, испещрённой шрамами созвездий и одиноких звёзд. Белые, жёлтые, и совсем уж редкие красные точки выглядели на этом мрачном полотне столь же инородно, сколь выглядит чёрный кот под храмом Светлых. Они мигали и танцевали — свет то становился ярче, то мерк, сминаемый наступающей со всех сторон темнотой. Но каждый крохотный островок, пусть и не соединённый в созвездия, ни одного из которых Аспер не узнал, всё равно упорно отказывался теряться.

Со звёздами танцевал трепещущий огонь зажжённого жрецом факела. Огонь трещал и кидал под себя тусклые искры, быстро таящие на гальке. Он то затмевал своим светом звёзды, то, спасаясь от налетающего ветра, уходил в себя и прятался, уступая на короткий срок право освещать священное действо на берегу звёздам.

В том, что местные зовут Озером, не отражалось ничего: ни огонь, ни звёзды, ни слёзы сына, потерявшего отца, ни раздражение изуродованных жизнью внуков Гритоса, ни полное безразличие жреца, ни хаотичные всплески чувств непонятно как за ними дошедшего пьяницы. Аспер стоял дальше всех от воды, охраняемый с двух сторон братьями, и объяснял это для себя вполне просто: все эмоциональные волны, касающиеся абсолютно ровной глади, пропадали бесследно. Они не отражались, не проходили сквозь тонкую грань между жизнью и смертью, — воспоминания о воскрешении всплыли гноящейся язвой, — а пропадали. Жижа поглощала всё, от красоты мира вокруг до Душ стоящих рядом с ней людей.

На гальке всё в том же обшарпанном гробу лежало тело старика. Удивительно, но в темноте не только последнее пристанище убитого, но и сам труп выглядели лучше, темнота будто скрадывала все недостатки и неровности, оставляя лишь слабо освещённое мертвенно бледное гладкое лицо. Гритос улыбался, но выражение счастья больше напоминало мрачное торжество.

Он всё ещё был жив. Жрец так и не удосужился его упокоить: Аспер, слишком тесно общавшийся ещё недавно с нежитью, чувствовал исходящий от мертвеца отголосок нарушенной загробной жизни. Его Душа, вероятно, страдала от такого существования, но сейчас ему ничем нельзя было помочь. Он хотел бы пошевелиться, вцепиться в глотку некроманту и вернуть себе то, что у него украли, — заслуженную смерть, — но был бессилен, потому что должен был быть мёртв.

У самой кромки воды стоял, раскачиваясь, Жрец. Факел с самым, наверное, неровным и нестабильным огнём, которые только видел в своей жизни Астерот, раскачивался вместе с ним. Искры, даже летящие в мрачную воду, в последние секунды своего полёта резко меняли курс, будто сбегая от страшной участи.

Слова прощания уже были произнесены, и теперь оказались никому не нужны. Теперь должны были свершиться похороны, Гритоса должны были проводить в последний путь и предоставить забвению. Жрец вновь напевал мотив, на этот раз ещё проще, чем в той комнатке. Сначала следовал тихий, расширяющийся вдох, а потом три отрывистых выдоха. Если сначала он легонько мычал себе под нос, то сейчас перешёл на песнопение из вдохов и выдохов, хорошо различимых даже на расстоянии, что разделяло их с Астеротом.

Ритм начал набирать силу, а вместе с ней и скорость. Жрец перехватил факел и начал раскачиваться сильнее. Несколько томительно долгих секунд на раскачивание, замах — и резкий удар факелом о какую-то невидимую стену. Сноп искр, рассыпавшихся по пространству от места удара, так и остались висеть в воздухе. Это напоминало бы чудо, не увидь Астерот тонкие нити, связывающие каждую искорку с Озером: именно от этих нитей крошечные огоньки неистово тряслись, отбрасывая ломаные тени на гальку.

Удар, ещё, ещё и ещё. Дерево не сгорало, не пыталось разломиться от горящего на нём огня, а тот, в свою очередь, щедро разбрасывал замирающие над Озером искры. С каждым размахом и следующим за ним ударом над чёрной жижей всё чётче проступало некое подобие арки. Последний, пятый, заставил факел с громким треском разлететься пылью, но сформировал арку полностью.

Жрец, не прекращая ритуально напевать, подошёл к гробу и с силой взялся руками за бортик. Хрупкая конструкция должна была развалиться, но почему-то передумала и решила остаться целой. Он аккуратно дотащил грубо сколоченную коробку до пылающей арки и остановился, переводя дух.

К гробу в последний раз подошёл сын. Нет, не подошёл — подбежал, еле переставляя негнущиеся ноги, и упал на гальку рядом с изголовьем гроба. Ногами непокойник лежал к Озеру, видимо, чтоб не сбежал, а голова лежала подальше от воды. Мужичок дрожащими руками поправлял волосы мертвеца, трясущимися губами шептал какие-то слова на неизвестном Асперу диалекте, хотел заглянуть в закрытые глаза и на прощание поцеловать холодное тело, но что-то внутри сдерживало эти порывы, возможно, обычная человеческая брезгливость. Жрец стоял над ним, молча ожидая, пока сын наконец отпустит отца, но этот момент не наступил ни через две, ни через три, ни через пять минут.

Исчерпав лимиты своего терпения, жрец всё же приблизился к мужичку и сжал его плечи. Он не говорил, не смел нарушать повисшей тишины, нарушаемой лишь песней — долгий вдох, затем три выдоха, и раз, и два, и три… Рыбак понял всё сам. Взбрыкнул сначала, с кем не бывает, но потом самостоятельно встал и отошёл, давая жрецу возможность завершить свою работу.

Вдох, выдох, выдох, выдох. Вдох, выдох, выдох… и, наперекор ритму, стук.

Широкие ладони жреца Тьмы стукнулись о гроб, проталкивая его под арку. Дерево, проскальзывая под огнём, вело себя так, будто было глиной: доски сплавлялись в единое целое и тут же обжигались, надёжно замуровывая за собой живой труп. Простая мелодия, уже успевшая надоесть и стать фоновым шумом, сопровождала гроб на протяжении всего его пути сквозь огненную арку куда-то в даль.

Гроб, вместе с ним Гритос и всё, что было с ним связано, уплывали туда, где мрак ночного неба с почти растаявшими звёздами сливался с мраком абсолютно чёрной озёрной воды. От последнего пристанища старого рыбака в стороны расходились волны, а от его сына — тихие стоны и сбивчивый шёпот. К плачущему толстяку подошёл местный пропойца, непонятно откуда доставший бутылку, и начал успокаивать, а жрец всё продолжал молча и совершенно без эмоций смотреть на удаляющееся тело.

Теперь уже в песне жреца слышался не только его голос, вместе с ним словно пел кто-то ещё, и этот кто-то был не один. Нет, это были не братья и не сынишка, и даже не Астерот: Аспер чувствовал каких-то сущностей, собравшихся на берегу Озера, но не понимал, зачем они пришли. Неужели просто спеть?

Астерот смотрел на всё это действо и понимал, что внутри у него не происходит ничего. Словно он снова закостенел, ушёл от того, что случилось с ним в той комнате, и сейчас просто наблюдал за жрецом как за главным подозреваемым. Его не трогали ни страдания толстячка, ни песнопения…

Шумный всплеск, столб поднявшейся к звёздам воды, и гроб пропал.

— НЕТ! — Вскрикнул убитый горем сын, вырываясь из некрепких объятий пьянчуги. — НЕ УХОДИ!

Жрец только начал поворачивать голову, а Астерот — обдумывать происходящее, когда мужичок, вразвалку побежавший к Озеру, оказался у самой арки. Он тяжело дышал, такая быстрая пробежка явно оказалась для него не самым лёгким делом, но его самого это словно не волновало. Осматривать его через призму Дара было страшно: в нём бушевали настолько сильные эмоции, что их почуешь и без привлечения особых способностей. Горечь, достигшая безумного апогея, застилала не только его взор, но и восприятие Астерота.

Когда он добрался до арки, столкнулся с невидимой стеной. Словно нечто высшее не давало ему переступить тонкую грань между водой, остававшейся неподвижной и безучастной, и галькой, взрываемой рыбаком в судорожных попытках расширить проход.

— Стой, убогий! Ты умрёшь! — Зазвучал гулкий голос жреца. Совершенно пустой, такой же, как и он сам. Он поднял руку, и с неё сорвалось блеснувшее во мраке заклинание.

Зная ситуацию, можно было подумать, что это паралич, но эффект от колдовства оказался совершенно противоположным. Мужичок начал извиваться перед аркой с утроенным рвением, а из воды, — Аспер готов был поклясться, что ему не померещилось! Правда, лица братьев не исказила никакая реакция на происходящее, но они, должно быть, просто слишком устали. — медленно выплывал образ.

Даже зная старика всего несколько минут, Астерот узнал в формирующемся из обрывков теней и водных бликов силуэте Гритоса. Старикашка выглядел жалко: ещё более худой, чем при жизни, ещё более грустный и измученный, но от этого не переставал быть собой. Он медленно поднял руку и протянул рыбаку раскрытую ладонь.

Жрец сорвался с места с такой скоростью, что аж галька в разные стороны разлетелась, но мужичок этого не заметил. Он как заворожённый глядел на вставший перед ним образ, смотрел, как с его полупрозрачной сгорбленной спины стекает вода, обшаривал каждый кусочек водянистого тела, пытаясь найти изъян или несоответствие, но не находил. Для него это был Гритос, настоящий и, вероятно, живой, который звал своего любимого сына с собой.

Жрец налетел на мужичка, сбивая его с колен, и они пролетели около мерта, сцепившись друг с другом, словно соперничающие за территорию кошки.

— Отпусти! — Орал не своим голосом толстяк, размахивая руками из стороны в стороны. Жрец явно был более опытным драчуном и уворачивался от нелепых ударов. — Он там! Он зовёт меня!

— Никого! Там! Нет! — Жрец, пользуясь тем, что лежал на толстяке, схватил его за грудки и с силой ударил о гальку, вбивая первое слово ему в голову. Ещё два он дополнил пощёчинами.

— Есть! — Взвыл толстяк, хватая жреца за плечи и скидывая с себя. Тот, не ожидавший такой прыти, не успел среагировать и проехался лицом по камням, щедро смазывая их своей кровью. Мужик же, раньше казавшийся неповоротливым увальнем, встал, отряхнулся и посмотрел на сыновей. Братья испуганно отшатнулись, замерев за спиной Аспера. — А вы что?! Убийцы! — Презрительно сплюнул он. — Спрятались за городского, думая, что грехи свои замолите! Ну уж нет, я вам этого не…

Он не договорил, сбитый с ног мощной подсечкой жреца. Толстые, больше похожие на брёвна, ноги согнулись, и рыбак начал падать назад, прямо на сидящего на гальке Жреца. Тот вскинул руки, будто собирался оттолкнуть падающие на него килограммы, но вместо этого с ладоней сорвались две слабенькие ударные волны, похожие на те, которыми раньше пользовался Астерот, и траектория падения толстяка сместилась. Он грузно повалился на гальку, и жрец, не спеша обратно на него забираться, зашёл с другой стороны и схватился за голову. Резко подняв его подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.

— Сюда смотри, дурень! — Зло зашипел он. — Это морок, морок, слышишь?! Озеро впитало твои желания и даёт тебе то, что ты хочешь, но ценой будет твоя жизнь! Ты понимаешь меня, нет?!

Толстяк не отвечал. Из его глаз текли слёзы, блестящие в свете искрящейся арки, словно резной хрусталь. Нижняя челюсть мужичка дрожала, несмотря на крепкую ладонь, её сжимающую.

— Я тебя сейчас отпущу, а ты пообещай, что не будешь делать глупостей. Уговор? — Судорожный кивок, и хватка жреца медленно разжалась. Мужик приподнялся, с трудом сел, несколько секунд потратил на то, чтобы отдышаться. Жрец подошёл к нему и положил ладонь на голову, собираясь что-то сказать, но получил резкий удар затылком в пах и с криком упал.

А толстяк вскочил и побежал к грани между жизнью и смертью.

— Я согласен, согласен, согла-а-асен! — Вопил он, вприпрыжку приближаясь к воде. — Папа! — Он коснулся протянутой ладони, и с громким плеском упал в воду.

Аспер не знал, что думать и что делать. На берегу оставалось четверо: сам маг, двое братьев, замерших в недоумении и шоке, и сжавшийся от боли жрец, которому в этот момент было уже всё равно, жив толстяк или нет. Пропойца куда-то пропал, оставив после себя лишь бутылку, словно отметку, что он здесь всё-таки был.

К слову, толстяка в живых уже не было. Ни его, ни его тело не получалось разглядеть в погрузившемся в темноту после того, как погасла арка, Озере.