Лена начала подозревать, что во дворце происходит что-то странное, ещё за завтраком, когда две наложницы за соседним столом смотрели друг на друга с такой откровенной ненавистью, словно одна из них вчера лично сожгла родовое поместье второй вместе с фамильными драконами и запасами вина.

Причина выяснилась неожиданно быстро.

— Она взяла моё полотенце, — холодно произнесла темноволосая красавица в серебристом платье.

— Потому что моё исчезло, — не менее холодно ответила вторая.

— Его никто не трогал.

— Тогда почему оно оказалось у тебя?

— Потому что слуги перепутали комнаты.

— Уже третий раз за неделю.

— Потому что ты постоянно таскаешь мои вещи!

Лена медленно отложила чашку.

— Подождите. Вы сейчас серьёзно ругаетесь из-за полотенца?

Обе одновременно повернулись к ней с выражением оскорблённого достоинства людей, переживших страшное предательство.

— Это было эльфийское хлопковое полотенце, — сказала первая так, будто речь шла минимум о древнем артефакте империи.

— С золотой вышивкой, — добавила вторая с трагизмом человека, потерявшего смысл жизни.

Лена несколько секунд молча смотрела на них, потом очень спокойно спросила:

— А купить ещё полотенца вам религия запрещает?

За столом наступила такая тишина, словно она предложила устроить государственный переворот.

Потом одна из девушек осторожно произнесла:

— Но тогда… у всех будут одинаковые?

И вот тут Лена впервые почувствовала, что начинает понимать масштаб катастрофы.

Через полчаса она уже стояла посреди гарема, слушая абсолютно безумный поток информации, от которого у любого нормального человека началась бы мигрень.

Оказалось, что девушки месяцами воевали буквально за всё. За комнаты возле сада, потому что там «правильный свет для кожи». За зеркала, потому что «в северном крыле отражение делает лицо уставшим».

Они умудрялись устраивать полноценные конфликты практически из любого бытового вопроса, начиная от украшений и духов и заканчивая шкатулками, подушками и покрывалами, причём отдельным поводом для многодневной взаимной ненависти легко могло стать право первой идти в купальню, место возле окна, любимая скамейка у бассейна или даже конкретный ящик комода, который считался «более удобным», хотя Лена после тщательного осмотра так и не смогла понять, чем именно один кусок дерева принципиально отличается от другого.

И, судя по количеству взаимной ненависти, где-то между третьим и четвёртым покрывалом конфликт уже официально перешёл в формат многолетней кровной вражды.

— Подождите, — сказала Лена, массируя виски. — То есть у вас нет системы хранения?

Девушки переглянулись.

— Есть, — осторожно сказала одна.

— Какая?

— Мы запоминаем.

Лена закрыла глаза. Очень медленно вдохнула, потом выдохнула. И снова открыла глаза с выражением человека, который ещё не решил, начнёт он кричать прямо сейчас или сначала всё-таки попытается спасти цивилизацию.

— Нет, — произнесла она. — Это не система. Это стихийное бедствие.

Дворецкий, который всё это время стоял рядом с видом человека, давно смирившегося с человеческими страданиями, тихо кашлянул.

— Госпожа, гарем всегда так жил.

— То есть никто не видел ничего странного в том, что взрослые люди во дворце с золотыми потолками ежедневно устраивают конфликты из-за полотенец, халатов и пропавших серёжек, а поиск собственных вещей здесь уже напоминает отдельный вид национального спорта?

Дворецкий благоразумно решил не отвечать.

К вечеру Лена уже ходила по дворцу с листами пергамента, линейкой и таким выражением лица, будто собиралась организовать военную реформу.

Слуги нервничали. Наложницы наблюдали с подозрением.

Люциус вообще начал обходить её стороной после того, как случайно услышал фразу:

— Если я ещё раз увижу, как украшения сорока человек лежат в одной общей корзине по принципу «авось потом разберёмся», то клянусь, я лично организую вам такую систему учёта, что каждая серьга будет храниться по описи, под номером и, возможно, под охраной.

Через два часа Лена поняла, что в гареме отсутствуют шкафы в нормальном человеческом понимании.

Точнее, технически они были.

Но выглядело это так, будто мебель создавали люди, которые искренне ненавидели хранение вещей как концепцию.

В одном шкафу было восемь полок шириной с ладонь.

В другом — две гигантские секции без перегородок, где платья лежали общей горой, напоминающей последствия дворцового урагана.

В третьем вообще обнаружились декоративные резные голуби.

— Зачем здесь птицы? — спросила Лена.

Дворецкий посмотрел на шкаф.

— Для красоты.

— А вещи туда куда класть?

— Рядом с птицами.

Лена несколько секунд молча смотрела на него.

— Вы меня сейчас добить пытаетесь?

Она резко развернулась.

— Так. Мне нужна нормальная мебель.

Дворецкий побледнел.

— Госпожа… местные мастера делают мебель несколько месяцев.

— Нет, мы пойдём другим путём.

— Каким?

Лена посмотрела на него с нехорошим энтузиазмом человека, у которого внезапно появился план.

— Ты отправишься в ИКЕА.

— Куда?..

— В священное место, где люди за один день получают шкафы, коробки, корзины, полки, контейнеры и лёгкое психологическое расстройство от попытки собрать всё это самостоятельно.

Дворецкий моргнул.

Потом ещё раз.

— Простите… это государство?

— Хуже. Это магазин.

К утру половина дворца уже обсуждала загадочную ИКЕА так, будто речь шла о северном королевстве воинственных мебельщиков.

Один из стражников даже спросил у слуг:

— А правда, что там нужно самому собирать шкафы?

— Да.

— Варвары…

Через три дня дворецкий вернулся настолько морально уничтоженным, что Лена сначала решила, будто на караван напали разбойники.

Нет, на караван никто не нападал, разбойников по дороге не встретилось, драконов тоже, хотя после рассказа дворецкого Лена начала подозревать, что встреча с драконом была бы для психики значительно менее травмирующим событием.

Проблема заключалась исключительно в том, что Астэр побывал в ИКЕА.

Во двор он вошёл медленно, с лицом человека, который видел вещи, после которых уже невозможно оставаться прежним.

За ним двигались слуги, сгибающиеся под тяжёлыми коробками, причём количество этих коробок вызывало ощущение, будто дворецкий не покупал мебель, а готовился пережить осаду столицы.

Один слуга тащил длинные плоские панели и тихо бормотал молитву.

Второй смотрел в пустоту так, будто его душа осталась где-то между отделом кухонь и текстиля.

Третий вообще нёс пакет свечей, хотя никто до сих пор не понял, каким образом свечи оказались в списке покупок.

— Госпожа… — хрипло произнёс Астэр, останавливаясь посреди двора. — Это место проклято.

Лена даже не удивилась.

— Добро пожаловать в цивилизацию.

— Там невозможно выйти.

— Возможно.

— Нет, госпожа, вы не понимаете. Мы пытались. Сначала всё было нормально, потом нас провели через спальни, кухни, детские комнаты, какие-то искусственные гостиные, потом внезапно появились растения, затем снова кухни, потом свечи, потом опять кухни, и в какой-то момент я окончательно перестал понимать, покупаем ли мы мебель или участвуем в религиозном испытании.

Лена сочувственно кивнула.

— Классическая ИКЕА.

— У них нет окон.

— Чтобы люди теряли ощущение времени.

— У них стрелки на полу.

— Чтобы ты не сбежал раньше кассы.

— Мы шли четыре часа и снова оказались возле кухонь.

— Да, это тоже нормально.

— Нет, госпожа. Нормально — это когда у здания существует выход, а не только новые секции с подушками.

Один из слуг внезапно вмешался:

— А ещё там были маленькие комнаты.

— Какие именно?

— Комнаты, где уже всё расставлено. Маленькие столы. Маленькие кровати. Полки. Корзины. Кружки. Идеальная жизнь.

Он замолчал с таким выражением лица, будто до сих пор эмоционально не оправился.

— Хакон двадцать минут сидел в одном из этих уголков и говорил, что хочет там остаться, — мрачно сообщил другой слуга.

— Потому что там было спокойно! — немедленно огрызнулся Хакон, всё ещё прижимая к груди коробку с какими-то органайзерами. — Там всё помещалось! У них даже ложки лежали по разделителям!

— Он пытался вздремнуть на выставочной кровати, — добавил дворецкий.

— Я был морально истощён!

Люциус, наблюдавший эту сцену с огромным интересом, медленно подошёл ближе.

— И ради этого люди добровольно туда ездят?

Лена посмотрела на него долгим взглядом.

— Иногда несколько раз в год.

Дракон помолчал.

— Человечество всё-таки очень странный вид.

— Это ты ещё не видел их фрикадельки.

Дворецкий внезапно поднял голову.

— Кстати о еде! Госпожа, почему внутри мебельного магазина есть трактир?!

— Потому что голодный человек способен сопротивляться системе.

— А сытый — нет?

— А сытый уже купил три коробки для хранения, свечу с запахом можжевельника и плед, который ему не нужен.

Астэр несколько секунд потрясённо молчал.

— Они специально всё это делают…

— Конечно специально.

— Это чудовищно.

— Зато ты привёз шкафы?

Дворецкий обернулся на гору коробок, которая уже напоминала небольшую крепость.

— Госпожа, там инструкция из двадцати картинок, один ключ странной формы и шестьсот сорок два деревянных элемента, каждый из которых называется как северное божество.

— Значит, всё прошло успешно.

— Один шкаф называется "Эйяфьядлайёкюдль".

— Прекрасное имя.

— Это комод.

Лена похлопала его по плечу с искренним сочувствием человека, который однажды уже пытался собрать мебель в два часа ночи без инструкции и потом ещё неделю находил лишние болты.

— Ничего, Астэр. Сейчас вы немного отдохнёте, выпьете воды, а потом мы всей толпой будем собирать шкафы.

Дворецкий побледнел так быстро, словно только что услышал смертный приговор.

— Всей толпой?..

— Конечно. Это древняя традиция. Сначала все уверены, что там ничего сложного, потом начинают орать друг на друга, потом кто-то собирает дверцу вверх ногами, а в конце остаётся три лишних детали и коллективная ненависть к человечеству.

Люциус задумчиво посмотрел на коробки.

— Звучит как подготовка к войне.

— Нет, — мрачно сказала Лена. — Война психологически легче.

— Госпожа… — хрипло произнёс он, входя во двор. — Там невозможно выйти.

— В смысле?

— Мы шли четыре часа и снова оказались возле кухонь.

— Это нормально.

— Нет, госпожа. Нормально — это когда у здания есть выход.

За ним слуги тащили коробки.

Много коробок.

Очень много коробок.

Наложницы смотрели на происходящее так, словно во дворец завезли осадные машины.

— Что это? — осторожно спросила одна.

— Организация пространства, — мрачно ответила Лена.

Следующие два дня гарем переживал культурный шок.

Пожалуй, самым шокирующим для гарема оказалось даже не исчезновение скандалов, а тот факт, что вещи внезапно начали храниться именно там, где им положено находиться, а не по загадочным законам дворцового хаоса, понятным только безумцам, служанкам и, возможно, очень опытным археологам.

Платья больше не лежали огромными бесформенными кучами на креслах, сундуках и случайных диванах, где раньше каждая попытка найти нужный наряд превращалась в экспедицию с элементами рукопашного боя.

Теперь длинные шелковые платья висели отдельно, аккуратно распределённые по цветам и тканям, причём Лена лично настояла на том, чтобы тяжёлые расшитые наряды не мяли лёгкий шифон, после чего половина гарема несколько минут смотрела на неё так, будто она открыла тайное знание древних цивилизаций.

На полках появились коробки с подписями.

«Украшения».

«Ленты».

«Заколки».

«Перчатки».

«То, что Мирина опять забыла забрать».

Последняя коробка, кстати, очень быстро стала самой востребованной во дворце.

Обувь впервые за долгое время перестала храниться по принципу «где сняла — там и оставила», поэтому коридоры больше не выглядели так, будто по ним в панике эвакуировался театр аристократов.

Туфли стояли парами.

Парами.

Это настолько потрясло некоторых служанок, что одна из них дважды пересчитала обувь просто потому, что не могла поверить своим глазам.

Украшения тоже пережили культурный переворот.

Раньше серьги, кольца и браслеты сваливались в общие шкатулки без какой-либо системы, поэтому каждое утро во дворце начиналось с фраз вроде:

— Кто опять забрал моё золотое кольцо?!

— Это не твоё!

— Тогда почему оно у тебя?!

— Потому что оно лежало в общей корзине!

Теперь у каждой девушки был собственный органайзер с маленькими отделениями, где кольца лежали отдельно от серёг, цепочки не путались между собой, а драгоценности больше не исчезали загадочным образом в складках платьев, подушках и, как однажды выяснилось, в вазе с фруктами.

Отдельным потрясением для гарема стали крючки.

Обычные крючки на стенах.

Лена до сих пор считала это величайшим доказательством того, что дворец веками существовал без элементарного бытового инстинкта самосохранения, потому что раньше халаты, накидки и шали почему-то лежали где угодно, кроме мест, предназначенных для хранения одежды.

Когда одна из наложниц впервые аккуратно повесила шёлковую накидку на собственный крючок и через два дня обнаружила её ровно там же, где оставила, она выглядела настолько потрясённой, будто лично стала свидетелем чуда.

— Её никто не забрал… — тихо сказала она.

— Потому что теперь у всех есть свои вещи и своё место для хранения, — устало объяснила Лена.

— Это невероятно.

— Нет. Невероятно — это то, что вы раньше жили без этого и какими-то образом не сожгли дворец ещё лет триста назад.

Даже Люциус однажды остановился посреди гарема и несколько секунд молча смотрел на идеально сложенные ткани, аккуратные полки и подписанные ящики.

Потом очень медленно произнёс:

— У меня ощущение, будто я случайно зашёл не в свой дворец.

— Это потому, что твой дворец наконец начал выглядеть как место, где живут люди, а не как склад последствий эмоционального шторма.