Утро после бала началось с тишины.

Не с той спокойной тишины, когда всё хорошо, а с той напряжённой, когда люди боятся сказать лишнее слово. Слуги передвигались по коридорам на цыпочках — так, что подошвы почти не касались пола. Стражники старались не смотреть друг на друга, а министры, завидев Лену вдалеке, сворачивали в противоположную сторону с такой поспешностью, будто от этого зависела их жизнь.

Лена не спала почти всю ночь.

Записка лежала у неё в кармане, и бумага казалась горячей — будто её только что достали из огня. «Следующий раз — ты». Она перечитала эти слова раз сто, не меньше. Каждый раз пальцы холодели, а в груди что-то неприятно сжималось. Потом она спрятала записку под подкладку платья и больше не доставала. Но забыть не получилось.

Она сидела в своём кабинете и смотрела на непроверенные документы. Строчки сливались в серые полосы, цифры плыли перед глазами, а перед внутренним взором стояли только три слова, написанные чужим, незнакомым почерком.

Дверь открылась без стука. Люциус вошёл стремительно, как ураган, и сразу заполнил собой всё пространство — большой, тёмный, опасный. Камзол на нём был новый, чёрный, с серебряной вышивкой. Вчерашний, порванный, отправился в утиль — или в музей, как трофей после неудачного покушения.

— Ты спала? — спросил он с порога.

Голос у него был глухой, низкий — такой бывает после бессонной ночи, когда внутри всё кипит, а снаружи держишь лицо.

— Нет, — ответила Лена, даже не пытаясь притворяться.

— Я тоже.

Он подошёл к окну и встал спиной к ней. Так он делал всегда, когда хотел скрыть своё лицо — от солнца или от чужих взглядов. Лена уже выучила эту привычку. Но сейчас ему не удалось скрыть напряжение: плечи были неестественно прямыми, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

— Ты рисковала своей жизнью, — сказал он глухо.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет, — он резко повернулся, и Лена увидела его лицо. — Мы говорили о том, что ты споткнулась. А теперь я хочу поговорить о том, что ты сделала специально.

На его скулах ходили желваки. Глаза — тёмные, почти без радужки — смотрели на неё так, будто он пытался заглянуть внутрь, в самую глубину. Лена не отводила взгляд, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой комок.

— Хорошо, — сказала она. — Давай поговорим.

Она отложила перо и встала из-за стола. Ноги были ватными от недосыпа, но она заставила себя стоять прямо.

Люциус сделал шаг вперёд. В его движениях не было обычной плавности хищника — они были резкими, рублеными.

— Ты увидела подозрительного слугу, — сказал он. — Ты поняла, что в бокале яд. И вместо того, чтобы позвать стражу или хотя бы предупредить меня, ты просто выбежала и бросилась под удар.

— У меня не было времени, — ответила Лена.

Горло пересохло, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Время всегда есть.

— Его не было, — твёрдо сказала она. — Слуга уже подносил бокал. Если бы я побежала к страже, ты бы выпил вино. Всё. Простая логика.

— Ты не могла знать наверняка, что там яд, — возразил он, и в его голосе скользнуло что-то похожее на отчаяние.

— Могла. У него был неправильный воротник.

Люциус усмехнулся, но усмешка вышла злой, горькой. Он прошёлся по кабинету, и каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом в тишине. Лена слышала, как скрипит под его сапогами половица — та самая, на которую она уже год наступала и всё никак не могла починить.

— Ты спасла меня из-за воротника, — сказал он, останавливаясь.

— Я спасла тебя из-за интуиции, которая никогда меня не подводила, — ответила Лена. — А воротник был просто подсказкой.

Она почувствовала, как у неё задрожали пальцы, и спрятала их в складках юбки.

— Ты не понимаешь, — сказал Люциус. Голос его вдруг сорвался, стал тише, почти хриплым. — Ты не понимаешь, что ты для меня.

Лена замерла.

Эти слова ударили её под дых сильнее любого обвинения. Она хотела спросить «что значит „что ты для меня“?», но язык прилип к нёбу.

— Ты не должна была рисковать, — повторил он, избегая её взгляда.

— А ты не должен был допускать, чтобы твой дворец кишел заговорщиками! — выкрикнула Лена.

Голос дрожал, но теперь уже не от страха — от злости, которая наконец вырвалась наружу.

— Если бы ты нормально следил за своим королевством, мне бы не пришлось выбегать из-за колонн и падать в твоих ногах!

Люциус побледнел. Не просто побледнел — его лицо стало серым, будто он потерял много крови. Лена видела, как дёрнулась жилка у него на виске. Маленькая, синяя, пульсирующая в такт бешеному сердцу.

— Ты считаешь, что это моя вина? — спросил он очень тихо.

— Я считаю, что это общая проблема! — крикнула Лена. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты триста лет сидел на троне и думал, что достаточно просто сжигать врагов! А они тем временем плодились, как тараканы! Размножались в темноте, пока ты не смотрел!

— Я поддерживал порядок! — рявкнул он.

Он сделал шаг к ней — и Лена увидела, как под его кожей заходили желваки. Челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы могли рассыпаться в крошку.

— Какой порядок? — Лена рванула папку, выхватила первый попавшийся лист и тряхнула им перед его носом. — Вот твой порядок! Три склада золотых штор! Министры, которые воруют как не в себя! Заговорщики, которые спокойно гуляют по твоему дворцу и травят тебя на глазах у трёхсот гостей!

Она дышала тяжело, прерывисто. Лист бумаги дрожал в её руке вместе с пальцами.

— Ты забываешься, — тихо сказал Люциус.

В его голосе появились ледяные нотки, которые Лена слышала раньше только в тронном зале. Там, где дракон разговаривал с приговорёнными к смерти. Холодный, равнодушный голос существа, которое старше любой человеческой памяти.

Но Лена не испугалась. Злость пересилила страх. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как горят щёки, как дрожат колени — но отступить не могла.

— Нет, это ты забываешься! — сказала она. — Ты — император. Твоя обязанность — защищать империю. А вместо этого какой-то Верден чуть не отправил тебя на тот свет на глазах у трёхсот аристократов, которые теперь рассказывают внукам, как дракон упал в обморок от женской груди!

— И ты бросилась спасать меня, хотя могла погибнуть! — Он почти кричал.

— А что мне надо было делать? Стоять и смотреть?!

— Да! — рявкнул Люциус.

Тишина стала оглушающей. Где-то за окном крикнула ночная птица — резко, надрывно. Свеча на столе моргнула, будто испугалась, и оплывший воск капнул на бумаги. Лена смотрела на Люциуса, и в её глазах медленно гас свет. Не злость уходила. Что-то другое. Что-то тёплое и хрупкое, что росло между ними последние месяцы.

Люциус сам испугался своего слова. Лена видела это по тому, как дёрнулась его рука, как он на секунду прикрыл глаза, будто надеялся, что можно всё отмотать назад.

— Ты хочешь, чтобы я стояла и смотрела, как ты умираешь? — спросила она.

Голос сорвался. Она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что слёзы подступили к горлу, за то, что не могла их проглотить.

— Ты правда этого хочешь?

Люциус открыл рот. Закрыл. Отвернулся к стене.

— Нет, — сказал он наконец.

Так тихо, что Лена едва расслышала. Но услышала.

Она выдохнула — и только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он, и в его голосе наконец проступило что-то человеческое. Боль, страх, отчаяние — всё то, что драконы прячут за столетиями величия. — Я не могу… я не переживу, если с тобой что-то случится.

Лена отвернулась к окну.

Слёзы всё-таки потекли. Она вытерла их рукавом, быстро, грубо, надеясь, что он не заметит. Но он заметил. Потому что в тишине кабинета было слышно даже её прерывистое дыхание.

— Ты не можешь контролировать всё, — сказала она, глядя в стекло. — И ты не можешь запретить мне рисковать, если это нужно для дела.

— Твоё дело — сидеть в кабинете и проверять бумаги, — возразил он, но в его голосе уже не было льда.

— Моё дело — спасать твою империю, — ответила Лена. — Даже если ты сам этого не замечаешь. Даже если для этого придётся падать в твоих ногах на глазах у трёхсот аристократов.

Он подошёл ближе — так близко, что Лена почувствовала его дыхание на своей шее. Горячее, прерывистое, совсем не драконье. Но не коснулся. Просто стоял рядом и молчал.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он.

— Тогда помоги мне, — ответила Лена, не оборачиваясь. — Не отстраняй. Не прячь. Помоги. И, может быть, в следующий раз я не буду падать тебе под ноги, потому что охрана сама заметит неправильные воротники.

Люциус молчал долго.

Так долго, что Лена уже решила, что он ушёл. Потом она услышала его шаги к двери.

— Я подумаю, — сказал он на пороге.

— Если ты ещё раз бросишься под пули…

— Что?

— Я прикажу запереть тебя в башне.

Лена не выдержала и тихо фыркнула. Сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь всё.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

— Посмей только проверить, — ответил он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на прежнюю, знакомую насмешку.

Он вышел и закрыл дверь. Аккуратно, без хлопка, но от этого аккуратного движения у Лены внутри всё оборвалось. Потому что тишина после хлопка — это одна тишина. А тишина после того, как дверь закрыли бережно, боясь потревожить, — совсем другая.

Она осталась одна в кабинете. Смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Злые, обидные, совершенно ненужные.

Она вытерла лицо и села обратно в кресло.

Ноги тряслись. Руки тряслись. Даже голос, если бы она попробовала заговорить, наверное, тоже бы затрясся.

Через минуту дверь открылась снова, и вошла Нисса. С двумя кружками чая и выражением лица человека, который слышал всё и теперь пришёл спасать ситуацию.

— Я слышала крики, — сказала она, ставя одну кружку перед Леной, а вторую оставляя себе.

— Весь дворец слышал, — простонала Лена, беря чай обеими руками — так, чтобы скрыть дрожь.

— Не весь, — поправила Нисса, устраиваясь на стуле поудобнее. — Только половина. Вторая половина пока только догадывается. Но к вечеру все будут в курсе. Это же дворец, здесь сплетни распространяются быстрее чумы.

Лена вытерла слёзы тыльной стороной ладони и сделала глоток. Чай был слишком горячим, но она не почувствовала.

— Мы поссорились. По-настоящему.

— Из-за того, что ты спасла ему жизнь? — уточнила Нисса.

— Он злится, что я рисковала.

— А ты злишься, что он не ценит твою помощь.

— Я злюсь, что он не видит, как всё плохо, — Лена отставила чашку и уронила голову на руки. — Он думает, что его драконья сила решает всё. А на самом деле империя гниёт изнутри. И я — единственная, кто это замечает.

Нисса помолчала, отхлёбывая чай.

— Знаешь, в чём проблема драконов? — спросила она наконец.

— В их гордыне?

— В том, что они слишком долго живут, — сказала Нисса. — Они привыкают, что всё проходит. Люди умирают, империи рушатся, друзья превращаются в прах. А они остаются. И со временем перестают бояться. Просто потому, что устают бояться.

— А я заставила его бояться, — тихо сказала Лена.

— Да, — кивнула Нисса. — И это его бесит. Не потому, что он злой. А потому, что он не привык бояться за кого-то, кроме себя. У него нет практики.

Лена подняла голову.

— Что мне делать?

— Ничего, — ответила Нисса. — Пусть остынет. Драконы долго злятся, но ещё дольше помнят тех, кто их спас.

— А если он не остынет?

— Он остынет. Ты же видела, как он на тебя смотрит.

— Как? — спросила Лена, хотя боялась ответа.

— Как на единственное тёплое место во всей своей бесконечной жизни, — сказала Нисса. — Так не смотрят на человека, которого готовы запереть в башне. Так смотрят на того, без кого не могут дышать.

Лена посмотрела на неё, и вдруг сквозь всю эту боль и усталость пробилась слабая, почти незаметная улыбка.

— Откуда ты знаешь такие слова? — спросила она. — Ты же была наложницей, а не поэтессой.

Нисса пожала плечами и отхлебнула чай.

— Гарем очень развивает эмоциональный интеллект. Когда вокруг тебя постоянно плетут интриги, ты быстро учишься читать людей. А драконы, между прочим, самые читаемые. Они вообще все эмоции наружу не выплескивают годами, а потом бах — и тонут в них с головой.

Лена невольно улыбнулась шире.

— То есть он сейчас тонет?

— По уши, — подтвердила Нисса. — И не знает, как плыть. Потому что раньше ему хватало просто расправить крылья и взлететь. А любовь — это не полёт. Это падение. И он боится, что упадёт и не сможет защитить ни тебя, ни себя.

Лена помолчала.

— Ты говоришь так, будто читала об этом в книгах.

— Я и читала, — призналась Нисса. — У нас в гареме была тайная библиотека. Ты не представляешь, сколько там любовных романов. Когда тебя держат взаперти, единственное развлечение — читать и мечтать.

— И ты мечтала о драконе?

— Боже упаси, — фыркнула Нисса. — Я мечтала о саде и свободе. А дракон достался тебе. Так что пей чай и не ной.

Лена рассмеялась. Слабо, сквозь слёзы, но всё-таки рассмеялась.

— Ты ужасна.

— Я реалистична, — поправила Нисса. — Поспи. Завтра всё будет выглядеть иначе. Дракон остынет, министры испугаются, а ты будешь проверять бумаги и делать вид, что ничего не случилось.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что после каждой большой ссоры наступает большое примирение, — Нисса поднялась и направилась к двери. — Это закон жанра.

— Какого жанра?

Нисса обернулась на пороге и хитро прищурилась.

— Любовного романа с элементами дворцовых интриг. Ты думала, ты в каком мире? Оглянись вокруг: дракон, гарем, заговоры, тайные записки с угрозами. Это книжная полка, Лена. Просто ты главная героиня и не знаешь.

Лена открыла рот, чтобы возразить, но Нисса уже закрыла дверь.

Она осталась одна. С чаем, со слезами на щеках и с глупой улыбкой, которая никак не хотела исчезать.

Нисса была права. После каждой большой ссоры наступает большое примирение.

Она просто не знала, когда именно.

Лена достала из-под подкладки записку. «Следующий раз — ты». Потом посмотрела на дверь, за которой ушёл Люциус.

И вдруг поняла, что боится она вовсе не за себя. Она боится, что он в следующий раз действительно успеет выпить яд. Потому что она не всегда будет рядом, чтобы упасть в его ногах.

Но это не значит, что она перестанет пытаться.

Люциус стоял на балконе и смотрел на ночной город.

Ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода. Драконам вообще было всё равно на холод. Но сейчас ему было холодно внутри. Там, где не было чешуи, не было пламени, не было тысячелетней силы.

Там был просто мужчина, который накричал на единственного человека, который его не боялся.

Он сжал перила так, что камень треснул.

— Ваше Величество, — тихо сказал Кайрен, появляясь из тени.

— Не сейчас.

— Вы злились на госпожу Лену.

— Я не злился, — сказал Люциус, не оборачиваясь. — Я испугался.

Кайрен молчал долго. Потом сказал:

— Это одно и то же, Ваше Величество. Просто мужчины не умеют признаваться в страхе.

Люциус повернулся к нему.

— Ты считаешь, что я был неправ?

— Я считаю, что вы оба были правы, — ответил Кайрен. — Она спасла вам жизнь. Вы не хотите её потерять. Вопрос только в том, как сказать об этом без крика.

— Я не умею иначе, — признался Люциус. — Триста лет я разговаривал с людьми только на языке приказов и казней. А теперь пришла она, и я не знаю, какие слова подходят.

Он провёл рукой по лицу — жест, которого Кайрен никогда раньше не видел.

— Может, просто извиниться? — спросил начальник стражи.

— Драконы не извиняются.

— Тогда продолжайте стоять на балконе и мёрзнуть, — пожал плечами Кайрен. — Но учтите: госпожа Лена — единственный человек во дворце, который не боится вас. Если вы её потеряете, следующая будет бояться. И вы останетесь одни.

Кайрен ушёл.

Люциус остался.

Он смотрел на окна её кабинета. Свет всё ещё горел.

Люциус сделал шаг вперёд — к двери, ведущей внутрь. Потом остановился. Потом вернулся к перилам. И так три раза.

Дракон не умеет извиняться.

Но он учится.

— Я не хочу быть один, — прошептал он в пустоту.

Ветер унёс его слова. Но Лена их всё равно не услышала.

Услышит завтра. Если он найдёт правильные слова.