Лена поняла, что её никто не слушает, примерно в тот момент, когда министр обороны зевнул ей прямо в лицо.

Причём это был не тот изящный зевок, которым воспитанные аристократы прикрывают рот ладонью и делают вид, что просто задумались о высоком. Нет. Этот человек открыл рот так широко, будто собирался проглотить половину Совета вместе с мебелью и закусками. Лена на секунду даже испугалась за свою тарелку.

— Вы преувеличиваете угрозу, — лениво произнёс он после того, как закончил. — Поставки задерживаются постоянно. Это нормально.

Лена медленно посмотрела на него поверх бумаг. Очень медленно. Так смотрят на человека, который только что сказал, что земля плоская, и готов это аргументировать.

— У вас исчезло три каравана с оружием, — напомнила она.

— Бывает, — пожал плечами министр.

— Один склад оказался пуст. Совсем. Даже мыши там живут впроголодь.

— Ошибка учёта. Обычное дело.

— А два офицера внезапно разбогатели. Купили дома, лошадей и, судя по слухам, очень дорогую люстру, которая мигает.

— Удачные инвестиции, — отрезал министр.

Лена молча уставилась на него. Министр тоже молча смотрел в ответ. У него было лицо человека, который давно пережил совесть, похоронил стыд и теперь живёт исключительно на административном ресурсе и чьём-то терпении.

За длинным столом сидели остальные советники. Кто-то делал вид, что читает документы — хотя держал их вверх ногами. Кто-то с интересом рассматривал люстру, будто видел её в первый раз. Кто-то вообще ел виноград с таким видом, будто это было самое важное дело в его жизни.

Лена начинала понимать, почему империи периодически рушатся. Не из-за войн, не из-за драконов и даже не из-за магических катастроф. А из-за мужчин, которые искренне уверены, что фраза «разберёмся позже» — это полноценная государственная стратегия, достойная войти в учебники.

— Я говорю о возможном заговоре, — холодно сказала она, стараясь сохранять спокойствие.

— А я говорю о панике, — ответил министр финансов, даже не поднимая глаз. — Последнее, что нужно империи, — это слухи.

— Последнее, что нужно империи, — это переворот, — парировала Лена.

— У вас нет доказательств.

— Потому что вы не даёте мне провести расследование.

— Потому что у вас нет полномочий, — отрезал министр таким тоном, каким обычно разговаривают с надоедливыми мухами.

Лена медленно вдохнула. Потом выдохнула. Потом снова вдохнула. Она очень старалась не убить никого табуреткой — не потому, что жалела их, а потому, что потом пришлось бы объяснять Люциусу, почему министров стало на одного меньше.

— Госпожа Лена, — устало сказал старый советник, сидевший в конце стола. — Вы слишком эмоционально воспринимаете ситуацию.

И вот тут воцарилась тишина.

Та особая тишина, после которой люди обычно либо умирают, либо становятся легендами. А иногда и то и другое одновременно.

Лена медленно повернулась к нему. Очень медленно. Так поворачиваются только в фильмах ужасов перед тем, как случится что-то нехорошее.

— Простите, — сказала она вежливым тоном, от которого у всех присутствующих побежали мурашки. — Что я делаю?

Старый советник заметно побледнел, но решил идти до конца. Глупое решение.

— Эмоционально…

— Нет-нет, — перебила Лена, и в её голосе зазвучал металл. — Повторите полностью. Мне нужно сохранить это для будущих поколений идиотов.

Кто-то кашлянул. Кто-то резко заинтересовался потолком, будто увидел там лично императора. Министр обороны внезапно начал изучать собственный сапог с таким вниманием, будто там находилась философия мироздания и ответ на вопрос, куда делись деньги.

— Я лишь хотел сказать… — начал старый советник, но Лена его перебила.

— Что женщина не может говорить о политике без истерики?

— Я такого не говорил, — быстро ответил он.

— Конечно. Вы просто очень старательно подвели к этому всех присутствующих. Очень тонкая работа.

Старик заметно занервничал, потому что весь дворец уже знал: если Лена начинает говорить спокойно и вежливо — значит, кто-то скоро пожалеет о своём существовании. Причём сильно.

— Госпожа, — вмешался министр финансов, решив, видимо, что ситуацию ещё можно спасти. — Возможно, вам стоит оставить подобные вопросы специалистам.

— Каким именно? — спросила Лена, приподняв бровь.

— Государственным людям.

— А вы кто? Декоративная мебель? Потому что мебель хотя бы не врёт в отчётах.

Тишина стала ещё тяжелее. Кто-то из советников попытался сделать глоток воды, но пролил мимо рта.

— Я много лет служу империи, — процедил министр финансов, багровея.

— И, судя по отчётам, очень дорого ей обходитесь, — спокойно ответила Лена.

Она захлопнула папку с таким звуком, что несколько человек вздрогнули.

— Отлично. Раз никто не хочет расследовать происходящее, я займусь этим сама.

— Вы не имеете права… — начал было министр, но Лена уже вставала из-за стола.

— Меня сейчас уже очень мало интересуют права, — сказала она, направляясь к двери. — И если кто-то хочет мне помешать, пусть подумает о том, что у меня есть бессонница, свободный доступ к документам и очень много свободного времени.

Она вышла из зала. За её спиной кто-то обречённо пробормотал:

— Опять.

Через два часа дворец понял, что у Лены началась деятельность.

А это было хуже пожара. Потому что пожар хотя бы можно потушить. Лену — нет.

Она вошла в режим человека, который однажды выжил в офисной бухгалтерии во время налоговой проверки и теперь не боится абсолютно ничего. Ни бумаг, ни цифр, ни бюрократии. А уж тем более министров.

Первым пострадал архив.

Старый архивариус побледнел ещё на подходе к двери. Он увидел Лену издалека и попытался спрятаться за стеллажом, но куда там.

— Госпожа… вы же не собираетесь… — начал он дрожащим голосом.

— Собираюсь, — твёрдо сказала Лена.

— Но там хаос. Полный. Даже я иногда теряюсь.

— Отлично. Я выросла в стране с госуслугами, — заявила Лена, закатывая рукава. — Меня невозможно напугать хаосом. У нас в налоговой был бардак пострашнее, и ничего, выжили.

Архив и правда выглядел так, будто документы пытались спрятать от самой реальности. Папки лежали кучами на полу. Свитки торчали из мусорных корзин. Часть бумаг вообще хранилась в большой вазе для цветов, которая, судя по пыли, не видела цветов уже лет десять.

— Почему налоговые отчёты лежат рядом с любовной перепиской губернатора? — спросила Лена, вытаскивая один особенно пыльный свиток.

Архивариус помолчал. Потом сказал с философским вздохом:

— Для безопасности.

— От кого?

— От жены губернатора.

Лена села за стол, положила перед собой чистый лист и начала копаться. Сначала медленно, потом быстрее, потом с такой скоростью, что архивариус испуганно отступил к двери.

Через полчаса рядом уже стояли три наложницы — услышали шум и пришли посмотреть. Через час — семь. Потому что во дворце давно усвоили простое правило: если рядом с Леной происходят бумаги, значит, скоро случится либо реформа, либо казнь. Иногда одновременно.

— Так, — сказала Лена, раскладывая документы в три стопки. — Вот поставки зерна. Вот отчёты армии. Вот расходы казны.

Она прищурилась, сравнивая цифры. Потом резко выпрямилась и хлопнула ладонью по столу.

— Ага.

— Что? — спросила Мэй, которая появилась неизвестно откуда с ножом в руке — на всякий случай.

— Кто-то подделывает цифры. И делает это очень профессионально.

— Насколько серьёзно?

— Настолько, что даже моя районная налоговая заплакала бы от уважения, — сказала Лена. — Это не просто ошибки, это искусство.

Она ткнула пальцем в таблицы.

— Смотрите. Официально армия получает меньше оружия, чем в прошлом году. Но тратит больше денег. Намного больше.

— Куда исчезает разница? — спросила одна из наложниц.

Лена медленно улыбнулась. Очень нехорошей улыбкой — той самой, от которой чиновники начинали писать завещания.

— Вот это мы и узнаем, — сказала она.

К вечеру Лена уже сидела в трактире неподалёку от казарм. В плаще, с капюшоном, натянутым на самые глаза, и с выражением лица человека, который считает происходящее личным оскорблением. Рядом сидела Мэй, которая держала руку на ноже и подозрительно косилась на каждого вошедшего.

— Почему мы не можем просто приказать всё проверить? — шёпотом спросила Мэй.

— Потому что министры считают меня истеричной женщиной, которая не понимает политику, — ответила Лена, отхлёбывая остывший чай.

— А вы?

— А я сейчас докажу им, насколько опасна мотивированная женщина с бессонницей и доступом к документам.

Трактир был шумным и дымным. Солдаты пили, ругались и громко обсуждали свои дела. Кто-то спорил о ценах, кто-то рассказывал неприличные истории, а кто-то пел настолько плохо, что это можно было классифицировать как военное преступление.

Лена тихо слушала разговоры, делая вид, что просто отдыхает. И постепенно, как мозаика, начала складываться картина.

Пропавшие обозы, о которых никто не хотел говорить. Странные приказы, которые приходили неизвестно откуда. Новые люди среди офицеров — слишком богатые для своих званий. Слишком много денег у слишком глупых людей.

Классическая коррупция. Только с элементами будущего переворота.

— Госпожа, — тихо сказала Мэй, дёрнув её за рукав, — кажется, вон тот капитан говорит о северных складах.

Лена прислушалась. Сквозь шум и гам до неё донеслись обрывки фраз:

— …скоро всё изменится… дракон слишком занят этой своей… ну, вы понимаете… нужны решительные меры…

Она медленно поставила кружку на стол. Очень аккуратно. И улыбнулась.

— Отлично, — сказала она.

— Что? — насторожилась Мэй.

— Я нашла идиотов.

— Много?

— Достаточно для того, чтобы испортить им всю игру.

Ночью Лена вернулась во дворец через служебный вход. Усталая, злая и одновременно очень довольная собой.

Там её уже ждал Люциус. Он стоял в тени, мрачный, как грозовая туча, и красивый настолько раздражающе, что это почти мешало заниматься политикой. Лена хотела бы не замечать этого, но, увы, глаза были на месте.

— Где ты была? — спросил он тихим голосом, в котором чувствовалась плохо скрываемая тревога.

— Расследовала заговор, — спокойно ответила Лена, снимая плащ.

— Ночью. В трактире.

— Да.

— С охраной?

— У меня была Мэй.

— Это не охрана, — заметил Люциус. — Это очень тревожная девушка с ножом и явными проблемами с самоконтролем.

— Нож — уже хорошее начало, — философски заметила Лена.

Люциус медленно подошёл ближе. В свете факелов его глаза казались почти жидким золотом.

— Совет сказал мне, что ты устраиваешь панику, — сказал он.

— Совет скоро обнаружит, что я была права. Как обычно, между прочим.

— Ты действительно считаешь, что готовится переворот?

Лена молча протянула ему бумаги, которые принесла с собой. Люциус просмотрел их — быстро, внимательно, с каждым листом становясь всё холоднее. Сначала просто прохладным, потом ледяным, потом таким, что Лена на секунду испугалась за сохранность мебели.

— Кто ещё знает? — спросил он, поднимая глаза.

— Пока только я… и половина гарема.

— Почему половина гарема знает о заговоре раньше министров?

— Потому что гарем хотя бы умеет слушать женщину, — пожала плечами Лена. — В отличие от некоторых бородатых… ну, вы поняли.

Люциус неожиданно усмехнулся. Тихо, почти незаметно, уголками губ. И это почему-то оказалось страшнее драконьей ярости — потому что когда Люциус злился, это было понятно и предсказуемо. А когда он начинал тихо улыбаться, непонятно было, то ли ему весело, то ли он уже мысленно сжигает министров на работе.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Лена посмотрела на него и улыбнулась той самой улыбкой, от которой чиновники начинали писать завещания и прятать ценные вещи.

— Для начала? Разрушу несколько карьер, — сказала она. — Потом, возможно, чьи-то жизни. А потом посмотрим по настроению. У меня сегодня, кстати, настроение хорошее.

Где-то в глубине дворца кто-то громко чихнул. И, вероятно, совершенно случайно почувствовал приближение катастрофы. Потому что когда Лена в хорошем настроении бралась за расследование — это было страшнее, чем когда она злилась. В гневе она была предсказуемой. В хорошем настроении — нет.