Люциус заподозрил неладное в тот момент, когда услышал смех стражников.

Настоящий смех.

Не нервный, не тот дребезжащий смех, которым люди обычно пытаются намекнуть: «Я очень маленький и безвредный, пожалуйста, не превращайте меня в пепел». А нормальный, человеческий, почти неприличный для императорского дворца.

Два охранника стояли у окна и оживлённо обсуждали что-то, совершенно забыв, где находятся.

— …А потом госпожа Лена посмотрела на министра и сказала: «Если вы принесёте мне ещё один отчёт без цифр, я выдам вам цветные мелки и отправлю рисовать бюджет на городской площади у фонтана». И знаешь, что он сделал?

— Что?

— Принёс цифры. На следующий же день!

Оба расхохотались так громко, что у одного из них съехал шлем.

Люциус замер.

Стражники заметили его одновременно. Побледнели синхронно, будто репетировали этот трюк годами. Шлем, который съехал, так и остался набекрень — поправлять его в присутствии императора было уже как-то бессмысленно.

— Ваше Величество… — начал один.

— Продолжайте, — спокойно сказал дракон.

Выражение лиц стражников ясно говорило: они предпочли бы, чтобы их прямо сейчас поставили слушать доклад министра культуры о пользе серенад в военное время.

Люциус несколько секунд смотрел на них, потом молча пошёл дальше. Но странное ощущение осталось — будто кто-то незаметно перекраивал его дворец без чертежей и разрешения.

Раньше во дворце было тихо. Слишком тихо. Люди говорили шёпотом, двигались осторожно и старались испариться с его пути ещё до того, как он заметит их присутствие. У них это отлично получалось — некоторые слуги развили скорость, которой позавидовали бы эльфийские разведчики.

Теперь всё изменилось. Слуги спорили в коридорах. Громко. С жестами. Повара ругались с поставщиками так, будто решали судьбу мира. Кто-то постоянно бегал с бумагами, и эти бумаги не были ни докладами о казнях, ни списками врагов Империи.

А гарем… гарем вообще начал напоминать что-то среднее между женским клубом по интересам и штабом по свержению всего, что не нравится Лене.

Люциус остановился возле внутреннего сада и заглянул внутрь — чисто из исследовательского интереса. Не потому, что его что-то интересовало. Просто чтобы убедиться, что дворец ещё не превратился в цирк.

Наложницы сидели у фонтана. И смеялись.

Не изображали радость тонкими, благородными улыбочками. Не пытались понравиться императору, случайно проходящему мимо. Они просто ржали.

Одна из девушек рассказывала историю так эмоционально, что остальные уже держались за животы.

— И тогда госпожа Лена смотрит на министра торговли и спрашивает: «Почему половина бюджета ушла на декоративные арки?» А он такой: «Арки символизируют процветание Империи».

— И что она?

— Говорит: «Если вы ещё раз символизируете процветание за государственный счёт, вы будете символизировать его на рудниках. Глубоко. И долго».

Сад взорвался хохотом.

Люциус молча стоял за углом и чувствовал себя человеком, который вернулся домой после долгой командировки и обнаружил, что его холодильник теперь разговаривает стихами.

Он не помнил, когда в последний раз слышал во дворце такие живые голоса. Может быть, никогда. Это было непривычно. И почему-то… приятно. Что само по себе было тревожным симптомом.

— Ваше Величество?

Рядом бесшумно материализовался Кайрен. Начальник охраны выглядел как человек, который видел слишком много и теперь пьёт по ночам успокаивающий чай литрами.

— Что происходит с дворцом? — спросил Люциус.

Кайрен подумал. Подумал ещё раз. Вздохнул с многозначительностью человека, смирившегося с хаосом.

— Если честно, мне кажется, госпожа Лена случайно провела социальную реформу. Не планируя. Просто разозлившись на неправильные отчёты.

— Каким образом?

— Сначала она начала разбираться с расходами. Министры испугались. Потом она заставила их работать — они испугались ещё сильнее. Потом гарем перестал воевать между собой, потому что госпожа Лена сказала, что если они не найдут себе более продуктивное занятие, то пойдут пересчитывать королевскую казну. Теперь люди впервые за много лет не боятся лишний раз говорить.

Из сада донеслось:— Нет, ты не можешь запереть стражника в чулане только потому, что он не расслышал твоё имя с первого раза!— Он сказал «какая-то там девушка»!— И что? Он хотя бы не сказал «эта»!Кайрен кашлянул.— Хотя некоторые проблемы… остаются.

Люциус неожиданно усмехнулся. Коротко, почти незаметно, но Кайрен заметил и мысленно поставил галочку в графе «конец света приближается».

Однако самым интересным были вечера.

Потому что Люциус начал их ждать.

Каждый вечер Лена врывалась в его кабинет. Иногда с бумагами. Иногда с жалобами. Иногда просто потому, что ей хотелось на кого-то возмущённо кричать, а министры уже кончились — временно, до завтрашнего утра.

Сегодня она ворвалась без стука с такой силой, что дверь едва не слетела с петель.

— У меня вопрос.

— Опасный тон, — заметил Люциус, не поднимая головы от документов.

— Почему у вашей армии четыре склада, забитых коврами ручной работы?!— Это противоскользящее покрытие.— На поле боя?!— Солдаты не должны падать. Травматизм снижает боеспособность.

Лена закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Люциус заметил, что у неё дёргается бровь — верный признак того, что сейчас кто-то получит по полной программе.

— Иногда мне кажется, что ваша Империя держится исключительно на коллективном безумии, — наконец выдала она.

— И страхе.

— Нет, страх тут уже не помогает. Страх прошёл стадию «ой» и перешёл в стадию «да гори оно всё огнём».

Она начала ходить по кабинету, размахивая бумагами, как знаменем революции. Люциус наблюдал за ней почти с научным интересом: Лена никогда не сидела спокойно, когда злилась. Она ходила кругами, как тигр в клетке, и смотрела на отчёты так, будто те оскорбили её лично, а потом ещё и плюнули в чай.

— Почему расходы на праздничные павильоны больше, чем на лечебницы?!

— Люди любят праздники.

— Люди любят жить, между прочим! Это более популярное развлечение!

— Спорный вопрос. Я видел придворных.

Она не выдержала.

Рассмеялась. Тихо, устало, но совершенно искренне — тем смехом, который невозможно подделать.

И Люциус вдруг поймал себя на том, что его губы тоже растягиваются в улыбку.

Он тут же попытался её спрятать. Безуспешно.

Лена заметила мгновенно.

— Ты сейчас улыбнулся.

— Нет.

— Я видела. Своими глазами. Обоими.

— Вам показалось.

— Дракон, я смотрела прямо на твоё лицо. Оно совершило движение. Нечеловеческое.

— Это была случайная мышечная реакция. Ничего общего с эмоциями.

Лена прищурилась, как кошка, которая нашла сметану.

— То есть дворцовый лекарь был прав.

— В чём именно?

— Что твоя мимика существует отдельно от тебя. Собственной жизнью. Может быть, у неё есть паспорт и любимый цвет.

Люциус тихо рассмеялся и сразу понял, что это большая проблема. Потому что он давно не смеялся по-настоящему. Не холодно, не из вежливости, не потому что кто-то проиграл и это было забавно смотреть. А просто потому, что рядом находился человек, с которым ему было хорошо.

И это всё портило. Он привык быть спокойным. Холодным. Предсказуемым. Таким, о ком говорят: «Лучше десять раз подумать, прежде чем к нему обратиться, а потом ещё двадцать раз не обращаться».

Но рядом с Леной всё менялось.

Дворец менялся. Люди перестали бояться — ну, почти. Он сам менялся. И самое неприятное заключалось в том, что ему это нравилось.

Раньше вечера были одинаковыми, как унылая каша по расписанию. Доклады. Советники. Тишина. Иногда — если повезёт — казнь кого-нибудь особо надоевшего.

Теперь в кабинет врывалась Лена с очередным скандалом.

— Я сейчас совершу преступление.

— Какое именно?

— Финансовое.

Она плюхнулась в кресло, даже не спросив разрешения — этот жест всё ещё шокировал Люциуса, хотя он уже привык. Она устроилась с таким видом, будто это её личное кресло с детства, и мрачно уставилась в потолок.

— Твой министр культуры предлагает устроить фестиваль декоративных лодок.

— Звучит мирно.

— За государственный счёт.

— А.

— На эти деньги можно построить две школы.

— Возможно, дети смогут учиться на лодках.

Лена медленно повернула голову. Очень медленно. Так поворачиваются только в фильмах ужасов перед тем, как случится что-то нехорошее.

— Ты специально меня провоцируешь?

— Немного.

— Насколько немного?

— От восьми до девяноста процентов. В зависимости от определения «немного».

Она прищурилась ещё сильнее, потом неожиданно фыркнула.

И Люциус снова почувствовал это странное тепло.

Опасное. Совершенно ненормальное. Для дракона, который прожил несколько столетий и считал себя выше всех этих глупых человеческих чувств.

Он начал замечать за собой вещи, которые раньше показались бы ему абсурдом.

Ему нравилось слушать её голос. Ему нравилось наблюдать, как она сердится — особенно когда она размахивала руками и на кого-то кричала, а потом вдруг замолкала и ходила кругами, как злой, но очень уставший хомяк.

Ему нравилось, когда она забывала о приличиях и начинала говорить всё, что думает. Даже про него. Особенно про него.

Он даже привык к её странным словам из другого мира. Хотя выражение «бюджетный кошмар» до сих пор звучало как название древнего проклятия, которое лучше не произносить вслух без защитного амулета.

Однажды вечером Люциус задержался возле сада.

Он не собирался подслушивать. Честно. Просто ноги сами принесли. Ноги, а не он. Ноги вообще очень самостоятельные в последнее время.

Внутри разговаривала Лена.

— Нет, серьёзно, мужчины у власти в любом мире одинаковые, — говорила она усталым, но довольным тоном.

— Почему? — спросила одна из наложниц.

— Потому что стоит им дать немного денег, и они начинают строить либо дворцы, либо памятники себе. В крайнем случае — бассейны в форме себя любимого.

Из сада донесся смех.

— А Его Величество?

Лена задумалась. Надолго. Достаточно, чтобы у Люциуса внутри что-то ёкнуло. Предательски.

— Ваш дракон хотя бы честный.

— Это комплимент?

— Для императора — огромный.

Люциус сам не заметил, как перестал дышать.

— А он вам нравится? — осторожно спросила одна из девушек. Голос у неё был такой, будто она спрашивала, не хочет ли подруга случайно подорвать трон.

Повисла тишина.

Люциус понял, что умеет молиться. Он не знал этого раньше. Но сейчас выяснилось, что умеет.

Потом Лена вздохнула. Тяжело, как человек, который только что признал, что пирожное вкусное, но от него толстеют, а жизнь несправедлива.

— К сожалению.

Наложницы тут же оживились, как стайка воробьёв, нашедших крошки.

— Почему «к сожалению»?!

— Потому что нормальные мужчины не смотрят на людей так, будто одновременно оценивают их внешность, проверяют на прочность и собираются сжечь половину континента.

— Но романтично же!

— Очень. Особенно часть про сожжение. Очень добавляет настроения, когда ешь утреннюю кашу и думаешь: «А не стану ли я сегодня завтраком для дракона?»

Сад снова рассмеялся.

Люциус стоял неподвижно, чувствуя, как его сердце делает что-то странное. Оно билось слишком быстро. Это раздражало. Пугало. И почему-то делало его счастливым.

Несколько столетий спокойствия, власти и абсолютного контроля над собой — и вот, пожалуйста.

— Это всё Лена виновата, — тихо сказал он сам себе.

В этот момент из сада донеслось:

— А ещё он очень милый, когда злится.

Люциус мгновенно развернулся и ушёл.

Но не потому, что испугался. Просто… ноги сами понесли. Да. Ноги.

Вечером Лена снова пришла к нему с бумагами. Она выглядела уставшей, растрёпанной и очень красивой. Люциус понял это слишком отчётливо — настолько, что даже захотел на кого-нибудь рыкнуть.

— Если я ещё раз услышу слова «торжественный бюджет», — сказала она, падая в кресло, — кто-то умрёт. Я не знаю кто, я не знаю как, но это случится.

Он смотрел на неё несколько секунд.

На растрёпанные волосы, которые она пыталась собрать в пучок, но безуспешно — они падали ей на лицо с упорством, достойным лучшего применения.

На чернильное пятно на пальцах — она, кажется, перестала его замечать ещё неделю назад.

На то, как она сердито перелистывает документы, поджав губы, и бормочет что-то нелестное про министров, их умственные способности и, что самое страшное, их отчётность.

И вдруг совершенно ясно понял одну простую, ужасную, невыносимую вещь.

Он ждал её весь день.

Каждый день.

И теперь дворец без неё казался слишком пустым.

— Лена, — сказал он.

Она подняла голову.

— Что?

— Ничего. Продолжай ругать министров.

— Я и так продолжаю.

— Вот и хорошо.

Она подозрительно посмотрела на него, потом снова уткнулась в бумаги.

Люциус отвернулся к окну и подумал, что, кажется, у него большие проблемы.