Лена неслась по дворцу с такой скоростью, будто за ней гналась налоговая, пожар и конец света одновременно.

Хотя, если честно, разница была невелика.

На кухне закончилась мука. В северном крыле прорвало трубы. Казначей прислал отчёт, от которого хотелось немедленно начать плакать .А помощник лекаря перепутал все травы, и был риск, что мигрень теперь будут лечить лекарством от запора.

Лена на ходу пыталась читать бумаги, одновременно объясняя слуге, куда отправить плотников.

— Нет, не в восточную башню! В восточной башне гарем! Там если что и рушится, то только мое терпение!

Она свернула в галерею и почти врезалась в трёх наложниц. Те сидели у окна, ели фрукты и выглядели так безмятежно, будто жили не во дворце, а внутри рекламы дорогой жизни.

— О, госпожа Лена! — радостно сказала одна. — А вы не знаете, какие ленты сейчас моднее — серебристые или жемчужные?

— Верёвка, — автоматически ответила Лена, не замедляя шага.

— Простите?

— Ничего.

Она уже собиралась идти дальше, когда вторая наложница остановила её новым вопросом:

— Госпожа Лена, у меня срочная проблема почти личного и частично государственного характера, — очень серьёзно сказала одна из наложниц, остановившись так резко, будто за ней гнался сам дворцовый протокол.

Лена подняла глаза от бумаг с выражением человека, который уже не верит в спокойные разговоры.

— Если это снова про цветы или ленты, я не выдержу.

— Это хуже, — торжественно сказала наложница.

Лена медленно отложила перо.

— У нас появился новый уровень «хуже»?

— Да, — кивнула та. — За мной следит павлин.

В коридоре повисла тишина, в которой даже сквозняк стал вести себя осторожнее.

— Чей павлин, — спокойно уточнила Лена, — и зачем он за вами следит?

— Соседки леди Мирей, — шёпотом сказала наложница и нервно поправила рукав. — И он следит за моими нарядами.

Лена моргнула.

— Повторите.

— Он оценивает мои наряды.

— Павлин?

— Да.

— Оценивает?

Наложница наклонилась ближе, как будто раскрывала заговор.

— Сегодня я надела голубую ленту. Он уже стоял в саду. Потом я поменяла её на серебряную. Он появился снова и долго смотрел. Как будто сверял варианты.

Лена медленно выдохнула.

— Возможно, он просто стоит в саду.

— Нет, — быстро возразила наложница. — Он запоминает

В этот момент за окном действительно мелькнуло яркое пятно.

Павлин стоял в саду.

И с таким видом, будто мысленно записывает: «новый наряд, попытка улучшения, требует дополнительного наблюдения».

Лена повернула голову.

— Он опять там?

— Он там всегда, — трагическим шёпотом сказала наложница. — Я начинаю думать, что он ведёт модную разведку.

Павлин чуть наклонил голову. Как человек, который не подтверждает и не опровергает обвинения, потому что у него слишком много работы.

Лена несколько секунд молча смотрела на неё. Где-то внутри тихо плакал здравый смысл.

— У вас есть дела? — очень спокойно спросила Лена.

Наложницы переглянулись с таким видом, будто их только что попросили назвать девятнадцать сортов картофеля.

— В каком смысле? — осторожно уточнила одна.

— В прямом, — сказала Лена. — Вы чем-нибудь занимаетесь?

Наступила тишина.

Одна из девушек задумалась с искренним усилием, как человек, который впервые услышал слово «работа» не в угрозах.

Вторая медленно съела виноград, будто это могло подсказать правильный ответ.

Третья наконец произнесла:

— Мы украшаем дворец своим присутствием.

Лена почувствовала, как у неё дёрнулся глаз. Она медленно вдохнула, потом выдохнула, как человек, который пытается договориться с реальностью без адвоката.

И вдруг поняла одну простую вещь. Во дворце находилось около сорока абсолютно свободных женщин.

И при этом она сама уже третий день бегала по коридорам, как загнанный администратор апокалипсиса, у которого сломался отдел логистики.

Это было несправедливо.

— Так, — сказала Лена тем голосом, от которого даже воздух старается не спорить. — С сегодняшнего дня у всех будет профтестирование.

Наложницы моргнули.

— Это больно? — настороженно спросила одна

— Только для самооценки, — сказала Лена.

В зале повисла пауза.

— И что мы будем делать на этом тестировании? — осторожно спросила одна.

— Отвечать на вопросы, — сказала Лена. — Простые.

— Например: что вы умеете делать, что вам нравится, и что вы делаете, когда вам скучно.

Последний вопрос она произнесла с лёгкой угрозой, потому что уже знала, что там будет написано.

Наложницы переглянулись.

— А если нам ничего не нравится? — спросила одна.

Лена посмотрела на неё с усталой честностью.

— Тогда вы идеально подходите в казначейство.

И где-то в глубине зала Люциус тихо хмыкнул, как человек, который уже предвкушает, во что это всё превратится.

На следующее утро Лена собрала всех в большом зале с таким видом, будто сейчас начнётся либо реформа, либо коллективная терапия, либо мероприятие, после которого у дворца появится новый отдел по ликвидации последствий.

Наложницы расселись неестественно ровно, с той осторожной собранностью, которая появляется у людей, когда они не до конца уверены, что находятся здесь по своей воле, но уже не решаются спросить об этом вслух.

У одних на лицах было явное ожидание заговора, у других — почти официальная готовность к казни, а третьи заранее репетировали обморок с практической точностью, чтобы не тратить на него лишние секунды в случае ухудшения ситуации.

Люциус, как обычно, занял место у окна и выглядел так, будто пришёл наблюдать редкое природное явление с высокой вероятностью разрушений, которое потом можно будет спокойно обсудить за чашкой чая.

Лена разложила на столе стопку бумаг, выровняла их с пугающей аккуратностью и медленно обвела взглядом зал, словно пыталась заранее определить, где именно сегодня начнётся хаос и в какой форме он будет оформлен.

— Итак, — объявила она, и голос у неё прозвучал слишком ровно для ситуации, где уже половина людей морально попрощалась с нормальной жизнью, — сегодня у нас тестирование.

Тишина стала подозрительной и плотной, как будто сам зал перестал быть помещением и превратился в коллективное ожидание неприятностей. Несколько наложниц переглянулись так, будто прямо сейчас начался негласный совет по выживанию, а Люциус лишь чуть наклонил голову, явно заинтересованный, но при этом совершенно не удивлённый происходящим.

Лена сделала паузу ровно настолько длинную, чтобы слово успело окончательно закрепиться в сознании всех присутствующих, и добавила:

— Профессиональное.

В этот момент в зале стало окончательно ясно, что утро у всех присутствующих только что перешло в категорию «значительно хуже, чем ожидалось», хотя казалось, что хуже уже попросту некуда.

Лена достала самодельные анкеты, которые полночи составляла по памяти из статей про HR и психологические тесты, и разложила их перед наложницами с видом человека, который либо сейчас наведёт порядок, либо окончательно разочаруется в идее цивилизации.

На первом листе аккуратным, слишком оптимистичным почерком было написано:

«Что вам нравится делать?»

«Какие задачи вызывают удовольствие?»

«Ваши сильные стороны?»

«Ваши слабые стороны?»

«Что вы делаете, когда нервничаете?»

Последний вопрос оказался ошибкой, причём сразу стратегической.

Потому что ответы начались мгновенно, как будто у всех давно был готов отдельный справочник по личным катастрофам.

— Плачу, — сказала одна.

— Кричу, — добавила вторая.

— Покупаю ткани, — мечтательно произнесла третья.

— Угрожаю людям, — спокойно уточнила четвёртая.

— Ем сладкое, — призналась пятая.

— Ухожу в лес, — с достоинством сказала шестая.

— Проклинаю окружающих, — завершила седьмая.

Лена медленно подняла глаза, как человек, который только что понял, что у него не тестирование, а перепись стихийных бедствий.

— В каком смысле проклинаете? — очень осторожно уточнила она.

— В бытовом, — ответили ей почти хором.

— Что такое бытовое проклятие?! — искренне не выдержала Лена.

— Ну… чтобы у человека неделю чесалась спина, — объяснила одна из наложниц с полной серьёзностью, как будто речь шла о стандартной бытовой услуге.

Люциус заинтересованно подался вперёд, словно наконец услышал что-то действительно полезное для государственного управления.

— Очень практично, — заметил он одобрительно.

— Нет! — резко сказала Лена, даже не глядя в его сторону.

Тестирование после этого пошло заметно тяжелее, потому что стало окончательно ясно, что гарем вообще не предназначен для самоанализа и категорически отказывается сотрудничать с реальностью в письменной форме.

— Ваши сильные стороны? — читала Лена дальше, уже с осторожной обречённостью.

— Красота, — уверенно ответили несколько голосов.

— Это не профессия, — автоматически отозвалась она.

— Почему? — искренне возмутились в ответ.

— Потому что государству нужны ещё и мозги, — устало объяснила Лена.

Одна из девушек обиделась так глубоко и искренне, будто ей только что официально запретили существование.

Другая аккуратно вписала в графу «навыки»: «Умею красиво лежать возле фонтана».

Третья задумалась, а потом честно добавила: «Хорошо замечаю чужие недостатки».

Лена уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Люциус её опередил с явным интересом:

— Это вообще-то полезно.

— Для чего?! — мгновенно повернулась к нему Лена.

Он спокойно улыбнулся.

— Для дворцовой политики.

Хуже всего дело пошло с практической частью, потому что теория ещё позволяла надеяться на разум, а практика быстро доказала, что надежды — это лишняя опция.

Лена решила начать с простого задания и, как ей казалось, максимально безопасного.

— Вот документы, — сказала она группе девушек, стараясь звучать как человек, который контролирует ситуацию, — нужно рассортировать их по датам.

На слове «даты» она даже почти почувствовала уверенность.

Через десять минут две наложницы уже спорили, кто из них имеет моральное право держать верхнюю стопку, и этот спор постепенно приобрёл признаки государственной дискуссии о власти.

Через пятнадцать минут одна из них случайно уронила чернила, после чего документальная система мгновенно превратилась в художественное бедствие.

Через двадцать минут выяснилось, что кто-то использовал официальный указ как веер, потому что «он лучше всего подходит по размеру и вызывает уважение».

А через полчаса тихая Лиора, которая до этого вообще не вмешивалась и выглядела почти незаметной, внезапно идеально разложила все бумаги в строгую систему, после чего подняла взгляд и начала шипеть на остальных с таким видом, будто охраняет священный архив от варваров.

— Не трогайте систему, — сказала она спокойно, но очень твёрдо.

— Какую систему? — осторожно уточнила Лена, уже заранее ожидая, что ответ ей не понравится.

Лиора медленно повернулась и посмотрела на неё с выражением человека, который впервые видит, что кто-то не понимает очевидного.

— Очевидную, — ответила она.

Лена на секунду замерла, потом так же медленно взяла перо и аккуратно записала в блокнот:

«Архивы. Бояться».

Потом был тест на организацию.

Нужно было распределить поставки продуктов по кухне, и Лена искренне рассчитывала, что хотя бы здесь всё останется в пределах рационального подхода.

— Разберите мешки по категориям, — сказала она, стараясь говорить спокойно и чётко, как человек, который пытается удержать систему в управляемом состоянии.

И почти сразу стало ясно, что это ожидание было ошибочным.

Одна девушка резко отреагировала на различие в цвете мешков и заявила, что это нарушает внутренний порядок кухни и нарушает энергетику пространства.

Другая с полной серьёзностью отметила, что морковь не должна находиться рядом с луком, поскольку у них разные свойства и потенциальная несовместимость.

Третья просто вышла из процесса и была обнаружена спустя час в кладовой, где она спокойно объясняла, что не может участвовать в распределении, потому что обстановка кажется ей психологически неблагоприятной.

Лена всё отчётливее начинала понимать, что единственной устойчивой характеристикой дворца является отсутствие предсказуемости.

Но затем Ивания неожиданно изменилась.

Она молча взяла списки, внимательно изучила их и начала работать с высокой точностью и без лишних слов.

За несколько минут она пересчитала мешки, выявила попытку хищения масла со стороны повара и задала торговцу несколько вопросов, после которых тот заметно утратил уверенность.

— Почему у вас цены отличаются от прошлой поставки? — спокойно спросила она.

Торговец на мгновение замер.

— Это инфляция.

— В империи нет оснований для инфляции в таком масштабе, — ровно ответила она.

— Тогда сезонные колебания.

— Сейчас зимний период.

— Я могу уйти?

— Нет.

Лена наблюдала за этим с вниманием, в котором одновременно присутствовали уважение и настороженность.

— Где ты этому научилась? — спросила она.

— Я несколько лет занималась переговорами с придворными ювелирами, — спокойно ответила Ивания.

Лена медленно выдохнула.

— Понятно.

— Они всегда пытались завысить стоимость, — добавила Ивания.

Следующий этап тестирования выявил новые, ещё менее ожидаемые способности.

Селеста, которую ранее считали отстранённой и сосредоточенной только на цветах, оказалась компетентна в области трав и лекарственных практик, причём с такой уверенностью, что дворцовый лекарь почувствовал, что сам нуждается в лечение.

— Вы нарушаете условия сушки мяты, — спокойно заметила она.

— Это стандартная методика.

— Она увеличивает влажность и снижает эффективность хранения.

Лекарь побледнел.

— Откуда вам это известно?

— Да она же выглядит как двухсотлетняя плесень, — ответила Селеста.

Лена сразу записала: «Лекарское крыло. И желательно подальше от людей».

А затем ситуация перешла в более сложную фазу.

Одна из наложниц продемонстрировала исключительную точность в работе с бухгалтерскими документами.

Результат оказался настолько детальным, что позволил выявить значительные расхождения в финансовой отчётности за несколько лет.

Казначей отреагировал с выраженным шоком.

— Это невозможно.

— Это зафиксированные данные, — спокойно ответила она.

— Я сам этого не обнаружил.

— Тогда данные были обработаны некорректно.

Казначей покинул помещение в состоянии, требующем восстановления.

Через несколько дней дворец изменился настолько, что его стало трудно узнавать даже тем, кто в нём жил. Повсюду сидели наложницы с бумагами, и атмосфера уже больше напоминала не гарем, а странный административный симпозиум, где никто не до конца понимает, кто его организовал, но все боятся уйти первыми.

Кто-то спокойно спорил о поставках так, будто решает судьбу имперских границ.

Кто-то сортировал архивы с выражением человека, который внезапно нашёл смысл жизни в нумерации документов.

Кто-то составлял списки лекарств с такой точностью, что лекарское крыло начало выглядеть как плохо организованный эксперимент по выживанию.

А одна девушка внезапно обнаружила талант к управлению слугами.

Причём настолько уверенный, что через час лакеи начали двигаться по коридорам так слаженно, что стало казаться, будто у них коллективное сознание и расписание одновременно.

— Почему они вас так боятся? — осторожно спросила Лена, наблюдая, как слуги проходят мимо с выражением глубокой жизненной дисциплины.

— Не знаю, — спокойно ответила девушка. — Возможно, дело в голосе.

В этот момент один слуга уронил поднос. Звук получился такой, что даже пыль в коридоре перестала двигаться. Девушка медленно повернула голову. Слуга побледнел так быстро, что это можно было бы использовать как демонстрацию магического эффекта. И начал извиняться ещё до того, как ситуация стала официальной.

Лена устало закрыла глаза.

— Да, — сказала она, — это точно голос.

Слуги перестали бегать с видом людей, которым срочно нужно куда-то, но они забыли куда.

Поставки начали приходить вовремя, чем вызвали у складов лёгкий культурный шок.

Архивы внезапно перестали быть археологическими раскопками.

Лекарское крыло больше не напоминало эксперимент «что будет, если хранить всё вместе и надеяться на лучшее».

Министры теперь смотрели на всё это так, будто им показывают будущее, в котором их профессия устарела, но им забыли об этом сообщить официально.

Потому что гарем внезапно оказался эффективнее половины государственного аппарата.

И вот тогда случилось самое опасное. Наложницам понравилось работать.

Лена поняла это в тот момент, когда услышала абсолютно спокойное:

— Нам нужно оптимизировать расходы на свечи, иначе у нас не будет средств на системное освещение коридоров.

Она медленно закрыла лицо руками.

— Я создала министерства.

— Да, — довольно подтвердил Люциус.

— Из гарема.

— Звучит как начало новой административной эпохи, — задумчиво сказал он.