Дневники отражают особенности мировоззрения казаков-старообрядцев. Утопические надежды уживаются у них с практичностью, а житейская сметливость — с совершенной наивностью и безусловной верой в чудеса. Подробные описания местности и точная запись расходов — от цены купленного на рынке арбуза до оплаты рикши — соседствуют в тексте с самобытными рассуждениями на исторические темы. События далекой древности и библейские сюжеты рассматриваются как вполне реальные и недавние, почти современные. Так, казаки пытались разглядеть в ручье рыбу с обжаренным красным боком, которую обронил император Константин во время турецкой осады, а растущую смоковницу считали тем самым деревом, под которым сидел Христос с учениками.

Путевые очерки (травелоги) — особый жанр: описание путешествия никогда не является буквальным изложением увиденного автором или пережитого им опыта. Травелог неизменно отражает представления или культурные установки путешественника, которые направляют его взгляд и служат линзой, отсеивающей дорожные впечатления.

В казачьих дневниках много места занимают цитаты из богословских сочинений и апокрифов; авторы постоянно связывают только что увиденное и произошедшее в библейские времена и подкрепляют свои выводы сюжетами из Священной истории. То есть писания «святых отец» и стародавние предания и являлись для казаков-старообрядцев упомянутой линзой, сквозь которую они видели окружающий мир и объясняли его.

Уральцы часто использовали эсхатологические категории, выявляя в происходящем (в оскудении веры и утрате старинных обычаев) признаки приближения последних времен.

Путешественники подбирали к элементам знакомого, «своего» культурного текста, аналогии в «чужом», создавая тем самым инструмент познания иных культур. Корни финикового дерева уральцы сравнивали с кустом камыша, а буддийские догматы называли «десятью заповедями».

Интересно: уральские казаки были весьма начитанными и поэтому искусно вплетали в свои сочинения фрагменты разных текстов: богословских и научных трудов, апокрифов, светских произведений, путеводителей.

Казаки удивлялись всему необычному в чужих краях, но и сами оказались в роли экзотической диковины, «чудовищ». Местные подростки ходили за путешественниками толпой и старались разглядеть что-то под их окладистыми бородами — уж не второй ли там рот?

Невольно вспоминается «Хождение за три моря Афанасия Никитина»: «Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку»[155].

Ни разоблачение авантюриста Аркадия, ни неудачные путешествия казаков не смогли остановить новых искателей Беловодья. Редкие и фрагментарные упоминания старообрядцев беловодского согласия попадаются и в позднейших архивных документах.

Очередная поездка случилась в начале ХХ в., пишет современная дальневосточная исследовательница В. В. Кобко, и участие в поисках Беловодья опять приняли уральские старообрядцы[156].