Репрессивное законодательство в отношении старообрядчества выполнялось на Урале далеко не всегда. Неизвестны случаи, когда, подчиняясь духовному регламенту Синода о внешнем виде раскольников, мужчины-уральцы надевали особого кроя зипуны с красными воротниками или нашивали на одежду раскольничьи медные знаки, а женщины меняли свои любимые сарафаны на предписанные законом широкие платья без поясов. Ношение бороды облагалось двойным налогом, но заставить местных платить его удалось далеко не сразу — большинство находило способы уклониться. Неудачей обычно оканчивались и многочисленные попытки пересчитать старообрядцев, внести их в какой бы то ни было реестр.

Одна такая история случилась в 1732 г., когда по распоряжению Берг-коллегии для описи всех новых поселений по притокам Межевой Утки и по Чусовой была послана воинская команда во главе с поручиком Карлом Брандтом. Однако заводские служащие предупредили тайных поселенцев о готовящейся экспедиции, и команда обнаружила лишь пустые дома. Избы выглядели так, будто жители покинули их только что. Брошенные в беспорядке вещи, следы приготовления еды… Обошли 339 дворов, но ни одного беглого старообрядца в них не обнаружили.

Более удачной для властей оказалась перепись 1735 г., предпринятая новым горнозаводским начальником В. Н. Татищевым (1686–1750). Старообрядцы увидели в ней возможность легализоваться и поначалу пошли на некоторые уступки, но все обернулось разорением скитов и арестами. Масштабная операция получила название «Татищевская выгонка», преследования длились два года, однако уничтожить все старообрядческие обители так и не удалось — они довольно быстро восстанавливались[28].

Подобными событиями наполнена история уральского старообрядчества. Власти и государственная церковь не спускали глаз с религиозных диссидентов. Например, в 1749 г. началось следствие по делу одного из руководителей уральских беглопоповцев С. В. Ключарёва (1697–1757). Он бывал на территории Уральского казачьего войска и в Уфимской губернии, поддерживал связь между старообрядцами по всему Уралу. Общее число приверженцев Ключарёва, как выяснилось, достигало 3000 человек (и это только по официальным данным). Большинство этих людей, рискуя жизнями, помогали своим духовным лидерам скрываться от властей. Например, на р. Увелке челябинские казаки возвели целую деревню, где постройки связывались между собой множеством тайников[29].

Ключарёв был влиятельным, но далеко не единственным старообрядческим священником в регионе. Сопоставляя множество судебно-следственных дел, можно убедиться, что по уральским городам и весям могли разъезжать одновременно и три-четыре, а то и больше «раскольничьих попов». Однако пристальное внимание полиции, постоянная опасность для священников и паствы стали причиной постепенного перехода уральских беглопоповцев к беспоповской практике и формирования часовенного согласия.

Интересно: внутри часовенного согласия было создано множество произведений, отражающих взгляды старообрядцев на собственную историю.

В конце ХIХ в. появились два «Родословия часовенного согласия», написанные черноризцами Нифонтом и Валентином. Первый выражал позицию горнозаводской части согласия, второй опирался на крестьянскую традицию. Оба возводили происхождение часовенных к раннехристианским временам и древнерусским святым.

Авторы одновременно прослеживали две линии исторической преемственности часовенных из Керженца — священническую и иноческую. В «Родословиях» перечислялись имена уральских священников и скитников, упоминались важнейшие события (от начала времен вплоть до современных авторам).

Первые создатели произведений опирались на существовавшую тогда историографию, в частности на сочинения известного старообрядческого автора М. И. Галанина (1726–1806) и другие труды. Произведения дописывали и дополняли вплоть до начала ХХ в. Важные особенности старообрядческой исторической прозы: коллективность, преемственность и продолженность во времени[30].

Интенсивность репрессий против старообрядцев определялась законодательством, социально-экономическими реалиями, человеческим фактором. Многое зависело от личных качеств старообрядцев и их оппонентов.

Особенным рвением в миссионерской деятельности отличался, например, челябинский протоиерей Петр (Флоровский) (р. 1722/23). В результате его активной деятельности в июне 1750 г. 12 старообрядцев собрались на мельнице в 4 км от Челябинской крепости и сожглись. Еще 7 крестьян попытались сделать то же близ д. Увельской. Затем гари последовали по всей Исетской провинции, и лишь после прекращения преследований волна самосожжений медленно пошла на убыль[31].

^{1-й Оренбургский казачий полк. Почтовая открытка. Издание магазина Фельтена, кон. XIX в. Санкт-Петербург, Россия.}

^{Wikimedia Commons}

Другой миссионер, епископ Казанский Лука (Конашевич) (1724–1758), озаботился духовной жизнью яицких казаков. Они пользовались многими вольностями, а в религиозном отношении подчинялись только протопопу Михайло-Архангельского собора Уральска. Протопопа выбирали из казаков, и он обладал неограниченной личной властью.

Стараниями Конашевича войско перевели под юрисдикцию Оренбургской духовной консистории, а в Яицкий городок направили священника из губернского центра с указанием казакам явиться к исповеди и причастию. Оренбургский генерал-губернатор И. И. Неплюев (1693–1773) хорошо знал крутой казачий нрав и понимал, что встретят нового священника отнюдь не хлебом-солью. Опасаясь бунта и памятуя о гарях в Исетской провинции, Неплюев тогда спустил дело на тормозах[32]. Но розыски беглых попов в Уральской области продолжались и позднее все-таки вылились в открытый протест. Казаки расправились с атаманом, перебили многих старшин и разграбили имущество[33].