Важнейшее место после Тенгри в тюркском пантеоне занимали богиня Умай и ее сестра От-эне, мать огня. Вместе с сыном (или дочерью) Йер-Су, стихией земли — воды, они были источниками и покровителями всего живого.
Умай (другие варианты: Ымай, Май-эне, Байана, Пайана) — божество, имя и жизнеописание которого можно обнаружить в древнетюркских письменных памятниках. В них богиня имеет очень высокий статус, хотя не упоминается часто. Сергей Кляшторный считал, например, что в большой надписи памятника Кюль-тегину «содержится явное указание на миф о божественной супружеской чете — Тенгри и Умай, земной ипостасью которых и является царская чета в мире людей»[61].
По мнению Маргариты Робертовны Лобия, Умай — богиня любви и силы плодородия. Она награждает человека кутом, то есть жизненной силой, духовной мощью, а также суром — внешним обликом. Умай ограждает от всех несчастий рожениц и маленьких детей, примерно до 6–7 лет, пока они душевно и чувственно незрелы, и кладет конец земному существованию человека. Недаром, помимо светлой Умай, тюрки выделяли зловещую, темную, черную.
Маргарита Лобия считает возможным говорить о том, что Умай почитали не только женщины, но и отважные воины. Когда воин погибал в бою, Умай, подобно скандинавской валькирии, подхватывала его душу и возносила ее в воинский чертог, схожий с Валгаллой.
Умай.
Иллюстрация © Лариса Салиева
На Алтае жрицы поклонялись Умай еще в 1930-х, совершая ритуальное кормление одиноких камней — «больших каменных старух», олицетворявших богиню. При этом память о ней сохранялась у многих тюркских народов в виде имен Убай у алтайцев, Пайана у хакасов, Майана у башкир.
Считается, что Умай произвела на свет двенадцать дочерей. Все они благополучно вышли замуж и принесли счастье и достаток в дома мужей. И другим людям они ниспосылали добро: направляли реки в степи, находили родники с чистой водой. Когда же срок их жизни подошел к концу, Умай превратила их в высокие скалы.
С тех давних пор скалы, именуемые дочерями Умай, служат маяками путникам и не позволяют им сбиться с дороги. И пока люди почитают богиню Умай и ее дочерей, они не собьются со своей стези и не лишаться удачи.
У казахов сохранилось представление (возможно, в форме реконструкции первоначальных верований) о том, что мать-огонь родилась из стопы богини Умай. Неудивительно, что От-эне, богиня огня, дар Умай людям — чистый и священный. От-эне бережет семейный очаг и отводит от семьи несчастья, очищает и благословляет на добрые дела.
По мнению К. Жаксыбекова, А. А. Нуржанова и других ученых, возможно, что к древнему культу дарованной Тенгри тюркам очищающей От-эне восходит обычай, когда послов, прежде чем допустить до хана, проводили между двух костров. Считалось, что так чужеземец очищался от дурных мыслей и не мог ни оскорбить хана, ни поднять на него руку. Отказ же от такого важного обряда чаще всего грозил послу лютой смертью.
Культ огня определял также жертвенных животных. Поскольку баран и овца были сотворены из неба и огня и, возможно, самими богами — Тенгри и От-эне, — они считались лучшими жертвенными животными. Баранью лопатку шаманы тюрков и монголов использовали для гаданий (предсказаний будущего). Огонь мог дать ответ на любой вопрос. С помощью бараньей лопатки знахари также втирали в тело больных целебный бараний жир.
И в башкирских верованиях также имели место запреты, связанные с огнем. По цвету пламени башкиры могли определять, каким будет год, будут ли войны, голод, мор, что случится с ханом, народом, ожидаются ли в семье дети и какого пола.
Как считает ряд исследователей, огонь (Ут), огонь-очаг (Ут-усаҡ) у башкир могли быть древними божествами, о чем свидетельствуют сохранившиеся выражения: Ут анаһы («мать огня»), Ут-усаҡ тәңреһе («божество огня-очага»), Ут эйәһе («дух огня») и другие.
Следует также отметить связь образа Умай-Хумай со священной птицей (лебедем, лебедкой), прослеживающуюся в башкирской мифологии. В эпосе «Урал-батыр» Хумай предстает то в образе прекрасной девы, то в образе священной птицы-лебедя.
По мнению Азалии Илимбетовой, образ птицы-девы, птицы-матери связан с очень древним пластом тотемистических представлений, которые восходят к временам палеолита.
Ученые считают, что можно проследить связь Умай не только с богом неба Тенгри, но и с небесным божеством алтайских тюрков Ульгенем[62]. Последнего можно считать своеобразной ипостасью Тенгри. Но в этом случае Умай выступает уже просто небесной матерью и покровительницей живущих на земле людей. Она настолько могущественна и самодостаточна, что не нуждается в своем земном отражении в образе супруги кагана.
Умай может представать и своеобразным шаманским божеством — Богатой (Священной) Умай, женой Белого Ульгеня. По представлениям хакасов, От-идже, хозяйка огня, — сестра Умай. Вознося молитву владычице домашнего очага, шаман приносил жертву и Умай. О значимости Умай в мифах алтайцев говорит миф, согласно которому Ак-эне, Белая мать, научила Курбустана[63] творить мир.
В содружестве с хозяйкой огня Умай не только заботится о приумножении всего живого на земле, сохранении рожениц и младенцев, но и производит очищение, обновление.
На солнечную природу Умай указывают ее атрибуты, — например, амулет хуруг ымай, с помощью которого молящийся притягивал к себе богиню из «белой ясности неб». Также символами Умай были мишурные нити — золотые, серебряные, белые и зеленые. Девушки у народов Саяно-Алтая и западно-сибирской тайги, например теленгитов, по достижении брачного возраста вплетали в косы новые украшения, сделанные из бус, раковин каури (одного из символов Умай) и крученых шелковых нитей. При этом нить сравнивалась с солнечным лучом. У якутов таким лучом выступала веревка — дорога, ведущая наверх, — которую использовали в обрядах против бесплодия. Недаром в якутской религиозной практике облаченному в белые одежды шаману помогали девять девушек-девственниц и девять юношей-девственников. Вместе с шаманом они удерживали в руках пеструю веревку из конских волос. Шаман отбывал на восток неба, где обитала богиня Айыысыт, игравшая у якутов ту же роль, что Умай у других тюрков.
Судя по тому, что на шаманских рисунках Белый и Синий Ульгень часто изображался с солнечными лучами вокруг головы, Умай также могла восприниматься схожим образом. Ведь солнечный луч в традиции алтайцев был проявлением жизненного начала сус, без которого невозможно рождение детей и детенышей животных.
Иногда Умай могла олицетворять кукла «прожорливая ымай». Перед ней регулярно ставили трапезу. Считалось, что эта кукла освещала по ночам юрту и не позволяла злому шаману украсть душу младенца. Сохранилось такое поэтичное описание Умай:
На белом молочном озере пьющая,
Питающаяся на горе Сурун.
С гребневидной головой Май-эне,
С кудрявой головой Пасущая, Охраняющая,
Держащая золотой гребень,
Сидящая, заложив ногу на ногу,
С золотыми волосами Май-эне…[64]
Связь богини Умай с землей реализована, в частности, в представлениях хакасов о том, что женщина может избавиться от бесплодия, принеся жертву каменному изваянию Иней тас[65]. В своем земном преломлении образ богини-матери может сжиматься до пределов скалы, каменного изваяния или разрастаться до масштабов горы. Последний вариант весьма интересен.
Саянские горы, Монголия. Литография Дж. Нидхема, 1858 г.
Wellcome Collection
Наиболее ярко дуализм богини-матери проявляется в культуре хакасов. С одной стороны, она живет на небе, среди белых облаков, с другой — хозяйка пещеры. Хранительница душ Ымай живет где-то в Саянах, в горе Ымай-тасхыл. Примечательно, что у этой горы есть свой хозяин-старик. К ней направляется шаман за душой будущего младенца.
Открой, пожалуйста, свои золотые двери, Ымай-тасхыл!
На левом плече я принес белого жертвенного барашка…
Пропусти меня вовнутрь своего храма, Ымай-тасхыл![66]
В этой горе висели колыбели с душами будущих детей. Можно предположить, что гора неявно отождествляется с вместилищем, источником жизненной силы. Южно-сибирский фольклор изобилует сюжетами, в которых промысловые животные и птицы собираются в гору на зиму или ночь, а весной / утром выходят оттуда сквозь открывшиеся «двери». Видимо, этой хозяйкой горы, которая выпускала зверей, и была Умай.
Священные родовые горы были аккумуляторами жизненной энергии, дававшими жизнь и забиравшими ее.
В одной из версий алтайского эпоса «Алтай-Бучай» есть интересный эпизод. Когда герой попадает в беду, конь Темичи-ерен бежит на Алтай, к горе Ак-тайга.
Три года кружил вокруг Ак-тайги, в конце трех лет на цельном месте открылась дверь. Вышла белоголовая в белой одежде Белая старуха (Ак-эмеген), опираясь на золотой посох. Для того, чтобы оживить Алтай-Бучая [героя эпоса], старуха направляется на небо к Ак-Бурхану [персонаж, который в эпосе «замещает» Ульгеня]. Верхнее божество называет старуху Дух Белого Алтая Ак-эмеген [Белая старуха, Мать]. Кроме того, старуха оказывается матерью Алтай-Бучая.
Близость сюжетов не случайна. Хакасы представляли Умай полной седовласой старушкой. Среди телеутов, шорцев и сагайцев бытовало мнение, что это женщина с длинными белыми (рыжими) волосами в длинной белой одежде. Недаром Умай держит на небе водоем — Молочное озеро, в котором купаются и очищаются души шаманов.
Связь Умай и пещеры, как можно полагать, ранее была актуальной для различных частей тюркского мира. Местные жители верили, что в горах Чар (около г. Нарына) в пещере появляется Умай, и простой человек не может войти в нее. Гора Сулейман (г. Ош) с давних пор посещается женщинами, желающими излечиться от бесплодия. Такое же отношение к пещерам отмечено в Хакасии. Умай, пещера, обладает всеми характеристиками сакрального. При этом нахождение в горе само по себе еще не означает отнесения Умай к хтоническим персонажам, поскольку гора при всех своих хтонических признаках заключает в себе идею центральной надземной вертикали, в пределе достигающей неба.
О прямой связи Умай с рождающей землей говорит ее имя, первичные значения которого: «лоно», «матка», «детское место». К пещерам, связанным с Умай, женщины обращались с просьбой о даровании потомства.
Кроме того, известны случаи «путешествий» хакасских шаманов в пещеру Умай за душой будущего младенца. В последнем случае обрядовое действие усложняется введением шамана-посредника. Перенесение производительных характеристик анатомического низа на землю (природный, космический низ) — явление закономерное и универсальное. Связанная с землей (горой, пещерой, каменным изваянием) богиня-мать дает жизнь не только людям, но и зверям, птицам. Здесь ее функции расширяются максимально, и сам образ богини-матери может сильно варьировать.
С Умай алтайские тюрки также связывали послед и пещеры (воплощение материнского чрева). Отсюда вписанность Хумай-Умай в культ гор. Богиня рисовалась восседающей на вершине, с гребневидной (рогатой) кудрявой головой, держащей золотой гребень, золотыми или рыжими волосами, в белом одеянии. Рыжими обнаженными девицами, склоняющими шаманов к соитию с ними, рисовались дочери Эрлика. Иногда Умай представлялась настоящей роскошно одетой женщиной-птицей: «зелено-переливчатое пламя вселяющая, имеющая одежду из красного шелка». На вершине скалы Хумай высиживала своих детей-птенцов.
Роль культового атрибута Умай, как правило, в шаманских практиках играл маленький лук со стрелой и прикрепленной к ней заячьей шкуркой, белым лоскутком или кусочком бересты. Наложенная на лук стрела или просто стрела в земле в руках девушки считалась культовым выражением идеи брака.
Алтайцы сохранили древнетюркский миф (в письменном виде известен с XIV в.) о появлении людей. Что любопытно, он не имеет почти ничего общего с библейским преданием об Адаме, кроме… глины. Согласно тюркским представлениям, в пещере вода затопила полость и заполнила глиной ямку в форме человека. Под воздействием тепла глина ожила и возник человек — адам[67] (в тюркских языках слово адам употребляется не как имя собственное, а как синоним понятия человек).
На наш взгляд, с учетом вышесказанного, прежде всего связи Умай с образом лебедя, возможно реконструировать некий изначальный миф, в котором ведущая роль в создании людей (а в более архаических представлениях — и животных) принадлежала Умай как Матери Рождения. Также в связи с темой «солнечной богини в гроте» уместно провести параллель между Умай и японской богиней Аматэрасу (атрибутами Аматэрасу также являются солнце, пещера и зеркало). Выше уже было сказано, что на параллель между этими двумя образами указывал ученый В. Г. Котов.
Как гласит легенда, давным-давно, когда Кук, Небо, было внизу и давило Йер, Землю, царил хаос. Миром правили мгла и прах. Но прилетела утка, снесла два яйца. Из них вылупились Тенгри — дикий исполин, Умай — благодетельная царица, и Эрклиг — кровожадный государь. Тенгри и Умай вступили в брак, породив божество Ыдук Йер-Суб — Священную Землю-Воду.
Вода проникла в пещеру, где отдыхала Умай, и заполнила ямки, своими очертаниями напоминающие животных и людей. Когда Умай разожгла очаг, глина ожила от тепла. Так возникли звери, рыбы, птицы и люди.
Однако никто не мог выйти за пределы пещеры. Тогда Тенгри отделил Кук, Небо, от Йер, Земли. Чтобы Небо больше никогда не соприкасалось с Землей, он установил между ними серебряную стрелу. Затем Тенгри сделал Эрклига владыкой нижнего мира, дав брату в помощники Бюрта — бога скорой смерти.
Тенгри посвящали высокие деревья и коней. Он покровительствовал воинам. У Тенгри были посланцы — Бог пути на Пегом коне и Бог пути на Вороном коне. Его супруга Умай носила красные и белые одежды. Символами богини были треугольник, а также гребень, ножницы и стрела. Кроме того, у нее имелся особый трехрогий головной убор. Умай посылала женщинам детей и облегчала роды.
Вероятно, Умай тоже связана с локальными женскими божествами, ответственными за «распределение» плодородия и удачи на промысле. Об этом косвенно свидетельствует одна деталь ее фольклорного портрета: золотые или рыжие волосы наряду с такими определениями, как «седовласая», «беловолосая», «белая». Недаром в архаичном хакасском мифе прародителями объявлены два дерева-человека — Умай и Ульгень.
Золотые / рыжие волосы Умай сближают ее с целым рядом архаичных фигур саяно-алтайского фольклора (и эта связь, вероятно, не исчерпывается внешними сходствами), — например, с хакасской Хат-иней — бледной, нагой, омертвевшей и нездешней демоницей. У теленгитов Алтая В. П. Дьяконова увидела редкий фетиш — изображение некой матери Сангай-эне, по своим функциям аналогичной Умай. Как отмечает исследователь, теленгитская атрибуция Умай — Сангай-эне не расходится по цветовой символике с представлениями об Умай у других тюркоязычных групп региона (для нее характерен цвет сарыг — желтый, рыжий, золотистый, весьма редкий в шаманской атрибутике). Андрей Маркович Сагалаев полагает, что цвет сарыг обозначает рыжие или золотистые волосы Сангай-эне, что включает ее в класс женских хтонических персонажей (куда могут быть отнесены Умай, хозяйки гор, духи — хозяйки бубна и прочие с рыжими / золотистыми волосами).
Отрывочная информация об этих персонажах все же позволяет составить представление об их функциональной общности. Так, шорцы считали, что у шаманского бубна есть хозяйка (она же, что интересно, — жена шамана). Живет она у Ульгеня и приходит помогать шаману во время камлания в образе светлой девицы маленького роста с белыми волосами и семью гребнями (традиционный атрибут Умай). Шорская традиция показывает, что по отношению к подобным персонажам фольклора определения «белый» и «рыжий» — взаимозаменяемые. В другой редакции дух — хозяйка бубна — «с семью гребнями рыжая девица, с тремя глазами маленькая девица». Как жена шамана (сюжет, хорошо известный в сибирской этнографии) богиня-мать связана со своим избранником интимными отношениями.
Но что такое Умай с семью гребнями? Олениха с рогами по семь ответвлений. Известны древнетюркские изображения таких животных.
Шаман, как существо пограничное, тесно связан с идеей передачи природного плодородия в общество соплеменников, а оформляется эта функция откровенно и образно (ср.: символическая свадьба шамана на бубне, богатая эротическая символика атрибутов).
Как и шаман, охотники на промысле порой вступают в брачные отношения с хозяйками гор. Как правило, фольклор изображает их девицами, нагими, с большими грудями, склоняющими охотников к сожительству (так же ведут себя дочери Эрлика по отношению к шаману). Охотник вознаграждается постоянной удачей, поскольку девица распоряжается всеми зверями и птицами, а сама часто живет в горе-пещере. Но брак обычно оказывается несчастным для хозяйки горы: охотник возвращается домой. Легенды кумандинцев ярко рисуют несовместимость человеческого и природного начал.
В легендах о хозяйках гор есть повторяющаяся деталь, имеющая отношение к реакции людей на их появление.
…Он увидел, как хозяйка горы — женщина, совершенно голая, — плясала и как у нее груди тряслись. Духовидец захохотал… Хозяева гор пришли. Все девицы пришли. Все кругом встали. Старая старуха, придя, у ног шорны села. Ясновидец, то увидя, захохотал…
…Ночью он проснулся. Проснувшись, видит: рыжая девица — хозяйка горы с сережкой в носу [там] стоит. Как только ее увидел, охотник захохотал…[68]
Смех мотивируется однотипно: охотника повеселило то, что у ног его товарища села старуха, или то, что он увидел сережку в носу. Очевидно, что такие объяснения — следствие забвения архаичного ритуального поведения, предписывающего смех в определенных ситуациях (прежде всего связанных с ритуалами плодородия). В тюркском ареале Сибири он был непременным атрибутом ритуалов, адресованных Умай (и аналогичным ей божествам). В Хакасии повитуха, совершая обряд захоронения последа, обводила вокруг могилы роженицу, а та обращалась к Умай: «Ымай-идже, охраняй своих детей! Мать моего ребенка, дай мне свои силы!» Старики и старухи, собиравшиеся на обряд, приступали к трапезе. При этом все «должны были смеяться и сохранять веселое выражение лица». Во время проводов богини Айыысыт у якутов женщины, в частности, поливали друг другу на руки из деревянной ложки, украшенной пучками белых конских волос, топленое масло, мазали себе лица и хохотали так, что некоторые даже падали в обморок. Тому, кто смеялся наиболее усердно, Айыысыт посылала ребенка. В этой связи еще раз не лишним будет отметить параллель с японским мифом о богине солнца Аматэрасу. Именно смех богов заставил удалившуюся в пещеру Аматэрасу выглянуть наружу и вернуть в мир свет и плодородие.
Пока не получил удовлетворительного объяснения цвет волос Умай и ассоциируемых с ней женских хтонических персонажей, которые в народной демонологии наделены рядом отрицательных черт.
Дело в том, что определения волос обладают сложной символикой. За исключением сарыг (рыжий, желтый), они обозначают и металлы (тюрк. алтын — «золото», джес — «медь»), что в связи с отнесением данных персонажей к обитателям подземного мира — мира металлов и их обработки — особенно интересно. Архаичные женские персонажи саяно-алтайского фольклора нередко имеют медный бубен, медный птичий клюв и т. д. При этом используется наименование для меди, связанное с красным / рыжим цветом. По мнению лингвистов, к этой же части спектра тяготеет обозначение золота в алтайских языках.
Все хтонические женские персонажи устойчиво связываются с ворожбой, шаманством; нередко они противостоят главному герою-мужчине, сражаются или борются с ним, а иногда и вступают в брачный союз. В шорском эпосе Черная Шебельдей, имеющая черный гребень (ср. с атрибутом Умай), семь дней дерется с Кан-Мергеном. После противоборства они спускаются под землю, взявшись за руки: «Черная Шебельдей, великую песню напевая, спускается, великую сказку наигрывая, идет».
Богини-матери одновременно оказываются жрицами-шаманками, предками-праматерями. По справедливому замечанию Роберты Амайон, шаманки более важны (для соплеменников) после смерти, чем при жизни.
У всех алтайских народов сохранилось общее название шаманки (удаган), а шаман-мужчина в каждом обществе имеет особое наименование. Обозначение однокоренными словами обожествленной земли и женщины-шаманки объясняется, вероятно, признанием главным рождающим началом именно земли. Преобладанием в древней мифоритуальной практике женщины, возможно, объясняется та роль, которую в позднейшей традиции играют колыбель, мотивы шитья, прядения и прочие женские атрибуты. Правда, эпическая традиция значительно снизила статус матери-земли, усилив тему опасности, вредоносности.
Шаманка. Санкт-Петербург, ок. 1780–1800 гг.
The Metropolitan Museum of Art
Предполагая, что всемогущая Умай равно причастна к рождению и смерти, тюрки предпочитали более наглядное разделение данных функций и, следовательно, образов. Наряду с Белой матерью Умай хакасы допускали существование ее антипода Хара Ымай. Черная Умай обнаруживала себя тем, что в жилище часто умирали дети. Считалось, что Хара Ымай — черная часть души погибшего малыша. Если Белую Умай шаман «притягивал», то эту «подавлял». Бельтиры даже создавали из глины фигурку Кара Май, а шорцы, переселившиеся в Хакасию, — тряпичную куколку, которую укладывали в маленькую деревянную колыбель. После выздоровления больного глиняную фигурку выбрасывали.
Грозной могла быть и сама Умай. Если во время беременности женщина у хакасов не соблюдала определенных предписаний и запретов, то пала-идже («ребенка мать», один из эпитетов Умай) могла задушить малыша пуповиной.
Вероятно, архаичное сознание не раз решало проблему, к какому полу отнести тот или иной образ, искаженный напластованиями или поблекший за свою долгую жизнь. Возможно, порой сомнения были связаны с тем, что вопрос не решался однозначно, ведь у природы нет мужского или женского лица.
Так, например, Ульгеня — как женскую ипостась небесного бога — нередко называли матерью, причем не единственной из живущих на небе. Телеуты считали, что на шестнадцатом слое неба обитает мать Бай Ульгень. В небесных сферах помещали шаманы Отца-месяц, Мать-солнце, Мать творца неба Дьайычу Тенгере, мать Мерген Небо и т. д. Согласно записям Григория Потанина, на двух верхних сферах неба обитает высший дух, доброе божество Парча энези Бай-Ульгень (Мать всего, Богатая Ульгень). По другим сведениям, телеуты думали, что кут (душа-зародыш) ребенка создавал Ульгень, а человеку его вручала Энем Дьайучы — Мать-созидательница, ведавшая жизнью и смертью.
Так или иначе, шаманская традиция телеутов помещает на верхних слоях неба то одного Ульгеня, наделенного функциями матери, то супружескую пару Ульгень — Дьайучы, полностью совпадающую с парой Ульгень — Умай.
Принимая в качестве одной из возможных этимологий теонима монгольское слово элгэн, «печень» (тат. бавыр, баш. баур), мы получаем следующую пару: Ульгень («печень») — Умай («матка», «лоно»). Но при этом, как известно, в тюркской культуре печень считалась не просто жизненно важным органом, а сопричастным появлению человека на свет. Отцовская печень (из которой рождается богатырь) — клише тюркской эпики. Она отчасти уравнивает участие мужчины и женщины в акте появления новой жизни. Возможно, в саяно-алтайском пантеоне Ульгень и Умай «стягиваются» воедино именно благодаря тому, что каждый символизирует рождающее начало, а пара в целом — теснейшее единство-родство, порой оборачивающееся их неразличением.
Сходство между Умай и некоторыми небесными персонажами порой настолько близкое, что различает их только имя. Таким персонажем, по мнению Сергея Васильевича Иванова, была небожительница Яючи / Дьайучы (как и близкий ей Яик / Дьайык).
Дьайучы помещалась на разных уровнях небесной «этажерки», и ей доверялась роль творца, что и зафиксировано в имени. Дьайык был посредником между Ульгенем и людьми, но тоже обладал способностями к созиданию, поэтому субординация между главой пантеона и двумя «младшими» творцами — вопрос открытый. Скорее всего, это равновеликие фигуры, два результата разработки одной и той же темы.
Дьайык прежде всего интересен тем, что он — медиатор, защитник народа и его благополучия. От него зависели обновление природы, урожай и приплод. Наконец, словом яик в алтайском мифе называется потоп, а в жизни — священные горы. Как житель третьего небесного слоя, он включен в семейство Ульгеня. По одним сведениям, он сын Ульгеня, по другим — дочь по имени Май-эне, то есть Умай. Иногда Дьяйык помещается на девятый ярус неба вместе с Ульгенем и, видимо, является его женой. Обращение к нему гласит:
Хорошей семьи содержатель.
Четырехкосая мать Дайык.
Шелковая нитка крутится!
Охранитель зародышей наших пупов,
Берестяную зыбку колебля,
Зародышей (души) детей охраняет![69]
Дьайык особо почитался шаманистами Алтая как существо, непосредственно опекающее людей. Символом его присутствия в юрте была заячья шкура. Спущенная Ульгенем на землю, Дьайык-зайчиха становилась таким образом культовым предметом (фетишем) семьи. Ее изображение алтайцы делали из белой заячьей шкурки, обозначая глаза голубыми пуговицами (или бисером). Связь зайчихи с плодородием несомненна, и животное это отмечено шаманистами. В верхней части бельтирского бубна изображены семь белых зайцев Ульгеня, один из которых, вероятно, и был явлен земным обитателям.
По сведениям Л. Э. Каруновской, дочь небесного бога зовется Яжил-кан, Зеленая госпожа. Она — творец душ женщин и самок животных (специализация сужена). Изображением Яжил-кан служит белый заяц. Рядом с ней на небе обитает Булут-кан (Облако-хан), также ассоциируемый с молоком и зайцем.
Как сообщает В. П. Дьяконова, у качинцев известен тёсь, изображающий Булут-кана. Это грудная кость зайца (ср.: символика груди — опоры — корня — предка). Еще одна примечательная деталь: во время первой весенней грозы Булут-кана убирали в ящик (спущенный с неба персонаж прячется от громовержца). Наконец, по воззрениям алтайских теленгитов, заяц, сошедший с неба, и есть Булут-кан. С. В. Иванов обратил внимание на то, что среди алтайцев Яик сближается с облаком. В обращении к нему говорилось: «Трехсоставный белый Яик, с золотыми краями белый Яик». «Таким образом, — заключает Иванов, — понятия “яик — заяц — облако — белое” оказываются связанными друг с другом».
Можно добавить, что все эти понятия связаны и с Умай (как и с иными матерями). Обращаясь к ней, алтайский шаман говорил:
Из рук в руки передавай,
Не давай глядеть дурными глазами.
Злое желание не допускай,
В точеную пазуху не клади,
Узкими полами обвивай,
Заячьими пеленками обвивай[70].
Якуты заячью шкурку вешали над местом для родов, и она считалась воплощением Айыысыт. Заяц и барсук в алтайском эпосе — воплощения Йер-Суу. Отождествление богини-матери с зайчихой и облаком, несущим животворную влагу, кажется оправданным.
Получается, что Умай, Яжил-кан, Булут-кан, Дьайык группируют вокруг себя одни и те же символы, представляя параллельные линии развития образа богини-матери.
Итак, при всех попытках традиционного мироощущения «поселить» богиню-мать на небесах А. М. Сагалаев отмечает постоянное соскальзывание к земным, хтоническим образам и символам, через которые удастся раскрыть идею плодоносящего чрева. Налицо параллелизм образов для земного облика богини-матери: гора, пещера, дупло, колыбель. Это метафоры рождающего лона природы, исторгающего жизнь и становящегося пристанищем после завершения земного пути. Обращаясь к горе Ымай-тасхыл, хакасский шаман просит: «Открой, пожалуйста, свои золотые двери». Открывание «дверей горы», ожидаемое в ритуале, должно сопровождаться в реальной жизни рождением ребенка (его освобождением). О том, что сама Умай помогает женщинам при родах, говорит следующая строка из шаманской поэзии алтайцев: «…обрезавшая пуповину белой щепкой». В роли повитухи выступает якутская Айыысыт.
У якутов, в силу особенностей их бытового уклада в суровых условиях Заполярья, не было специальных (отдельных от жилища) помещений для родов, но они имитировались в жилом помещении. По утверждению А. М. Сагалаева, перед родами муж уходил в лес и срубал с одной березы три ветки, из них две с раздвоенными концами, втыкал в землю там, где должны были происходить роды, и на раздвоенные концы поперек клал жердь. Колышки смазывались маслом, под ними настилалось сено. Иногда на перекладину набрасывали лошадиную шкуру, создавая шалаш.
Рожала женщина, стоя на коленях, держась руками за перекладину. Иногда — сидя на корточках, опираясь спиной на повитуху, руками держась за перекладину. Допуская, что традиция рожать на коленях или на корточках (отмеченная и у других тюркоязычных народов Сибири и вообще у многих народов мира, включая североамериканских индейцев) имеет рациональное обоснование, мы видим в ней и мифоритуальный контекст. Возможно, как и в случае выздоровления души на дереве, мы имеем дело с переосмысленными, забытыми отголосками представлений о рождении на дереве (около него, у корней). В традиционном мировоззрении любая болезнь и выздоровление понимались только как умирание и новое рождение. Именно поэтому шаман относит душу больного человека на дерево, обладающее в мифе и ритуале живительными свойствами мировой оси.
У хакасов оберегом для беременной женщины был иней тёсь — фетиш богини Умай: березовая ветка / развилка с лицом — красной тряпицей. Он помогал при родах, его ставили рядом с роженицей. Данный артефакт упоминается в тексте алтайского обращения к Умай:
Спустившаяся по радуге, подобной солнцу,
Спустившаяся, опираясь на жертвенную развилину,
Спустившаяся, держа золотой лук[71].
Шест с развилкой фигурирует в сцене родов Каныкей, жены Манаса:
Медный шест с золотой развилиной
Каныкей, водрузивши, [начала рожать]
в родовых схватках[72].
Отметив близость атрибута Умай к реалиям киргизского эпоса, Саул Менделевич Абрамзон сообщает, что во время родов киргизская женщина стоит на коленях на полу, повернувшись лицом к огню. Она держится обеими руками за бакан — шест, которым поднимают войлочные покровы юрты и верхнюю часть ее остова во время установки жилища. Кроме того, в киргизских юртах были шесты с развилками, служившие вешалками и называвшиеся ала бакан (ала — «чистый, разрешенный верой»). На них можно было вешать только чистые в духовном плане вещи. Деревянный шест с развилкой, за который держится женщина, можно трактовать как алломорф мифического дерева (с раздвоенной вершиной). Развилка, на которую опирается Умай, названа ак бакан, что свидетельствует о сакральности атрибута. Возможно, это посох, символика которого включает значение «священное дерево».
Не исключено, что символом соития служат некоторые предметы, указывавшие на присутствие Умай в жилище алтай-кижи: небольшие луки и стрелы, ножницы, гребень, маленькие колыбели, раковины каури. Цветами богини были белый и серебряный. Среди амулетов встречаются и те, которые можно трактовать как изображение пронзенного лона: прямоугольный (треугольный) кусок бересты с мехом, к которому крепится деревянный лук со стрелой; изогнутый кусок бересты с помещенным внутрь мехом, проткнутый подобием стрелы.
Рисунок ракушки каури, 1758 г.
Wikimedia Commons
В саяно-алтайской традиции отмечена тесная связь богини-матери и новорожденного. Лепет и смех ребенка понимался как разговор со своей божественной покровительницей, которая играла с ним. Плач показывал, что Умай пугает его.
Небесные и земные характеристики богини-матери дополняют друг друга. И небо, и земля, согласно логике мифопоэтического сознания, имели равное отношение к круговороту жизни. Если сакральный верх санкционирует жизнь, то рождает все-таки земля. Идея связи нарождающейся жизни с миром природы реализуется в обеих традициях схожим образом. Материальным воплощением этой связи у тюрков зачастую выступает пуповина (послед), связывающая ребенка с его покровителями. Пуповины родившихся детей мать носила на поясе в треугольных мешочках или подвешивала к колыбели. Хакасы хоронили послед в юрте с соблюдением целого ряда церемоний. Все эти ритуалы объединяет общая цель: послед возвращается миру природы как будто в обмен на ребенка. Идея связи с миром природы может воплощаться в нити, веревке, шнуре и т. д.
Вспомним, что символами Умай у тюрков также были модели луков со стрелами. Как отметил С. В. Иванов: «Подобные же предметы с охранительной целью изготавливали для детей и хакасы. Новорожденному мальчику они клали в колыбель миниатюрный лук со стрелами, кусок холста, нитки и модель веретена. Все это носило название май. Лук и стрелы считаются атрибутами самой богини, охраняющей здоровье новорожденных, а в древнетюркское время Умай покровительствовала и участникам военных походов»[73]. Идея связи с рождающим природным началом ярко проявляется в хакасском обычае погребения последа мальчика со стрелой и миниатюрным луком.
Птичьи черты в облике Умай вроде бы не столь очевидны. Но они заложены в самом имени: наряду с анатомическим толкованием теонима существует и орнитоморфное. В тюркской традиции умай, хумай, хубай, хума — мифическая птица, наделяющая людей счастьем и гнездящаяся в воздухе. Не исключая возможность влияния иранской мифологии на мировоззрение южносибирских тюрков, отметим, что сам образ птицы-матери вряд ли был заимствован — так широко он распространен среди алтайских народов. Он повсеместно включен в картину мира, вплетен в ткань шаманской поэзии.
Скорее всего, образ мифической птицы имеет у каждого народа свое происхождение.
В мифологии кумандинцев, сохранившей ряд реликтовых черт, образ Умай сближается с Пай-ана (вероятно, Бай-эне — «Священная мать»). Пай-ана-Умай помогает женщинам при родах. Если те проходили трудно, шаман обращался к Умай (иногда это имя произносится как Убай[74]):
С ясного неба, паря, садись,
У Бай эне, птица-мать.
Подол открытым оставь,
Пусть своей дорогой он выйдет[75].
Тот же мотив (богиня-мать в облике птицы спускается с неба) присутствует в обрядовом фольклоре хакасов. Для призывания / притягивания Умай ради излечения женщины от бесплодия на мужской половине юрты вкапывали с корнями молодую березу. Под деревом ставили маленький столик. В ходе обряда шаман, обращаясь к березе, говорил:
Притянутая из белой ясности, <…>
Ты притянулась, превратившись в белый ымай!
Превратившись в белую птичку,
Щебеча пиджир-паджир.
Ты спустилась на крону богатой березы,
Имеющей золотые листья!
Притянутая из голубой ясности, <…>
Ты притянулась, превратившись в голубой ымай!
Превратившись в голубую птичку,
Чирикая пиджин-паджин,
Ты опустилась на крону богатой березы.
Имеющей серебряный ствол!
Ымай идже хайрахан![76]
Здесь, как и в якутском камлании во время родов, богиня-мать спускается для помощи женщине, хотя в якутском варианте нет ее прямого сближения с птицей. При этом у якутов воплощением Айыысыт считался лебедь, и в целом ее обряд очень во многом совпадает с хакасским. Алтайский мир сохранил осколки сложного древнего образа, в котором совмещаются птица, дерево, гнездо-колыбель.
В алтайской традиции птичий облик богини-матери и ассоциированных с ней персонажей более завуалирован (и, возможно, забыт). Тем интересней некоторые детали телеутских шаманских текстов, подводящих нас к этой теме. Обращаясь к Эрлику, живущему далеко, в «истинной» земле, шаман описывает его привычными оборотами и деталями:
Имеющий постель из черного бобра,
Имеющий бороду из черной шерсти.
Имеющий постель из гнедого бобра,
Имеющий бороду из гнедой шерсти.
Ездящий на черном иноходце…[77]
В этом описании встречается неожиданная деталь. Владыка подземного мира назван «Отец Ерлик трехзобый». Позже, обращаясь к духам неба (Байана), шаман повторяет ту же деталь, но в ином контексте:
На одиннадцатом слое неба имеющий игру.
Три покрова на себя возложивший.
Три утренние звезды его сверкают,
С разросшимися кругом деревьями,
С взошедшими кругом звездами,
С зобом, спускающимся на грудь,
С блеском на темени,
Трехзобый отец мой хан-Кайракан![78]
Этот текст шаман произносит в специальном шалаше из жердей. Для небесных духов в шалаше ставили березу, у которой обрубали ветви, но оставляли вершину. На стволе делали зарубки (тапты), символизировавшие слои неба. Духи, играющие на небесных слоях, отождествлялись с птицами. В их число попадала и мать-огонь, близость которой к Умай отмечена выше. Шаман обращается к Умай:
Зеленое-переливчатое пламя веселящая,
Имеющая одежду из зеленого шелка, <…>
Имеющая одежду из красного шелка, <…>
На вершине семи жердей
Имеющая игру семи радостей[79].
Акцентирование зоба птицы как детали внешнего облика божества, видимо, не случайно. Можно вспомнить варианты сибирского мифа о творении, где водоплавающая птица (гагара, в некоторых версиях отождествляемая с хозяином нижнего мира) утаивает во рту часть принесенной со дна океана земли, за что несет наказание: ее шея (зоб?) становится красной. Поэтому наделение зобом Эрлика не удивляет и может рассматриваться как реплика его хтонического птичьего облика. В телеутском тексте понятие «имеющий зоб» передается словом поокту. С ним сопоставимо погоок (зоб, кадык), приводимое в словаре В. И. Вербицкого.
Сваха и невеста (качинки). Минусинск. Гелиогравюра, нач. XX в.
Российская национальная библиотека
Тут нельзя не вспомнить об одном атрибуте хакасской свадебной обрядности — пого. Этот нагрудник, украшенный бисером и перламутровыми пуговицами (в старину их нашивали на берестяную основу), во время свадьбы надевала сваха. Повитуха и сваха могут рассматриваться как земные отражения богини Умай, выполняющие ее частные функции. Как справедливо заметил В. Я. Бутанаев, «надевание нагрудника пого на свадьбу было связано с культом богини Умай, которая даёт души детей». Более того, можно предположить, что сваха в ритуальном облачении представляла Умай, а наряд ее должен подчеркивать наиболее характерный признак богини. При учете выявленных ранее птичьих черт Умай кажется правдоподобным предположение о том, что пого изображает зоб птицы. Заслуживает внимания предложенное В. Я. Бутанаевым сближение рисунка на пого с изображениями на Окуневских изваяниях.
Тесно связаны с птицами и богини матери-земли (при всей условности такого их обозначения). Хотя в алтайском эпосе подчеркнуты «отрицательные» характеристики Шимилтей / Шебельдей, она — не воплощение абсолютного зла. Некоторые детали ее образа говорят о том, что в архаичной редакции картины мира ей отводилась немаловажная роль. Она рисуется владычицей подземного мира, и ее отличительным признаком был «девятисаженный медный клюв».
Помощники Шимилтей охраняют вход в нижний мир, и все это вместе создает образ богини-птицы — «ангела смерти», в котором подчеркнута функция распоряжения жизненными сроками, забирания души умирающего человека и т. д. Сазон Суразаков, рассматривая образ шаманки Шимилтей, заметил, что в эпосе «имеются и образы небесных шаманок — дев-воскресительниц, обычно дочерей неба, солнца, месяца и разных стихий, которым, по всем данным, поклонялись древние племена Алтая». Те же представления разделяли и хакасы, считавшие Солнце и Луну чистыми девами, которые, чтобы воскрешать людей, спускались к ним в образах золотых кукушек.
У народов Сибири существовали шаманские обряды, во время которых испытуемому нужно было взобраться на дерево. Лев Яковлевич Штернберг связывал такие действия с обрядом посвящения в шаманы. Якуты называли человека «ноги имеющим» существом. Приведенные материалы убеждают в том, что сущность угорского и других подобных обрядов состоит не в залезании на дерево, а в имитации смерти-рождения в гнезде птицы-матери. Если в гнезде на дереве перерождается вождь, шаман, посвящаемый юноша, значит, перед нами — распространенный и значимый некогда обряд, исполнявшийся по единому сценарию.
Примечательно, что в поздней традиции этот обряд распространяется исключительно (или преимущественно) на шаманов. Это свидетельствует не об «узурпации» ими разных сфер обрядовой жизни, как можно истолковать в духе вульгарного материализма. Не исключено, что шаманы таким образом донесли до нас эту древнюю традицию.
Диапазон воплощений тюркской богини Умай — от небесной четырехкосой матери Дьайучы до черной Шимилтей с медным клювом, от супруги божественного Тенгри до хозяйки горы, от мифической богини-птицы до слабо персонифицированного хтонического божества.
В числе атрибутов Умай, роднящих ее с угорской богиней Калтась, были посох и золотая колыбель.
«Наша прародительница госпожа Умай» — так называли тюрки свою главную богиню, имя которой означает «лебедь». В облике птицы она могла летать в небе, ходить по земле и плавать по воде.
Как уже говорилось об этом выше, тюрки считали, что Умай участвовала в сотворении мира. В древности, когда не было ничего, кроме Великого океана, по нему плавала Умай-лебедь. Однажды она нырнула глубоко и достала со дна землю, из которой и выросли горы, реки, растения и животные. Говорят, именно лебедь снесла яйцо, из которого вылупился мир.
Умай — волшебная птица, тень которой овевала избранников судьбы и приносила им удачу и славу. Поэтому тюрки не убивали лебедей — только по глупости или недоразумению, и тогда виновного ожидало страшное наказание вплоть до ранней смерти детей.
Благодетельная Умай была супругой Тенгри. Вместе они покровительствовали тюркскому Элю-государству. Тенгри олицетворял бесконечность, а Умай — конечное земное существование: рождение, брак и уход из жизни.
Тюрки называли своих каганов тенгриподобными, а их супруги — катун — считались равными Умай. Богиня представлялась красивой женщиной, которая на золотых крыльях спускалась из верхнего мира, чтобы помогать людям. Она покровительствовала детям и их матерям, была богиней плодородия. В руках Умай всегда имелась золотая чаша, где в освященном молоке помещались души детей. Когда ребенок заболевал, Умай кормила его молоком из чаши и дарила выздоровление.
Еще одним символом Умай был трилистник, поэтому тюркские женщины носили серьги и ожерелья в виде трилистника, которые олицетворяли плодородие, многодетность, благополучие и отгоняли злых духов.
Чаши в руках женских каменных изваяний в степях от Монголии до Карпат тоже были символом плодородия и богини-покровительницы Умай. В них богиня хранила священное молоко, которым поила младенцев и лечила от болезней.
Древнетюркское каменное изваяние с чашей, Кыргызстан.
zeynepgamze / shutterstock
Умай излучала божественный свет, лучи которого проникали в людей и жили в них до смерти. Эти искры поддерживали в человеке жизненную силу. Они связывали его с небом и даровали величие. Если искра гасла, человек умирал.
При рождении ребенка в знак почитания Умай изготовляли маленькие лук и стрелы для мальчиков и веретено для девочек. Их крепили как обереги рядом с колыбелью. Младенцев оберегали и голубые бусинки, которые нашивались на одежду.
Родинки у ребенка были хорошим признаком: они оставались от прикосновений богини к младенцу.
Умай покровительствовала младенцам, которые еще не разорвали отношений с природой и миром духов. Считалось, что они не лепечут, а могут говорить с богами и жителями потустороннего мира, поскольку еще помнят язык верхнего мира. Некоторые сведущие люди, знавшие язык богов, могли подслушать эти беседы и узнать многие тайны. Но если они раскрывали секреты обычным людям, то гнев богов был неизбежен.
Умай покровительствовала детям, пока те не начинали свободно говорить по-тюркски и не забывали язык богов. Как тут не вспомнить сюжет детской повести о Питере Пэне! В это время родители устраивали специальное жертвоприношение Умай в благодарность за заботу и просили долголетия ребенку. Это был важный шаг, поскольку малыш входил в мир людей окончательно. Если он умирал в младенчестве, его оплакивала только мать: считалось, что он еще не пришел в мир и не был человеком в полном смысле этого слова.
Умай была покровительницей жен великих батыров. Благодаря ей они знали, как выбрать жеребенка, чтобы из него вырос богатырский конь. Его поили родниковой водой, пасли на специальных пастбищах. Для него мастера изготавливали особую упряжь.
Древние тюрки не приносили домашних животных в жертву Умай. Они готовили молочные и мясные блюда и с торжественными церемониями посвящали их богине.
Выше уже рассказывалось о том, что чуваши считали, будто мир произошел из союза воды и огня. Другой чувашский космогонический сюжет связывает возникновение мира с отделением неба (мужского начала) от земли (женского). Здесь показательны мифы об изначальности мирового хаоса тенчи хавасра, который уже содержал в себе небо (пелет) и воду (шыв). И только потом возникли солнце, луна, земля и звезды.
Согласно еще одному мифу, бог Тура разделил землю, воду и небо. Сначала, прорубив в восточной части неба отверстие, он дунул в него и поднял небо вверх. Потом, зачерпнув ковшом с длинной ручкой густого ила из воды, подложил его под край неба. Так происходит разделение стихий земли, воды и неба. Наконец, третий сюжет повествует о том, как верховный владыка создает воду и туда помещает семя. Из него возникает сверкающее, как золото, яйцо. Оно оплодотворяется. Морские волны уносят его, разбивают, из него выходят небо и земля. Далее, пользуясь своими силами, объединяющими мужское и женское начало, творец созидает дочь. Впоследствии та выходит замуж и рожает младших богов.
По мнению Алексея Леонтьева, в чувашской мифологии распространены матриархальные версии творения мира. Для подкрепления своего тезиса он приводит ряд интереснейших мифов. Согласно одному из них, мир творят мужское божество Тура и женское Пюлех.
Пюлех аммаше у чувашей — «служебное» божество при Кепе. Оно раздает жребии. Теоним представлен в алтайских языках (монг. бэлэг — «дар»), восходит к корню со значениями «делить», «отделение».
Посовещавшись, боги решают сотворить небо и землю. Тура велит Пюлех поместить в воду закваску. Как только та это делает, вода начинает густеть. Но тут вмешивается Шуйттан — злое начало. Не дожидаясь, пока затвердеет земля, он подымает ветер, земля вздыбливается, образуются разные неровности.
Этот миф напоминает японскую легенду об Идзанаки и Идзанами, когда близнецы-демиурги, стоя на небесном мостике, копьем мешают морские воды.
Ссылаясь на мнение А. А. Трофимова, А. П. Леонтьев утверждает, что у чувашей было представление о богине вселенной Ама (Аму). Об этом говорится в молитве, где Ама называется Матерью, Сотворившей Всю Вселенную. Все, что произошло от нее, полезно, поэтому люди должны приносить ей жертвы.
Но, пожалуй, наиболее интересен чувашский миф, из которого следует, что Тура — богиня. Согласно ему, когда-то на месте земли простиралась вода. И богиня решила отправить своих детей по свету. Вернувшись, они сообщили, что посреди воды увидели клочок земли. После этого богиня решила отделить землю от воды. Так был сотворен наш мир.
Чувашский писатель Мишши Юхма попытался реконструировать первоначальную чувашскую теогонию, выделив Праматерей: Сюттенче (Вселенную) и Аму (Мать Рождения). Ама отделяет от себя Хай (жизнь, материю). Возникает Хевел (солнце, мужское начало). Когда оно проходит через Аму, в ее чреве рождается гора. Потом она разрывается и из нее выходят: Сер (Земля), Уйах (Луна), Ирхи-Шузьм, Касьхи-Шузьм (утренняя и вечерняя зори). После этого Хевел берет в жены сразу двух сестер. Однако рождаются только шуйтаны.
Тогда Ама и Хай порождают яйцо, из которого выходит Тангар (Тура). Он побеждает главного шуйтана и становится верховным владыкой. Затем Тангар видит прекрасную девушку Пюлехсе (раздающюю добро при верховном боге Туре) и женится на ней[80].
Любимым сыном Тангара и Пюлехсе становится Киреметь — божество плодородия. Но люди, движимые алчным желанием присвоить себе богатство и счастье богов, убивают Киреметя, а тело сжигают на костре. Сехмет, его сестра, решает отомстить. Яростной львицей она набрасывается на людей, сея болезни. Тут Тангар одумывается и отзывает свою дочь обратно на небо.
У большинства народов Урало-Поволжья и даже Западной Сибири мифы о происхождении родов не образуют отдельного жанра, но у башкир есть целый цикл легенд о возникновении племен и родов.
В предании племени усерген утверждается, что один охотник встретил волчицу. Он хотел ее подстрелить, но та умолила взять ее за хвост и ударить о землю. После этого животное обернулось девушкой-красавицей. Сородичи не приняли невестку и прогнали семью охотника. Обосновавшись в стороне, охотник и волчица дали начало новому Волчьему роду. Родоначальник, охотник, стал зваться Башбуре — Главным Волком.
Есть и предание о происхождении рода Бурзян от медведя. Так, когда-то некий охотник принес домой медвежонка. Вдруг тот заговорил по-человечески. Оказалось, зверь имел человеческих предков. И чем взрослее он становился, тем сильнее проявлялось его существо. Но сын охотника вырос очень сильным, поэтому никак не мог найти себе ровню. Наконец юноша-медведь встретил на берегу Тока девушку-батырку. Она таскала под мышкой мельничные колеса. Схватилась она с медвежьим батыром, и оказалось, что силы их равны. После этого они поженились, дав начало бурзянцам и усергенцам.
Племя юрматы считает себя потомком Юрми-хана, женившегося на лебеди. Представители племени танып возводят свой род к марийцам, которые поклонялись змеям. Также есть башкирский род Елан — «змея».
Существует предание о происхождении рода Кыпсак от шурале. Здесь тотемный персонаж также выступает в женском обличье. Шурале загоняет иноходца, пьет его пот. Тогда хозяин коня намазывает шкуру коня смолой. Шурале прилипает к животному. Человек бьет пойманное существо, пока оно не принимает желаемый облик. В другом варианте легенды шурале выходит замуж за человека из Вятской губернии. Она берет обещание, что муж не зайдет к ней без предупреждения. Тот нарушает клятву и обнаруживает жену со снятой головой.
В якутской мифологии также имеются тотемистические предания. Так, орел почитался сыном небесного божества Хомпоруун-хотоя, главой всех птиц. Якобы именно он принес людям огонь, и некоторые якутские роды представляли его своим покровителем и относились к нему как к старшему родичу. Когда орлы весной прилетали в Якутию, люди верили, что зима отступала под их крыльями. Домашние животные были созданы айы — добрыми божествами. В одном мифе сообщается, что верховный демиург Юрюнг-айы-тойон сотворил коня одновременно с человеком, в другом — владыка неба сначала сделал коня, от него произошел полуконь-получеловек, и только от последнего — человек.