Джордж увиделся с Джоном и Полом лишь через несколько дней после того, как они по очереди, но одинаково бесславно вернулись домой; все, что им оставалось, – сидеть и горевать, что за три изматывающих месяца в Гамбурге они, кажется, почти ничего не добились.

В мире без социальных сетей и мобильных телефонов у них не было никакого способа оповестить Ливерпуль о своих подвигах, если не считать редких открыток домой, нацарапанных в мрачном сумраке Bambi Kino. Об их последующих приключениях с немецкой полицией – что могло бы придать им хотя бы намек на “криминальный” гламур, – не написала ни одна ливерпульская газета, и, с точки зрения музыкальных промоутеров Мерсисайда, группа снова скатилась на самое дно.

Тот факт, что они вернулись домой нищие и полуголодные, удвоил родительское давление – пора уже раз и навсегда выкинуть из головы всю эту рок-н-ролльную дичь. Джону пришлось вынести целый шквал упреков от тети Мими, которая, поминая в эти рождественские недели диккенсовского Эбенизера Скруджа, нарочно коверкала слово “Гамбург”, произнося его как “хамбаг”[15]. Даже Джим Маккартни, отец Пола, настоял, чтобы сын нашел себе “нормальную” работу, и тот временно устроился доставщиком в Speedy Prompt Delivery Company и развозил на грузовичке посылки по докам.

Джорджу удалось избежать подобных упреков – его родители и братья сочувствовали ему и были готовы поддержать. И все же, когда Гарольд и Луиза делали рождественские покупки в универмаге Blacklers, рождественский грот которого в этом году был столь же великолепен, как и всегда, мысль о том, что зря он бросил стажировку в качестве ученика электрика, которая обеспечила бы ему “ремесло на всю жизнь”, наверняка закрадывалась им в голову.

Общее уныние усугублялось тем, что промоутерская карьера Аллана Уильямса, ливерпульского “мистера рок-н-ролла” тоже лежала в дымящихся руинах. Его последним по времени проектом был музыкальный клуб, работающий по тому же принципу “замани, набей битком и обдери”, что и заведения на Репербан. Как и гамбургский клуб, в котором Beatles должны были играть, не случись депортации, новая площадка называлась Top Ten, и Уильямс обещал Beatles постоянную работу в качестве резидентов.

Но до новой работы дело так и не дошло: клуб открылся первого декабря, а уже через шесть дней вдруг сгорел дотла, причем в нерабочее время, когда внутри никого не было. Загадочные обстоятельства пожара, вкупе с общеизвестным умением Уильямса наживать себе врагов, наводили на мысль о заказном поджоге.

Единственное предложение о работе поступило из “Касбы” Моны Бест, и от этого безнадежное ощущение замкнутого круга становилось еще сильнее. Однако энергичная миссис Бест устроила для “группы Пита”, как она теперь их называла, настоящую торжественную встречу с плакатами “Добро пожаловать домой, фантастические Beatles!”.

Поскольку Стю Сатклифф все еще оставался в Гамбурге, у них теперь не было басиста, и тогда Пит привел своего старого школьного друга Чеса Ньюби, гитариста его предыдущей группы Blackjacks. Раньше, когда Джорджа депортировали, Пит уже пытался заменить его Чесом, вызвав того в Гамбург, – Джордж как раз очень опасался чего-то подобного, – но тот не захотел бросать учебу на факультете химических технологий в колледже “Сент-Хеленс”, а тем временем Beatles развалились на фоне обвинений в незаконной иммиграции и попытке поджога. Но сейчас у Ньюби начались каникулы, и он был не против временно сменить инструмент и войти в состав группы как их первый, но не последний басист-левша.

Ньюби знал Джона, Пола и Джорджа еще по тем временам, когда они назывались Quarrymen, и был поражен произошедшими в них переменами. Особенно изменился Джордж: “Когда они играли в «Касбе», он был самым обычным гитаристом, немногим лучше Джона и Пола. Теперь он был лучшим из всех, кого я когда-либо видел”.

Ньюби, казалось, принес им удачу: однажды в кофе-баре “Жакаранда” они разговорились с каким-то мужиком за тридцать, с живым насмешливым лицом и общим обликом педантичного школьного учителя, который, однако, умел заставить всех – даже Джорджа – слушать его крайне внимательно.

Его звали Боб Вулер, и он подрабатывал конферансье и диджеем на танцевальных вечеринках по всему Ливерпулю, сочетая голос, столь же насыщенный, словно у местной, мерсисайдской версии Мундога[16], с энциклопедическими познаниями в музыке. Недавно он бросил стабильную работу в офисе British Railways, чтобы возглавить – как выяснилось, очень ненадолго – злополучный Top Ten Аллана Уильямса.

Вулер сочувственно выслушал их жалобы на отсутствие работы, затем пошел к телефону и немедленно договорился, что они сыграют 27 декабря на танцах под его конферансом в муниципальном зале городка Лизерленд – мрачном здании в северном пригороде Ливерпуля. Гонорар – шесть фунтов на всех.

Среди тех, кто в тот снежный вечер после Рождества направлялся в Лизерленд, был и друг детства Джорджа Тони Брамуэлл, который старался никогда не пропускать живые концерты. “Я сел в автобус номер 81, который часто водил папа Джорджа, хотя в тот вечер его за рулем не было, – вспоминает Брамуэлл. – На втором этаже сидел Джордж с гитарным кофром, он тоже ехал на концерт. Я спросил, можно ли я понесу его гитару, потому что так меня пустят бесплатно”.

В немногочисленную когорту верных поклонников Beatles также входили Рори Бест, младший брат Пита, и его друг Нил Аспиналл, бухгалтер-стажер из страховой компании Prudential, недавно снявший комнату в доме Бестов. Аспиналл в свое время учился в “Инни” классом старше Джорджа, но на переменах они часто встречались на равных – и в равно нездоровых условиях – в “уголке курильщиков”.

Остальные зрители, заполнившие зал на 1500 мест, пришли, чтобы потанцевать новомодный шейк или старомодный джайв под музыку трех хорошо знакомых групп – Deltones, Delrenas и Searchers. Команду, появившуюся в качестве дополнения в последний момент, Вулер анонсировал как “Beatles – прямиком из Гамбурга!”, поэтому публика приняла их за немцев, которые просто не осознают, насколько комично название их группы звучит для английского уха.

Когда занавес раздвинулся, в зале повисло физически ощутимое изумление и даже – на мгновение – разочарование. Потому что на сцене появились не очередные клоны Shadows и Клиффа Ричарда с их аккуратными синхронными шажками влево-вправо, считавшимися вершиной сценического шика, а демонстративно асимметричные фигуры, с ног до головы в черном, как их гамбургские друзья-экзи, но без всякого намека на аккуратность или изящество последних, и они с места в карьер начали рубить “Long Tall Sally” Литтла Ричарда с драйвом mach schau, который уже стал их второй натурой.

Согласно официальной истории Beatles, ошеломленная аудитория спонтанно рванулась к сцене – и это было первым приступом битломании. По словам их временного басиста Чеса Ньюби, реакция была менее экстремальной, но не менее удивительной: “Все просто перестали танцевать и глазели на них. Я никогда прежде не видел, чтобы толпа так реагировала на группу. Пара вышибал даже решили, что назревает драка, и ринулись искать зачинщиков”.

Позже случился еще один “первый приступ” в летописи ливерпульских групп: когда промоутер Брайан Келли договаривался с Beatles о серии будущих концертов, он выставил охранника у дверей комнаты, чтобы никто не смог перебить его предложение.

В тот вечер у них появилось два новых верных последователя, и обоим со временем предстоит сыграть важную роль в жизни Джорджа. Первым был Тони Брамуэлл, который так часто таскал на себе гитару Джорджа ради бесплатного прохода на концерты, что остальные члены группы в конце концов начали шутить, что почему бы ему не носить и их инструменты тоже?

Вторым оказался квартирант Моны Бест Нил Аспиналл, благодаря которому Джорджу больше никогда не приходилось ездить на концерты на отцовском автобусе. У Аспиналла был потрепанный фургончик с двумя грубыми деревянными сиденьями сзади, и за символические пару фунтов он с готовностью подвозил группу куда надо, помогал разгрузить оборудование, а затем возвращался в свою комнату в доме Бестов и готовился к экзамену на бухгалтера, пока не приходило время забирать ребят после концерта.

Чес Ньюби пробыл “битлом” лишь до января 1961 года, когда из Гамбурга наконец вернулся Стю Сатклифф. Несмотря на антинемецкий настрой его матери, о чем Джордж заранее предупредил Стю, он по-прежнему был полон решимости жениться на Астрид Кирхгерр и жить с ней в Ливерпуле, тем более что ему было почти гарантировано место на курсах подготовки преподавателей Художественного колледжа.

А пока суд да дело, он, по-прежнему не в силах отказать Джону, снова взвалил на себя слишком тяжелую для себя бас-гитару.

Beatles пришлось побороться за право выступать в клубе Cavern – проблема, с которой Quarrymen никогда не сталкивались. Даже после того, как в 1957 году Джон контрабандой протащил сюда немного Элвиса, клуб был по-прежнему предан традиционному джазу и оставался заповедником акустических 1950-х, который морщился и затыкал уши, чтобы не слышать электрического грохота, доносящегося из всех остальных музыкальных заведений города.

Однако в последнее время его владелец, бывший бухгалтер по имени Рэй Макфол, был вынужден признать падение интереса к джазу и принялся искать иные источника дохода. Пришлось допустить рок-н-ролл и в “Пещеру” – сначала по чуть-чуть, небольшими дозами, словно противное лекарство. Группы, удостоенные этой привилегии, могли выступать только в костюмах, джинсы были полностью запрещены – не только для музыкантов, но и для посетителей.

Как было прекрасно известно Джону и Джорджу со времен концертов Quarrymen, претензия клуба на элитарность совершенно не соответствовала его помещению – тесному кирпичному подвалу с тремя низкими сводчатыми пролетами общей площадью не более 140 м². Здесь не было ни отопления (по крайней мере, специально устроенного), ни вентиляции, ни кондиционеров, ни ограничений на число посетителей, ни пожарной сигнализации, ни аварийного выхода.

Даже канализации – и той не было: сливная труба из туалета вела в выгребную яму, присутствие которой постоянно о себе напоминало. Сложная смесь запахов: нечистоты, дезинфицирующие средства, плесень, мышиный помет, сыры, хранившиеся на складе над клубом, подгнившие отбросы с овощного рынка напротив – въедалась в одежду так, что никакая химчистка не могла ее вывести; человека, только что вышедшего из “Пещеры”, можно было учуять на расстоянии нескольких метров.

С того самого момента, как Beatles вернулись из Гамбурга, Мона Бест уговаривала Макфола дать им работу, а после их триумфа в Лизерленде эти уговоры подкрепила восторженная рекомендация Боба Вулера (который сам впоследствии станет конферансье и диджеем в “Пещере”). Однако осмотрительный Макфол еще не был готов поставить юных рокеров на одну ступень с уважаемыми джазменами – Кенни Боллом или Клайдом Велли с его Stompers – и доверить им сцену клуба в вечерний прайм-тайм.

От улицы Мэтью-стрит – вымощенного булыжником переулка среди викторианских складов, в котором прятался клуб, – была всего минута ходьбы до оживленных улиц Норт-Джон-стрит и Уайтчепел. В обеденное время переулок заполнялся молодыми клерками из окрестных контор и магазинов: кто-то разглядывал витрины, кто-то перекусывал бутербродами, сидя на ступеньках викторианских пакгаузов – больше тут нечем было заняться до возвращения на работу. И Макфола осенила идея устроить для этой публики живые концерты в Cavern в обеденное время.

После некоторых колебаний он предложил Beatles ангажемент на эти, казалось бы, неблагодарные часы – с гонораром в пять фунтов на всех за концерт. Сначала было похоже, что им придется отказаться: желая угодить отцу, Пол устроился на работу в компанию Massey and Coggins, занимавшуюся намоткой подводных кабелей на барабаны. Там его сразу отметили как перспективного сотрудника и дали офисную должность с очень неплохой по тем временам зарплатой – семь фунтов в неделю. Исчезнуть из офиса среди бела дня, да еще минимум на три часа, было нереально.

Однако Джон сумел отмотать приятеля от барабанов Massey and Coggins, поставив жесткий ультиматум: “Или твой папаша, или я”. Так безмерный талант был спасен от удушения офисной работой в ливерпульских доках.

Условия для артистов в “Пещере” были не лучше, чем для публики. Сцена, находившаяся в торце центрального сводчатого пролета, была чуть больше полуметра высотой, функцию единственного осветительного прибора выполняла нависающая прямо над головой грубая деревянная рейка, утыканная голыми 60-ваттными лампочками, а немногочисленным электрическим розеткам постоянно угрожал конденсат, стекающий по стенам. За сценой ютилась общая на всех гримерка, она же комната для настройки инструментов, она же студия, откуда Боб Вулер, он же “Мистер Биг-Бит”, представлял по громкой связи выступающие группы, а в антрактах ставил пластинки из собственной обширной коллекции.

Когда клуб был полон, а так случалось почти всегда, жара становилась просто удушающей. Бывшие посетители клуба ностальгически вспоминают, как, спускаясь в подвал с улицы по восемнадцати ступенькам, чувствовали, как горячий воздух снизу постепенно обвивается вокруг ног, словно змея. Девочки частенько падали в обморок, иногда и мальчики тоже; чтобы вынести несчастных на свежий воздух, приходилось передавать их над головами, словно бесчувственные свертки.

Многие из тех, кто пришел на первый дневной концерт Beatles, сделали это исключительно из любопытства – ведь по городу до сих пор ходили слухи о невероятной “немецкой группе” из Лизерленда. “Это был настоящий шок – узнать, что они такие же «скаузеры», как мы сами, – вспоминает Дебби Гринберг, которая тогда была пятнадцатилетней школьницей. – Они сразили нас наповал, в них было столько энергии. Вообще не делали пауз между песнями, как другие группы. И в джинсах, которые до сих пор были в клубе под запретом! Больше всего меня поразило, как молодо выглядит Джордж и какой он немного потерянный рядом с Маккартни и Ленноном, которые постоянно общались с залом, а Джон еще и корчил рожи”.

Beatles оказались лишь одной из многих групп, по очереди игравших в “Пещере” на “обеденных” концертах, и некоторые их коллеги были почти столь же популярны – например, Gerry and the Pacemakers (в те дни слово pacemaker ассоциировалось скорее с бегом на длинные дистанции, чем с больным сердцем[17]) во главе с неукротимым Джерри Марсденом.

Разница заключалась в том, что все их конкуренты где-то работали с девяти до пяти, и не всегда могли играть днем. А у Beatles не было ограничения в виде постоянной работы, они всегда были совершенно свободны и готовы заткнуть любую дыру в расписании “Пещеры”. Любитель каламбуров Боб Вулер окрестил их “первыми в мире исполнителями рок-н-доула”[18].

В их репертуаре в то время почти не было оригинальных песен, хотя в школьных тетрадках Джона и Пола их накопилось уже немало. Однако по большей части это были баллады, вроде половской “Like Dreamers Do”, а публика жаждала знакомых рок-н-ролльных стандартов. Тем не менее, даже исполняя в основном кавер-версии чужих хитов, они всегда оставались свежими и непредсказуемыми.

В коллекции пластинок Вулера они обнаружили несколько американских ритм-энд-блюзовых вещей, слишком “дерзких” для британского радио – таких, как Money Баррета Стронга или Hippy Hippy Shake Чана Ромеро. Благодаря подражательному таланту Джона и Пола и умению Джорджа “снимать” любые аккорды и риффы, не было ни одного трека, который они не могли бы воспроизвести, будь то “Slow Down” Ларри Уильямса, “Glad All Over” Карла Перкинса, энергичный спиричуэл Гэри U. S Бондса “New Orleans” с его окликами и откликами или блюзовый вальс Джеймса Рэя “If You Gotta Make A Fool Of Somebody” с необычной губной гармошкой.

“Вы никогда не знали, что они будут делать дальше, – вспоминает Дебби Гринберг. – Сразу после «Long Tall Sally» они могли сыграть что-нибудь, что наверняка понравилось бы моим маме с папой, типа «Besame Mucho» или «Red Sails In The Sunset»”.

Бросая дерзкий вызов супермачо-культуре той эпохи, они смело брались за песни черных герл-групп вроде “Please Mister Postman” Marvelettes или “Boys” Shirelles, не парясь с тем, чтобы изменить хоть слово в “девчачьих” текстах от первого лица. Они делали каверы актуальных поп-хитов, в том числе шлягеров “поющих ватных палочек”, которые по-прежнему доминировали в чартах. Обычно ведущий вокал доставался Джону с его резкостью, или Полу с его мягкой сладостью, или же они сливались в кисло-сладкое двухголосие, однако “Take Good Care Of My Baby” Бобби Ви особенно трогательно звучала в исполнении Джорджа с гнусавым шармом его акцента.

У любой заметной ливерпульской группы была свита преданных поклонниц, но фанатки Beatles с самого начала напоминали организованное движение. На каждом концерте группы ряды детских стульчиков в центральном пролете были забиты девушками в юбках-шарах, с начесами-ульями и глазами, густо подведенными черным. Это была типично ливерпульская версия фанатства: обожание, но без намека на благоговейное преклонение и – пока что – без всякого визга. Поклонницы того или иного битла всегда кучковались напротив его (тоже всегда неизменного) места на сцене. Многие приходили, не успев просушить завитые волосы, и снимали бигуди лишь за несколько секунд до появления своего любимца.

Одной из постоянных посетительниц обеденных концертов была шестнадцатилетняя Фрида Келли, в то время работавшая машинисткой в одной из муниципальных контор. “Я всегда приходила ко второму шоу, с 13:15 до 14:15, – говорит она. – На первое кто-то из них мог опоздать, обычно Джордж”.

Фридин “спец”, то есть постоянное место у сцены, находился слева у стены, прямо напротив Джорджа; кроме того, отсюда частично была видна их гримерка за сценой. “Мне приходилось стоять там час, но он пролетал как пять минут”. Горячий воздух, пропитанный сложным коктейлем зловония, был к тому же сизым от сигаретного дыма. “Все Beatles постоянно курили свои сиги прямо во время игры, – вспоминает Фрида. – У Джорджа всегда была запасная сигарета – либо торчала за ухом, либо вставлена в головку гитарного грифа”.

Их выступление было комедийным номером как минимум в той же степени, что и музыкальным актом: они пели и болтали с утрированным немецким, французским, а то и мексиканским акцентом, как у Спиди Гонзалеса, а Джон при этом изображал слабоумного со сведенными судорогой когтистыми руками, что в те времена никого не оскорбляло. Полуметровой высоты сцена сводила на нет барьер между музыкантами и публикой: во время выступления они продолжали перебрасываться шутками с друзьями или недругами в зале, принимали – или отвергали – просьбы сыграть ту или иную песню.

Когда, как это часто случалось, закоротившая розетка выбивала предохранитель и усилители внезапно замолкали, Джон и Пол устраивали цирк в духе юмористической радиопередачи Goon Show или комического дуэта “Моркам и Уайз”, а то и пародировали телевизионную рекламу хлеба Sunblest, а Джорджу приходилось мобилизовать весь свой опыт стажера-электрика, чтобы попытаться устранить неполадку.

Никто из них не рассказывал дома про “Пещеру”, но количество мокрых от пота и пропитанных странным запахом рубашек, брошенных в стирку, независимо навело Джима Маккартни, тетю Мими и Луизу Гаррисон на мысль провести частное расследование.

Джим работал неподалеку, на Ливерпульской хлопковой бирже, но когда он пробрался в клуб, то даже не смог пробиться через толпу, окружившую Пола. В другой день тетя Мими и Луиза Харрисон случайно появились в клубе одновременно, как раз когда Beatles были на сцене. Луиза пришла в восторг и мгновенно начала приплясывать и кружиться, словно фанатка-подросток.

– Ну разве они не великолепны? – прокричала она сквозь грохот.

– Рада, что хоть кто-то так думает, – фыркнула Мими.

Боб Вулер потом подсчитал, что с 1961 по 1963 год, когда Beatles покинули Ливерпуль, навсегда перестав быть “рок-группой на пособии”, они выступили в “Пещере” 292 раза.

“Мы тогда не представляли собой ничего особенного, – вспоминал Джордж позже, когда они уже стали самой особенной группой в мире и ничто не казалось более желанным, чтобы о них хоть на секунду забыли. – Но это было весело… просто чистый фан”.

Хотя в декабре прошлого года могло показаться, что двери Репербан захлопнулись перед Beatles навсегда, их контракт с клубом Top Ten оставался в силе, если только им удастся найти способ обойти годичный запрет на въезд в Германию, наложенный на Пола и Пита Беста за то, что они якобы пытались спалить кинотеатр Bambi Бруно Кошмидера с помощью подожженного презерватива.

Пол написал в Министерство иностранных дел ФРГ, мобилизовав все свои дипломатические способности, чтобы убедить чиновников, что Кошмидер страшно раздул глупую, но в целом безвредную шалость. С аналогичными просьбами выступили Аллан Уильямс, обратившийся в консульство ФРГ в Ливерпуле, и молодой хозяин Top Ten Петер Экхорн. Запрет был снят при условии, что Пол и Пит пообещают впредь вести себя благоразумно, а Экхорн выплатит стоимость билетов на самолет, на котором их депортировали в декабре.

Что касается Джорджа, то ему больше не грозили неприятности с полицией: в феврале ему исполнилось восемнадцать, и теперь он имел полное право играть на Репербан в любое время дня и ночи. Договорившись напрямую с Экхорном, группа подписала 13-недельный контракт с первым концертом 1 апреля.

Для Стю Сатклиффа это должно было стать мирным прощанием с рок-н-роллом: он собирался приступить к курсу подготовки преподавателей изобразительного искусства в Ливерпульском художественным колледже, место на котором, как его уверяли, было ему фактически обеспечено. Однако несмотря на блестящие прежние успехи Стю, экзаменационная комиссия отклонила его кандидатуру. Официальных объяснений не последовало, но, по-видимому, на него возложили вину за исчезновение усилителя, который он сам же когда-то убедил колледж купить для Quarrymen. К величайшему разочарованию и досаде Стю, ему пришлось и дальше оставаться басистом Beatles.

Контракт с Экхорном предусматривал, что, помимо сольных выступлений в Top Ten, они будут аккомпанировать певцу и гитаристу Тони Шеридану – первому британцу, добившемуся по-настоящему звездного успеха на Репербан. Его настоящее имя было Энтони Эсмонд Шеридан Макгиннити, и его многообещающая карьера на заре британского рок-н-ролла рухнула, когда он вынужден был бежать из страны, спасаясь от долгов по кредиту и судебного преследования за подлог. Для Джорджа он был фигурой почти легендарной: Шеридан выступал на одной сцене с великим Эдди Кокраном, играя на той самой гитаре Gretsch, которую Джордж когда-то с восхищением разглядывал на концерте Кокрана в ливерпульском Empire.

Шеридан, в сущности, был просто ритм-гитаристом, однако обладал уникальным даром вставлять в стандартную блюзовую сетку рок-н-ролла неожиданные аккорды. “Я всегда предпочитал сыграть ми-мажор-септ вместо простого ми-мажора, – вспоминал он. – Для меня Джордж был самым интересным из них, потому что напоминал меня самого в том же возрасте. Все время спрашивал: «Как ты это делаешь? Что это за странный аккорд?» – точно так же, как я когда-то доставал Эдди Кокрана. И у Beatles то тут, то там можно услышать аккорды, которые Джордж подцепил у меня в Санкт-Паули. Послушайте начало «Come Together» – да это же мой аккорд, чувак”.

Top Ten был местечком куда более веселым, чем Kaiserkeller, а по вторникам там устраивали “конкурс талантов”, и Beatles могли отдохнуть от mach schau и наслаждаться зрелищем пьяных посетителей, пытающихся им подражать. “Они знали, как звучат слова, но совсем не понимали их смысла, особенно если это было что-нибудь типа «Tutti Frutti», – вспоминал Джордж. – Мы тогда еще играли каверы свежих хитов, и одним их них был «Shakin’ All Over» Джонни Кидда и его Pirates, но публика была уверена, что мы поем «schick ihn nach Hannover» («отправь его в Ганновер») – для них это то же самое, как для нас «отправь его в Ковентри»”[19].

Их жилье с двухъярусными кроватями прямо над клубом было далеко не роскошным, зато в туалетах “Топ-Тен” имелась дежурная – немолодая фрау Роза, которая наряду с мылом и чистым полотенцем могла выдать и бензедриновые “пилюльки” из огромной банки из-под конфет. Главным вышибалой у Петера Экхорна служил бывший чемпион по боксу в легчайшем весе по имени Хорст Фашер, некогда случайно убивший какого-то матроса в уличной драке; он обеспечивал парням защиту от возможной запоздалой мести Бруно Кошмидера.

Именно во время этой командировки они открыли для себя новое средство, помогавшее и посетителям, и работникам клуба продержаться на ногах в неоновых сполохах безумных ночей: таблетки для похудения с высоким содержанием амфетамина под названием Preludin. Они ускоряли метаболизм, но заодно обеспечивали страшную сухость во рту, которую приходилось заливать все бóльшим количеством пива, отчего в горле начинало шипеть и бурлить, словно от десятка таблеток Alka-Seltzer разом. “У нас пена шла изо рта, – вспоминал Джордж. – На сцене был настоящий угар: мы такие все в пене и «зажигаем» просто неистово. А потом, помню, я лежу в койке весь в поту и думаю: «Почему я не могу заснуть?»”

Его воспоминания о Джоне, наглотавшемся “преллис” и залившем их пивом, звучат почти как воспоминания ребенка о жестоком отце. “Он являлся под утро и во весь голос нес какой-то дикий бред, а я делал вид, что сплю, и только надеялся, что он не обратит на меня внимания”.

Джон, однако, запомнил Джорджа совсем другим – и вовсе не таким уж безответным. “У нас не было времени на ужин, поэтому мы ели прямо на сцене. И Джордж однажды швырнул в меня тарелку с едой… Поссорились из-за какой-то чепухи… просто потому, что были измотаны, раздражены, слишком много работали… Ну, а я крикнул, что сейчас рожу ему разобью… но на этом все и кончилось. И я как-то тоже кинул тарелку с едой в Джорджа. Но это единственные эпизоды насилия, которые у нас вообще были”. Как выяснится впоследствии – не совсем так.

Так или иначе, даже этот “агрессивный” вариант Джорджа уклонился от участия в самом мутном предприятии за все время их резидентства на Репербан. Все пятеро немедленно пропивали свою недельную зарплату, эквивалент примерно 20 фунтов, и поэтому постоянно сидели без копейки; в какой-то момент Джон предложил “обчистить” какого-нибудь пьяного матроса: выманить его из “Кайзеркеллера”, пообещав, что тут за углом есть местечко получше, а затем напасть и отнять кошелек.

Пита Беста, единственного по-настоящему “крутого” парня в группе, Джон уговорил хотя бы раз в жизни оставить в покое свою подружку-стриптизершу и пойти с ним на дело, но Джордж и Пол категорически не хотели иметь со всем этим ничего общего. Дело кончилось фарсом: выбранный Джоном и Питом пьяный матрос оказался вовсе не таким пьяным, как им показалось, да вдобавок выхватил газовый пистолет, при виде которого оба “грабителя” пустились наутек.

Их гамбургские “фанаты-экзистенциалисты” всей гурьбой перекочевали вслед за любимой группой из “Кайзеркеллера” в “Топ-Тен”, а “королева экзи” Астрид Кирхгерр была просто “в отпаде” – уже известное ей ливерпульское словечко для выражения восторга, – что Стю так скоро вернулся.

Многие молодые люди той эпохи подгоняли внешность своих подружек под собственные фантазии, но у Астрид и Стю вышло наоборот: блондинка, похожая на красивого мальчика, превратила хрупкого маленького шотландца в собственное зеркальное отражение. Прежде чем заняться фотографией, Астрид изучала дизайн одежды, и сейчас она сшила Стю такую же черную кожаную куртку и джинсы, как у нее, так что они стали похожи не столько на любовников, сколько на сиамских близнецов в скрипящей коже.

Джону, Полу и Джорджу понравился этот прикид, тем более что он идеально подходил для круглосуточной жизни на Рипербан – эти шмотки можно было носить и на сцене, и вне ее; пот, пиво и другие жидкости не оставляли на них пятен, а при необходимости в этом можно было спать. У них и так уже были похожие костюмы, правда менее качественные, изготовленные каким-то местным портным, к тому же они переборщили с аксессуарами в виде вычурных ковбойских сапог и маленьких кепок–“сырорезок” – как у Blue Caps, группы Джина Винсента. На знаменитой фотографии они, словно три ковбоя, стоят в ряд на какой-то крыше над Репербан и Джордж впервые выглядит ровней двум другим, а не просто ребенком, старающимся не отставать от взрослых.

Впрочем, следующее творение Астрид для Стю – доверху застегнутый пиджак без лацканов и воротника, вдохновленный последней парижской коллекцией Пьера Кардена, – они копировать не спешили: в глазах молодых ливерпульцев он был слишком уж похож на верхнюю половину твидового костюма пожилой дамы. “Опять позаимствовал у мамочки жакет, Стю?” – дразнили его Джон и Пол, не подозревая, что их собственное “безворотничковое” будущее уже на пороге.

Большинство парней-экзи в то время носили небрежную косую челку, а по бокам отпускали волосы подлиннее – по всей Европе это назвали “французским” стилем. Когда Клаус Форман был парнем Астрид, она подстригла его львиную гриву именно так – главным образом для того, чтобы прикрыть довольно-таки оттопыренные уши. Стю настоял, чтобы Астрид проделала то же самое и с ним, и однажды ночью она расчесала его тедди-кок и придала волосам форму пышной шапки-басби с такой длинной челкой, что та почти закрывала ему глаза.

Ни Джон, ни Пол не были пока готовы пожертвовать прическами, которые они так холили и так яростно отстаивали с тех самых пор, как получили этот стиль в подарок от Элвиса. Только “милый мальчишка”, как Астрид про себя назвала Джорджа, оказался достаточно смелым для того, чтобы вслед за Стю довериться ее парикмахерским ножницам.

Новый облик Стю помог ему окончательно вернуть уверенность в себе и тягу к творчеству, которые так долго подавлялись в Ливерпуле, и он начал посещать занятия по рисунку в большом и прекрасно оборудованном здании Гамбургского художественного колледжа. Ему повезло: среди его преподавателей оказался шотландский скульптор итальянского происхождения Эдуардо Паолоцци, чьими работами восхищались такие мастера, как Джакометти и Брак. Способности Стю произвели на Паолоцци впечатление, и он принял его в собственный, лично подобранный им класс и даже выбил для него стипендию на обучение от городского совета Гамбурга.

Чем глубже Стю погружался в занятия с Паолоцци, тем сильнее это сказывалось на его отношении к Beatles: он играл все более небрежно, чаще опаздывал, а то и вовсе не приходил на репетиции. Пола, человека в высшей степени организованного, это бесило, но Джон не желал ничего слушать – он ценил авангардный штрих, который придавали группе новая прическа и новый кожаный прикид Стю.

Атмосфера их ангажемента в “Топ-Тен” была достаточно благопристойной для того, чтобы Джон и Пол смогли пригласить своих подружек, Синтию Пауэлл и Дот Роун, приехать на недельку к ним в Гамбург. Пол и Дот переехали в плавучий дом на Эльбе, в котором часто останавливались разные музыканты, в том числе Тони Шеридан; Синтия поселилась у Астрид, но героически провела несколько ночей в постели Джона – на верхнем ярусе двухэтажной кровати над клубом “Топ-Тен”. Джордж занимал нижнюю койку и поэтому был вынужден слушать, как эти двое занимаются любовью – как Джон в свое время подслушивал, как Джордж лишается невинности в Bambi Kino.

Именно в дни визита Синтии и Дот взаимное раздражение Пола и Стю прорвалось наружу. Однажды вечером, когда они были на сцене с Тони Шериданом, Пол отпустил какое-то язвительное замечание в адрес Астрид, и обычно кроткий Стю набросился на него с кулаками. Ссора не сделала их вечными врагами, но помогла Стю понять, насколько неуместным стало его участие в Beatles, и он начал все больше отдаляться от группы, но при этом был по-прежнему предан интересам ребят и оставался их близким другом, причем для Джорджа почти в той же степени, что и для Джона.

В споре о том, кто станет преемником Стю, Джордж занял необычную для него твердую позицию, заявив, что им не нужен очередной “пятый битл”. А поскольку ни он, ни Джон не хотели играть на басу, роль бас-гитариста по умолчанию досталась Полу. Стю одолжил ему свой Höfner President, пока Пол не купил себе собственный бас Höfner, который стал его фирменной фишкой: с корпусом в форме скрипки, но с длиннющим грифом – словно “страдивари” с жирафьей шеей.

Группа постановила не платить Аллану Уильямсу его обычную менеджерскую комиссию, поскольку они, дескать, самостоятельно договорились о резидентстве в “Топ-Тен”. Это было некрасиво по отношению к человеку, который при всей своей неорганизованности сделал для них больше, чем кто-либо другой. Однако упреки Уильямса и его угрозы “занести их в черный список” в Ливерпуле мало что значили по сравнению с карьерными перспективами, которые, казалось, маячили впереди.

Живые выступления Тони Шеридана – как вместе с Beatles, так и без них, – обратили на него внимание немецкого лейбла Polydor, с которым ему удалось подписать контракт. Продюсером Шеридана должен был стать Берт Кемпферт – дирижер и композитор с мировой известностью: его инструментальная вещь “Wonderland By Night” годом раньше возглавила американский хит-парад. Шеридан попросил Beatles аккомпанировать ему на первой сессии для Polydor.

Эта сессия состоялась 22–23 июня 1961 года, причем, к их разочарованию, не в настоящей студии звукозаписи, а в актовом зале какой-то гамбургской начальной школы, оборудование в которую привезли на грузовиках. Кроме того, Кемпферт не разрешил Beatles записаться под собственным именем, которое он счел слишком похожим на немецкое слово Piedels, означающее “мальчиковые письки”, и переименовал их в Beat Brothers.

Несмотря на громкое имя, Кемпферт слабо представлял себе, как продюсировать рок-н-ролл, и при этом был уверен, что немецкие покупатели пластинок воспримут лишь самую элементарную англоязычную продукцию. Два из пяти треков, на которых они аккомпанируют Тони Шеридану – и на которые их продюсер явно возлагал самые большие надежды – это затертые до банальности пивные гимны “When the Saints Go Marching In” и “My Bonnie Lies Over The Ocean”, оба исполненные под обезличенный “репербановский” ритм.

И все же даже композитор, написавший “Wonderland By Night”, не мог не отдать должное этим полусырым, необработанным талантам, шкворчащим у него под самым носом. В конце сессии Кемпферт позволил им записать два номера под собственным именем: старый джазовый стандарт “Ain’t She Sweet” с Джоном в качестве ведущего вокалиста и их собственный инструментал, изначально называвшийся “Beatle Bop”, но теперь переименованный в “Cry For A Shadow” – подколка в адрес аккомпанирующей группы Клиффа Ричарда, у которой все было хорошо и по которой точно не стоило плакать.

На диске Polydor “Cry For A Shadow” указана как вещь Харрисона и Леннона, однако с первой ноты понятно, кому принадлежит авторство пародийно-жалостливого гитарного риффа, предвосхищающего проникновенный рифф песни “My Sweet Lord”, которая прозвучит десятилетием позже. Несмотря на тетрадь Джона и Пола, переполненную песнями Леннона/Маккартни, первым оригинальным треком, который записали Beatles, была песня Джорджа.

Их второе, теперь уже добровольное возвращение домой из Гамбурга отличалось от первого как небо от земли. Пока их не было, сокурсник Джона по художественному колледжу Билл Гарри запустил газету Mersey Beat, чтобы писать о местной музыкальную сцене, которую Гарри – вполне справедливо – сравнивал с “Новым Орлеаном рубежа веков”. Они обнаружили себя на первой полосе номера от 20 июля, где о скромном договоре, который они заключили на год с Бертом Кемпфертом в качестве сессионных музыкантов, оповещал заголовок “Битлз Подписали Контракт на Пластинку”. И хотя Гарри добросовестно писал о десятках других ливерпульских групп, он не скрывал своих личных пристрастий. Газета Mersey Beat всегда был полна Beatles – здесь восторженная статья диджея Боба Вулера, там заметка-мистификация Джона об их “туманном происхождении” или колонка его пародийных рекламных объявлений.

Теперь, облаченные с головы до ног в черную кожу, они безраздельно царили в “Пещере”. И в обед, и вечером по всей длине Мэтью-стрит выстраивались очереди поклонниц: длинная вереница начесов-ульев, жужжащих от предвкушения, – но пока еще без единого визга.

“Мы были поражены тем, как они переменились, особенно Джордж, – говорит уже упоминавшаяся выше Дебби Гринберг. – Как будто в Гамбург уехал мальчик, а вернулся молодой мужчина. И только у него одного была эта новая прическа, которая потом стала «битловской». Ничего подобного мы раньше не видели, но приняли это. Главным ведь была музыка”.

И вдруг все, что они строили целый год, едва не было спущено в антисанитарный туалет “Пещеры”. Когда Джону в октябре исполнился двадцать один год, один из родственников сделал ему весьма щедрый по тем временам подарок – сто фунтов (эквивалент примерно двух тысяч сегодня). Джон решил потратить деньги на путешествие автостопом в Испанию – вдвоем с Полом. Они просто взяли и уехали, не сказав ни слова ни Джорджу, ни Питу, хотя предстояло несколько важных концертов.

Добравшись до Франции, они решили плюнуть и на Испанию, и на автостоп, и вместо этого отправились поездом в Париж, где их гамбургский приятель-экзи Юрген Фольмер изучал фотографию. Целую неделю они бродили с ним по богемному Левому берегу, проматывая деньрожденные деньги Джона. У Юргена тоже была прическа во “французском” стиле – такую же, какую Астрид сделала Стю и Джорджу, – и здесь, в окружении настоящих французов, она выглядела уже не так экзотически. Поэтому Джон и Пол попросили его постричь их так же, без малейшего сожаления закрыв челками свои лбы.

Их исчезновение в очередной раз заставило Джорджа почувствовать себя лишним, и на этот раз он решил не спускать обиду. Хотя он, как всегда, ничем не выдал разочарования и досады, но более чем прозрачно намекнул, что активно ищет место в какой-нибудь другой группе.

До Стю Сатклиффа в Гамбурге новости дошли в слегка искаженном виде. “Вчера вечером я услышал, что Джон и Пол уехали в Париж играть вдвоем, – сказал он Астрид. – Другими словами, [Beatles] распались. По-моему, это какое-то безумие, я в это не верю”.

В общем, трудно было придумать лучший момент для того, чтобы на сцену вышел Брайан Эпстайн.