Первая командировка Beatles в Гамбург, с августа по ноябрь 1960 года, – самый романтизированный период их карьеры. Неотразимый образ: дерзкие юные трубадуры в потертых черных косухах, рубящие сырой рок-н-ролл в дыму стриптиз-клубов и секс-шоу… неумелые любители, на глазах превращающиеся в закаленных профессионалов… стажировка в преисподней преступного мира, без которой не состоялся бы их последующий взлет в небеса…

Если смотреть из XXI века, с его нормами охраны труда и защиты прав работников, все это, конечно, сильно смахивает на торговлю людьми – разве что в руках у этих людей гитары.

Гамбург исторически связан с Ливерпулем – оба портовых города находятся на северо-западе своих стран, и их гавани битком набиты судами друг друга, словно у соседей, которые заходят запросто, не стучась. Разница заключалась в том, что в Гамбурге имелся квартал красных фонарей вокруг улицы Репербан, название которой даже самые отчаянные ливерпульские моряки произносили с благоговейным трепетом.

Значительную часть доходов Репербан обеспечивали американские и британские военные базы, расположенные в Западной Германии в постоянной готовности отразить возможную ядерную атаку с коммунистического Востока. Публика местных клубов по большей части состояла из молодых солдат, для которых “хорошо отдохнуть” означало не только выпивку и секс, но и живой рок-н-ролл. Поэтому дельцы гамбургской секс-индустрии начали импортировать музыкальные группы из Ливерпуля, своего города-собрата по морской торговле, и некоторое время единственным экспортером этого товара был Аллан Уильямс.

В начале 1960 года он уже договорился о гастролях одной из “своих” групп в клубе на Репербан, владельцем которого был некий Бруно Кошмидер. В Гамбург отправились Derry and the Seniors во главе с афрокарибским вокалистом Дерри Уилки – по общему мнению, самый зажигательный ливерпульский состав.

Они произвели настолько сильное впечатление на Кошмидера и посетителей его клуба Kaiserkeller, что он попросил Уильямса прислать еще одну “точно такую же” группу. Первым выбором Уильямса были Рори Сторм и его Hurricanes, но те уже подписали контракт на работу в одном из кемпингов курортной сети Butlin’s; тогда он сделал предложение Gerry and the Pacemakers, но те наотрез отказались; лишь от полной безнадеги он решил отправить Beatles. Когда Derry and the Seniors узнали об этом в Гамбурге, их саксофонист Хауи Кейси отправил Уильямсу письмо с протестом: дескать, настолько “убогая группа” бросит тень и на другие команды из Ливерпуля.

Так или иначе, “Битлз” не могли взяться за эту работу без барабанщика, и Пол в роли ударника тоже не решал проблему, поскольку Кошмидер непременно хотел состав из пяти человек, как у Seniors. Джон даже подумывал пригласить в группу Ройстона Эллиса в качестве “поэта-конферансье” – словно ожидал, что гамбургская публика будет хоть сколько-нибудь похожа на вдумчивых участников студенческого дискуссионного клуба.

Но на этот раз удалось обойтись без долгих удручающих поисков: идеальный кандидат вдруг нашелся в “Касбе” – том самом клубе Моны Бест в Уэст-Дерби, где Джордж год назад спас Quarrymen от распада.

Именно во время их резидентства в “Касбе” один из сыновей миссис Бест, красавчик Пит, увлекся рок-н-роллом, а после их капризного ухода, когда надо было срочно заполнить опустевший субботний слот, собрал собственную группу под названием Blackjacks, в которой сам сел за барабаны. И как раз в тот момент, когда Джон, Пол и Джордж снова начали искать барабанщика, миссис Бест, души не чаявшая в сыне, купила ему в универмаге Blacklers роскошную новую установку с отделкой “голубой перламутр”.

Так что можно сказать, что Джордж и его бывшие наставники несут равную ответственность за то, что Пит Бест стал одним из Beatles – опыт, который однажды сделает его человеком с самыми грустными глазами в рок-н-ролле.

Аллан Уильямс контрабандой переправил новоиспеченный квинтет в Германию на микроавтобусе, за рулем которого сидел лично. У них не было ни разрешений на работу, ни вообще каких-либо документов, кроме паспортов. Если их остановит полиция, говорил Уильямс, они должны сказать, что они студенты, приехавшие в Гамбург на каникулы. В довершение всего Джорджу не хватало семи месяцев до восемнадцати лет – минимального возраста, с которого пускали в гамбургские клубы, где им предстояло выступать. И он единственный из пятерки все еще оставался девственником, за что другие над ним постоянно подтрунивали.

Квартал Санкт-Паули, главной артерией которого была улица Репербан, стал для них настоящим потрясением после тихого и темного ночного Ливерпуля. Негаснущие неоновые огни мерцали и подмигивали золотом, серебром и всеми цветами радуги, суля всевозможные соблазны, а манящие вывески – Bar Monika, Mambo Schankey, Gretel & Alphons, Roxy Bar – намекали на непередаваемо порочные развлечения. Здесь не существовало границ между днем и ночью, и биологические часы Beatles были сбиты навсегда.

Бруно Кошмидер, их новый работодатель, оказался миниатюрным человечком неопределенного возраста с лицом куклы-марионетки, по-женски пышной прической и хромотой – по слухам, доставшейся ему в память о службе в гитлеровском вермахте. Но если сам Кошмидер и смахивал на персонажа сказки братьев Гримм, то его “Кайзеркеллер” выглядел весьма впечатляюще – подземный ангар, оформленный в морской тематике: с отдельными кабинками в виде гребных лодок, спасательными кругами, латунными компасами и декоративными канатами.

Только тут они узнали, что играть им предстоит не здесь, в самом сердце Репербан, а в захудалом стрип-клубе под названием Indra, который тоже принадлежал Кошмидеру, но находился на гораздо менее оживленной боковой улице Grosse Freiheit (“Великой Свободы”). Их задача – сделать “Индру” таким же популярным местом, каким Derry and the Seniors сделали “Кайзеркеллер”.

Следующий удар последовал, когда Кошмидер показал им жилье, которое обязан был предоставить по контракту. За углом, на Paul Roosen Strasse, у него был небольшой кинотеатр под названием Bambi, в котором вперемешку показывали порно и старые голливудские гангстерские фильмы и вестерны. “Квартира” Beatles пряталась позади экрана: мрачная комната с грязными стенами из голого бетона плюс еще две комнатки, больше похожие на чуланы, с брезентовыми раскладушками и голыми лампочками под потолком – именно в таких адских дырах в наши дни регулярно обнаруживают отчаявшихся нелегальных иммигрантов.

Единственным местом, где можно было умыться, был туалет кинотеатра. Джордж позже вспоминал, что для него это было не так тяжело, как для остальных, потому что он “привык жить в доме без туалета”.

Ни в одной из своих прежних инкарнаций в Ливерпуле им не приходилось находиться на сцене дольше двадцати минут. В “Индре” они узнали, что по вечерам в будние дни они должны играть по четыре с половиной часа – два сета по полтора часа плюс три перерыва по тридцать минут. По субботам и воскресеньям это время увеличивалось до шести часов.

В отличие от “Кайзеркеллера” “Индра” не был танцевальной площадкой; немногочисленные посетители сидели за столиками и глазели на артистов – до появления Beatles эта была стриптизерша по имени Кончита. И в первый же вечер битлам, одетым в одинаковые лавандовые пиджаки, сшитые портным – соседом Пола, дали понять, что просто стоять столбом и играть – совершенно недостаточно.

Бруно Кошмидер и Аллан Уильямс выступали на разогреве – правда, разогревать в данном случае приходилось не публику, а исполнителей. “Mach schau!” – командовал Кошмидер во властной немецкой манере и хлопал в ладоши. “Давайте-ка, парни, сделаем шоу!” – переводил Уильямс.

В Ливерпуле выражение “сделать из-кого то шоу” (make a show of someone) означает выставить человека на посмешище, унизить. Джон, как и можно было от него ожидать, понял призыв Уильямса и именно так и стал изображать злую пародию на Джина Винсента, каким тот появился на ринге ливерпульского боксерского стадиона всего через несколько дней после аварии, в которой погиб Эдди Кокран: он ковылял по сцене и катался по полу, бессердечно изображая Винсента-инвалида с ногой в шине. Однажды вечером он появился на сцене в шортах и посередине песни стянул их и показал публике голый зад – причем не просто “сверкнул” им, а выставил на длительное обозрение. Зрители, блаженно не догадывавшиеся, что из них “делают шоу”, были в восторге.

Чтобы заполнить устрашающие полуторачасовые сеты, вспоминал Джордж, им требовались “миллионы песен” – от рок-н-ролла до кантри, фолка и блюза; в дело шли даже мелодии из бродвейских мюзиклов и актуальные поп-шлягеры. Каждую вещь они разгоняли примерно на двадцать минут, вставляя в нее четыре инструментальных брейка – либо соло Джорджа, либо Пола на клубном фортепиано; “What’d I Say” Рэя Чарльза легко растягивалась, словно жвачка, почти на час.

Их главным спасением был неисчерпаемый Чак Берри: его элегические гимны школьной Америке звучали из уст востроглазого усатого мужика далеко за тридцать ничуть не странно, а его гитарные риффы были самыми завораживающими со времен Бадди Холли. Джордж вскоре мог воспроизвести не только их все, но даже самые заковыристые соло – вроде дуэли гитары и фортепиано в Johnny B. Goode.

В редкие часы отдыха между концертами они, словно с похмелья, забывались тревожным сном на своих драных брезентовых койках или стирали шмотки в раковине туалета, который делили с толпой посетителей кинотеатра. Даже чистоплотный Джордж быстро забил на гигиену. “Я сто лет не принимал душ, – вспоминал он. – В туалете была раковина… но там нельзя было помыться целиком – разве что зубы почистить или побриться. Помню, один раз я отправился в общественную баню, но она оказалась довольно далеко”.

Между членами группы всегда существовали определенные трения, а сейчас стресс от пребывания в чужой стране и работа на износ усилили напряжение. Лидерство Джона оставалось неоспоримым, но Пол всегда был его ревностным адъютантом; уверенный, что на них в любой момент может обратить внимание какой-нибудь агент, забредший в клуб в поисках талантов, он призывал товарищей выкладываться полностью, даже если час был поздний, а зал почти пуст. И хотя бас Стю Сатклиффа теперь звучал вполне сносно, Пол все равно был вечно недоволен его игрой.

Что касается Пита Беста, то к нему уже перестали относиться лишь как к счастливому приобретению – ведь без его переливающихся перламутром голубых барабанов, появившихся в последний момент, они бы вообще сюда не попали. Пит был приятным парнем, который стоически переносил бесконечные часы изматывающей работы и нищенский быт в кинотеатре “Бамби” – и все же что-то с ним было не так. Позднее скажут, что Пит слабовато играл, но на самом деле он умел выдать мощный роковый бит, более чем уместный в шумном клубе, и формировал надежный фундамент для соло Джорджа. Совсем недавно Джордж сообщал в письме ливерпульскому приятелю: “Пит здорово стучит”.

Особенно бросалось в глаза, что внешне Пит был самым привлекательным из группы: аккуратная стрижка и общий облик хмурой сосредоточенности придавали ему сходство с голливудской звездой, покорителем женских сердец Джеффом Чандлером. У него, единственного из пятерых, была постоянная подружка-стриптизерша, и он проводил с ней почти все немногие часы досуга, вместо того чтобы тусоваться с товарищами. Немцы говорили о Пите, что он reserviert[13], и это постепенно становилось его проклятием.

Самая знаменитая история с Репербан, которую без конца рассказывали и пересказывали в портовых кабаках Ливерпуля, была о женщинах, которых “покрывали” настоящие ослы с шайбами, надетыми на члены, чтобы ограничить глубину проникновения. Хотя эта новая версия выражения “работать как ишак” оказалась мифом, однако семнадцатилетний Джордж, сексуальное воспитание которого ограничивалось британскими эротическими журналами вроде Razzle, был потрясен увиденным в Санкт-Паули.

В некоторых клубах он видел мужчин и женщин всех рас и цветов кожи, занимающихся сексом по двое, трое или даже вчетвером одновременно, в самых разных комбинациях. В других местах обнаженные женщины боролись в грязевой яме, а упитанные бизнесмены-зрители облачались в общий на всех нагрудник, чтобы не забрызгать костюмы. В барах Monika и Roxy можно было встретить транс-мужчин, изящных, как парижские манекенщицы, а в витринах Гербертштрассе красовались, словно настоящий товар, проститутки с ценниками.

Секс был и главным развлечением Репербан, и основным бизнесом, и для местных женщин, которые годами обслуживали осточертевших пьяных моряков и тайно грешивших бизнесменов, юный и относительно неопытный ливерпульский рокер был лакомой новинкой. Пока Beatles старались завоевать публику “Индры”, им все чаще поступали недвусмысленные предложения – и от посетительниц, и от местных работниц.

Это делалось в абсолютно прямолинейной манере, которая, можно сказать, предвосхитила женскую эмансипацию лет на десять. Любая желающая “отведать ливерпульского мальчика” могла сделать выбор прямо во время выступления, ткнув в избранный объект пальцем, словно посетитель ресторана, выбирающий живого омара. Либо, если стояла прямо у сцены, перегнуться вперед и коснуться его ноги. Но многие обходились даже без этих формальностей и отправлялись прямиком в берлогу Beatles за экраном кинотеатра “Бамби”, где поджидали в одной из коек, когда прибудет их “заказ”.

Там Джордж наконец лишился невинности, и благодаря полному отсутствию приватности это было похоже на ритуальный обряд инициации. “Я первый раз трахался… а Пол, Джон и Пит Бест глазели, – вспоминал он. – Там были такие двухэтажные кровати… На самом деле ничего они не видели, потому что мы были под одеялом, но, когда я кончил, они начали аплодировать и орать. Спасибо хоть молчали, пока я был в процессе”.

Свою задачу по “оживлению” клуба “Индра” Beatles выполнили даже слишком успешно. Над клубом жила пожилая вдова фронтовика, которая непрерывно жаловалась Бруно Кошмидеру на постоянный грохот снизу. Опасаясь более серьезных последствий, если дело дойдет до полиции, Кошмидер закрыл клуб уже через семь недель их резидентства и перевел Beatles в “Кайзеркеллер”, где они и хотели работать изначально, – на разогрев для Derry and the Seniors. Их первоначальный трехмесячный контракт был продлен до 31 декабря, однако без улучшения жилищных условий.

В “Келлере” их рабочий график стал еще более изматывающим: пять с половиной часов каждый вечер, и всего три перерыва по полчаса. В клубе собиралась в основном публика из окрестностей порта, который был в Гамбурге не менее обширным, чем в Ливерпуле, и драки здесь случались гораздо чаще и были гораздо более жестокими, чем в данс-холле “Гровенор” в Уолласи.

Чтобы удержать насилие в каких-то рамках, Кошмидер вербовал официантов среди местных боксеров и качков. Они славились мгновенной реакцией и безжалостной эффективностью в подавлении беспорядков. Самых буйных нарушителей не выкидывали на улицу, а волокли в кабинет хозяина клуба, где Кошмидер обрабатывал их деревянной ножкой от старого стула, которую прятал в штанине.

В отличие от Ливерпуля, в Гамбурге музыкант на сцене не считался законной целью для нападения, однако массовая драка прямо у вас под ногами – дело все равно небезопасное. Наряду со складными ножами, дубинками и кастетами, популярным аксессуаром и у завсегдатаев Репербан, и у официантов были газовые пистолеты, стреляющие зарядами со слезоточивым газом – их можно было свободно купить в ближайшем магазине. Некоторые номера из репертуара “Битлз” почти гарантированно провоцировали применение этого оружия – особенно песня “Hully Gully” группы Olympics, породившая одноименный групповой танец, где участники выстраиваются в затылок друг другу и делают синхронные па, что по задумке вообще-то должно объединять людей. “В конце концов, – вспоминал Джордж, – нам приходилось прекращать играть: слишком много было газа”.

Еще одно отличие от Ливерпуля: в Гамбурге было принято, что благодарные клиенты прямо во время выступления посылают музыкантам напитки; к концу их сета рампа была заставлена пустыми бутылками и стаканами. Обычно посылали пиво, но время от времени кто-то из сидевших в боковых кабинках-лодках – они традиционно резервировались для самых авторитетных гангстеров, рэкетиров и секс-дельцов Санкт-Паули – передавал на сцену поднос с рюмками шнапса или полуторалитровую бутыль местного шампанского, и считалось крайним неуважением не осушить все это до дна.

Неиссякаемый поток пойла провоцировал Джона на шуточки такого рода, что всех пятерых вообще-то должны были немедленно линчевать, ведь Гамбург в годы войны пережил бомбардировки еще более жестокие, чем Ливерпуль. Джон маршировал по сцене прусским шагом, обзывая и без того агрессивную публику “гребаными нацистами”, и прижимал к верхней губе черную расческу, имитируя усики Гитлера. Но немцы либо не врубались в эти шутки, либо находили их уморительными.

Derry and the Seniors, хедлайнеры “Кайзеркеллера”, уже не считали Beatles “убогой группой”, которая способна только опозорить их, а заодно родной Ливерпуль. Но их сотрудничество оказалось недолгим. Seniors тоже прибыли в Западную Германию без официального разрешения на работу музыкантами; если у полиции возникнут вопросы, Аллан Уильямс велел им говорить, что они вообще-то сантехники, а музыкальные инструменты захватили с собой, чтобы было чем развлечься на досуге.

В октябре 1960-го они наконец попались, и им было приказано покинуть страну. Хотя они много месяцев подряд были звездами Репербан, денег скопить не удалось, и последние дни в Гамбурге они провели практически на улице, пока британское консульство не согласилось оплатить им перелет домой.

В качестве замены Уильямс отправил в Гамбург Рори Сторма и его Hurricanes, только-только закончивших сезон на курорте Butlin’s в Скегнессе. По прибытии им предложили занять бывшие апартаменты Derry and the Seniors над “Кайзеркеллером”, где койки были покрыты драными флагами вместо одеял. Они отказались и нашли относительно роскошный вариант – одну комнату на пятерых в приюте британской благотворительной “Миссии для моряков” (Seaman’s Mission) в гамбургском порту.

Рори был старинным приятелем Beatles и братом Айрис Колдуэлл, первой девушки Джорджа. Хотя на афишах “Кайзеркеллера” Рори и его Hurikan Von Liverpool значились более крупными буквами, разницы в музыкальном уровне обеих групп уже почти не было – разве что атлетичный Рори по-прежнему любил плясать на крышке пианино и лазать по стенам клуба.

Однако Beatles до сих пор были едва знакомы с мрачным на вид, бородатым барабанщиком Hurricanes. В Ливерпуле Ринго Старр казался им пугающе взрослым (хотя он был всего на четыре месяца старше Джона), а также в высшей степени утонченным типом: массивные кольца, словно кастет официанта с улицы Репербан, любовь к американским сигаретам Lark и впечатляющая тачка – Ford Zephyr.

Вдруг выяснилось, что он был гораздо бóльшим поклонником их музыки, чем они могли себе представить. Пока они доигрывали свой бесконечный сет в “Кайзеркеллере”, Ринго заходил, садился за столик, пил в одиночестве и рано или поздно посылал Джорджу записку с просьбой сыграть инструментал Дуэйна Эдди “Three–30 Blues”. “Он выглядел таким взрослым, – вспоминал Джордж, – с этой седой прядью в волосах, наполовину седой бровью и большим носом”.

Рори Сторм и Beatles в “Кайзеркеллере” были взрывоопасной комбинацией. Они соревновались друг с другом в неистовстве шоу и даже испытывали на прочность свое каторжное расписание: однажды, играя по очереди с крошечными перерывами, они продержались на сцене невероятные двенадцать часов.

Кроме того, они наперебой троллили Бруно Кошмидера – словно британские военнопленные, выводившие из себя охранников в замке Кольдиц[14] (условия проживания в котором, кстати, были уж точно получше, чем в кинотеатре “Бамби”).

После стольких часов на сцене “Кайзеркеллера” Beatles отлично знали, что ее доски наполовину прогнили, да и поддерживающие балки тоже в плачевном состоянии. В один прекрасный вечер они устроили соревнование c Hurricanes – кто первым проломит сцену. Победа досталась Рори: во время исполнения “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” он одним прыжком взлетел на пианино – и тут же провалился сквозь хлипкий пол, все еще оседлав инструмент, словно наездник родео на необъезженном жеребце.

В эти недели Ринго все чаще тусовался с Beatles, а не с собственными товарищами по группе. Он был родом из Дингла, беднейшего района Ливерпуля, и в детстве почти непрерывно болел, из-за чего не получил почти никакого формального образования. Тем не менее он был от природы проницательным, никогда не лез за словом в карман и обладал невозмутимым чувством юмора, способным бросить вызов язвительной насмешливости Джона. Ливерпульский акцент Ринго был еще более резким и густым, чем у Джорджа, но никто никогда не видел – и не увидит – в этом проблемы.

Казалось совершенно естественным, что он садился за барабаны Пита Беста во время частых отлучек последнего, тем более что его манера игры подошла им как влитая – словно привычная пара любимых джинсов. “Когда мы играли вчетвером с Ринго, – вспоминал Джордж, – всегда чувствовался настоящий рок-н-ролл”.

Они также приятельствовали с басистом Hurricanes Лу Уолтерсом, или просто Уолли, которому надоело вечно болтаться в гротескной тени Рори и который мечтал начать собственную карьеру вокалиста. Уолли разузнал, что на гамбургском вокзале есть студия Akustik, в которой каждый желающий мог сделать запись, и загорелся идеей записать там демо. В качестве аккомпанирующей группы он пригласил Beatles, а расходы взял на себя Аллан Уильямс. Так как Пита Беста в нужный момент снова не оказалось рядом, за барабаны естественным образом сел Ринго.

Там, в тесной кабинке, сквозь жалкую изоляцию которой просачивались гудки паровозов и вокзальные объявления, они сыграли для своего временного вокалиста несколько стандартов, в том числе Summertime и Fever. На яблоке тоненького диска студии Akustik они значатся как The Beatles mit Wally – и это первая запись четверки в правильном, окончательном составе.

Больше всего Гамбург отличался от Ливерпуля тем, что это был важнейший медийный и издательский центр с множеством первоклассных художественных школ, институтов дизайна и фотостудий, взрастивших самую своеобразную студенческую среду в послевоенной Европе.

Они называли себя “экзистенциалистами” – в честь французской литературной школы, во главе которой стояли Жан-Поль Сартр и Альбер Камю и которая провозгласила приоритет личности и индивидуальной воли над нормами и условностями общества. Для молодых немцев, еще заставших ужасы массового конформизма нацистской эпохи, эта идея оказалась особенно привлекательной, что находило внешнее воплощение в радикально модном стиле, часто стиравшем грань между мужским и женским. Наиболее дерзким признаком моды “экзи” была черная кожа: недавний атрибут гестапо и СС теперь превратился в нечто вроде талисмана, защищающего от возвращения беспримерной тирании и жестокости.

Тем не менее бунтари в черной коже оставались респектабельными представителями среднего класса, не имевшими ничего общего с Репербан. Во всяком случае, так было до осени 1960 года, когда один из самых известных “экзи”, студент-дизайнер по имени Клаус Форман, поругавшись со своей девушкой, в мятежном настроении духа отправился туда, чтобы демонстративно “грохнуться на самое дно”. Первым же клубом, куда он заглянул, оказался “Кайзеркеллер”, и в этот вечер, как и во все другие вечера, там играли Beatles.

Форман никогда не забудет, как он их впервые увидел и услышал. “Это было, как будто все величайшие певцы разом пели все великие рок-н-роллы. Они были словно хамелеоны. Джон перевоплощался в Джина Винсента, потом становился Чаком Берри. Пол изображал Элвиса, потом перед вами был Фэтс Домино собственной персоной, потом Карл Перкинс. А между номерами они спорили: «Я хочу спеть ’Be-Bop-a-Lula’!» – «Нет уж, давай-ка лучше я это спою!»”

И все же два магнетических фронтмена, при всей их харизме, не смогли полностью захватить внимание Формана. “Джордж был как бы нейтрализатором: он вносил определенную долю спокойствия в химическую реакцию между этими двумя яркими личностями. Вы замечали его именно потому, что он не старался привлечь внимание. Когда он играл соло, оно совершенно не звучало как «смотрите, смотрите на меня», а становилось органичной частью песни.

Вне сцены это был самоуверенный и даже дерзкий парнишка, но при этом очень спокойный, остроумный и как-то очень твердо стоящий ногами на земле. Глядя на него, вы сразу чувствовали, что он из хорошей семьи, что у него достойные родители и что он вырос, окруженный любовью”.

Девушку, с которой в тот вечер поругался Форман, звали Астрид Кирхгерр, ей было 22 года, она была талантливым фотографом и работала ассистенткой у мастера немецкой журнальной фотографии Райнхарта Вольфа. Астрид и сама была идеальной фотомоделью: красива в манере, которую позже назовут “андрогинной”, с молочно-белой кожей и коротко стриженными светлыми волосами, оттененными черной одеждой – словно траур, надетый заранее.

Астрид с некоторым отвращением выслушала рассказ Формана о его приключениях на “грязной” Репербан и лишь с величайшей неохотой согласилась пойти туда с ним, чтобы самой посмотреть на Beatles. Ей они тоже понравились с первого взгляда, более того – она тут же по-настоящему влюбилась – но не в бесшабашного Джона или чаровника Пола, а в самого тихого и застенчивого из них – Стю Сатклиффа.

Сначала она скрывала свои чувства под видом профессионального интереса к группе, устроив фотосессию для парней – эта сессия станет исторической – на территории ярмарки Hamburger Dom, где они с мрачными лицами и инструментами в руках позируют, рассевшись на капоте грузовика или на фоне безмолвных аттракционов. Она старалась не слишком задерживать объектив на красавчике Стю, так сильно напоминающем Джеймса Дина, и на его громоздком басу Höfner President.

Обнаружив, к своему ужасу, в каких условиях они живут, Астрид немедленно повела их к себе в гости – в комфортабельный дом в районе Альтона, где она жила с матерью, чтобы они могли залезть в ванну (что было давно пора сделать) и поесть настоящей английской еды, по которой они истосковались за месяцы колбасы и квашеной капусты.

Особенно ее тронул Джордж, которого она сочла “просто мальчишкой с его взбитым коком надо лбом и торчащими ушами. Он был таким милым и так удивился, когда я угостила их сэндвичами с ветчиной: он не знал, что у нас в Германии тоже бывают ham sarnies”.

Она позволила им заглянуть и в свою спальню-студию, которая была сплошь черной, а с потолка свисали выкрашенные серебряной краской ветки деревьев. “Я думаю, Джордж решил, что я немного чокнутая. Пол все время задавал вопросы. А кто нарисовал эту картину?.. А кто написал ту книгу? Джорджу тоже все это было интересно, но он вел себя тише”.

Куда бы ни шли Астрид и Клаус, за ними послушно следовала их экзи-свита, и вскоре Beatles обнаружили, что все пространство у сцены занято черной кожей и бледными серьезными лицами. “Для нас эти ливерпульские парни были какими-то нереальными существами – такие открытые, такие дружелюбные, такие быстрые, с очень, очень быстрой реакцией, – вспоминает Форман. – Мы знали про себя, что мы очень скованные, что нам трудно расслабиться. А у них вообще не было этих проблем, они могли болтать о чем угодно, и при этом постоянно подтрунивали над собой. И нам пришлось учиться этому – смеяться над собственными заморочками”.

Хотя Джон и Пол по-прежнему оттягивали на себя бóльшую часть внимания публики, небольшая группа поклонников во главе с другом и коллегой Астрид, фотографом Юргеном Фольмером, высоко оценила мастерство Джорджа и не хотела, чтобы он оставался в тени. “Мы организовали в честь него настоящий фан-клуб, – вспоминает Фольмер, – и орали: «Мы хотим Джорджа!»”

Неприкрытая влюбленность Астрид преобразила Стю – он стал не таким зажатым и более уверенным в себе. Но дело не только в этом: с тех пор как он, поддавшись на уговоры Джона, начал бренчать на басу, он почти забросил свой истинный талант. Теперь ночные посиделки в компании студентов-художников и дизайнеров снова пробудили в нем желание рисовать – на этот раз вдохновляясь вихрем неистовых красок Репербан.

По настоянию матери Астрид он перебрался из ужасной берлоги за экраном “Бамби” в дом семейства Кирхгерр, где для него переоборудовали мансарду, устроив в ней студию. В конце ноября 1960 года, всего через месяц после первой встречи, Стю и Астрид объявили о помолвке.

У Джорджа тоже появилась немецкая подружка – своего рода противовес мимолетным связям, которыми так щедро одаривал “Кайзеркеллер”. Семнадцатилетняя Моника Приккен была одной из первых поклонниц “битлов” в “Индре”, и с тех пор они встречались урывками между его выступлениями, причем к тому времени целомудренность, отличавшая их встречи, вероятно, была для Джорджа настоящим отдохновением. “Он был невероятно веселый и открытый, – вспоминала она, – но наши отношения оставались совершенно платоническими”.

Родители Моники были владельцами популярного часового магазина в центре города и поначалу с крайним подозрением отнеслись к тому, что их дочь встречается “с каким-то музыкантом с Репербан”, пока она не пригласила всех “битлов” на ужин, после которого они вежливо поблагодарили хозяев, церемонно “поклонившись и пожав руку” ее родителям, а Джон неожиданно взял гитару и спел, перемежая английские слова забавным псевдонемецким.

К тому времени они уже давно искали способ вырваться из лап Бруно Кошмидера, и к Рождеству, казалось, случай представился. В двух шагах от “Кайзеркеллера”, в помещении, в котором когда-то был цирк с обнаженными наездницами, открывался новый клуб Top Ten. Его владелец, Петер Экхорн, являл собой новый тип антрепренера Санкт-Паули: молодой, амбициозный и искренне увлеченный рок-н-роллом, а не просто равнодушный эксплуататор.

Экхорн не терял времени даром и тут же переманил у Кошмидера его главных звезд, чтобы они стали хедлайнерами в его новом клубе. График тут был лишь немногим легче, чем в “Кайзеркеллере”, но, по крайней мере, с ними теперь обращались как с людьми: поселили прямо над клубом, в приличной квартире с настоящей ванной комнатой.

Три месяца с лишним тот факт, что Джорджу всего семнадцать – а значит, он вообще не имеет права находиться в “Кайзеркеллере” после 22:00, не говоря о том, чтобы выступать там, – никого, похоже, не волновал, хотя каждый вечер ровно в десять в клуб, словно во внезапном приступе добродетели, являлась полиция и устраивала Ausweiskontrolle (проверку документов). Загорался резкий верхний свет, присутствующих просили предъявить удостоверения личности, и всех несовершеннолетних нарушителей выпроваживали.

Но теперь Джорджа все же разоблачили – скорее всего, по доносу от Бруно Кошмидера, мстившего Beatles за переход на сторону врага. Как раз когда они перетаскивали свои пожитки в новую квартиру над клубом “Топ-Тен”, Джордж получил предписание немедленно покинуть страну.

Он был в шоке; Стю и Астрид отвезли его на вокзал, с гитарой, новым усилителем Gibson и единственным маленьким чемоданом, настолько набитым, что часть вещей пришлось упаковать в какие-то коробки и бумажные пакеты. Моника Приккен тоже приехала на вокзал со своей подругой Хельгой, “чтобы передать ему пакет бутербродов и фрукты на дорогу, – вспоминала она, – и помахать на прощание, обе в слезах”.

Дорога домой заняла двадцать четыре часа – сначала поезд до Хук-ван-Холланд, потом паром через Северное море до Харвича, потом опять поезд до лондонского вокзала Ливерпуль-стрит. Оставшихся денег как раз хватило на такси через весь город до вокзала Юстон и на билет до Ливерпуля.

Вернувшись в Спик, он непрестанно представлял себе, как Beatles играют там в Гамбурге без него – теперь уже, как видно, навсегда. Он понятия не имел, что его собственные неприятности с западногерманской полицией имели куда более драматичное продолжение. Когда Пол и Пит Бест забирали оставшиеся вещи из кинотеатра “Бамби”, они попрощались со своей трущобной берлогой не вполне уместным жестом – сожгли там презерватив. Бруно Кошмидер немедленно сообщил в полицию о попытке поджога здания, и парней арестовали. Они провели ночь в камере, прежде чем их депортировали прямо в Британию самолетом. Тем временем Стю Сатклифф залег на дно дома у Астрид, а Джон, оставшись без группы, отправился домой на поезде. Его путешествие было столь же мучительным, как у Джорджа, и он был так же деморализован.

Сразу по возвращении домой Джордж занялся выполнением поручения, показывающего степень их близости со Стю Сатклиффом. Даже через столько лет после войны жениться на немецкой девушке было непростым шагом для английского мальчика – особенно если мальчик был родом из изрытого бомбами Ливерпуля. Стю уже написал родителям о помолвке с Астрид и попросил Джорджа аккуратно выведать их реакцию.

“Твой отец вроде нормально относится к этой идее, – писал Джордж Стю, – но мама, кажется, немного «разочаровалась» в тебе (насколько я смог понять)”.

Похоже, он уже оправился от кошмарного путешествия на поездах и пароме и от накопившейся за три месяца усталости; он снова занимается, готовясь решить любую задачу, которую только может поставить перед ним его Höfner Futurama. Он пишет Стю, что надеется раздобыть ревербератор для своего усилителя (“34 фунта или 6 в рассрочку”), что он купил “пластинку Эдди [Кокрана] Singin’ To My Baby, а также «Man of Mystery», «Lucille», «Only The Lonely», «Like Strangers» (новая вещь братьев Эверли), «Perfidia» (новинка от Ventures) и инструментал под названием «Chariots»”.

“Я разучиваю все, что только попадает мне в руки”.