Самая священная дата в обширном календаре битловских юбилеев – суббота 28 октября 1961 года: в этот день некий подросток, зашедший в отдел пластинок в магазине электротоваров Брайана Эпстайна, спросил, нет ли у того “My Bonnie” в исполнении Тони Шеридана и Beatles.

На самом-то деле Берт Кемпферт изначально хотел выпустить синглом оригинальную вещь Шеридана “Why?”, а на стороне B дать “Cry For A Shadow”, однако потом решил, что это слишком рискованный выбор для немецкого рынка. Так Джордж едва-едва не оказался первым битлом, чья оригинальная композиция поступила в продажу.

Брайан впервые услышал о Beatles в июле, когда Билл Гарри выпустил первый номер газеты Mersey Beat. Эпстайн сразу стал заказывать некоторое количество экземпляров газеты для своего отдела пластинок и, конечно, обратил внимание и на пристрастность Гарри в освещении любимой группы, и на скорость, с какой разлетались выпуски. В последнее время Брайан даже вел в Mersey Beat колонку с обзором новинок, которая часто выходила в том же номере, что и очередной разворот с панегириком Beatles.

То, что сингл, о котором спрашивал подросток-покупатель, вышел на немецком лейбле Polydor, не было проблемой: политика Брайана заключалась в том, чтобы немедленно заказывать любую пластинку, которую у него просили, если ее не было в наличии в магазине. Но группа, сопровождавшая Шеридана, была обозначена на пластинке как Beat Brothers, и Брайан, как и многие другие, решил, что это какие-то немцы. Прояснить недоразумение помог его постоянный покупатель и неофициальный роуди Джорджа – Тони Брамуэлл.

Первая реакция Эпстайна была естественной для предприимчивого бизнесмена, гордившегося тем, что он создал отдел пластинок, предлагающий “Лучший Выбор на Севере [Англии]”. Если в Ливерпуле в самом деле есть группа, которая выпускает официальные записи, то для бизнеса было бы крайне полезно установить с ней контакт. Только теперь Брайан узнал (от того же Билла Гарри), что NEMS, семейный магазин Эпстайнов на Уайтчепел, и “Пещера” на Мэтью-стрит, где Beatles нередко можно было увидеть в действии дважды в день, находились всего в паре сотен метров друг от друга.

Бесчисленные книги, документальные телефильмы и статьи о Брайане Эпстайне вновь и вновь обращаются к его крайне шаткому положению – гей в эпоху яростной гомофобии, особенно уязвимый в качестве менеджера Beatles, – и его загадочной одинокой смерти. И почти никто не уделяет внимания блеску, который он привнес в профессию, для которой еще не существовало ни правил, ни учебников.

К двадцати семи годам этот элегантный продавец пластинок с вьющимися волосами и неуверенной улыбкой оставался тайной и источником разочарования для своей респектабельной еврейской семьи. Он сменил одну за другой восемь дорогих частных школ, ни в одной не получив аттестата, у него были проблемы в армии, куда он попал по призыву, и тревожные для родителей метания – не стать ли актером? или модельером? – прежде чем он с большой неохотой включился в семейный бизнес и вдруг обнаружил у себя дар торговать пластинками, а также умение их эффективно презентовать и продвигать.

Его энергичная дневная деловитость резко контрастировала с частной жизнью гея, которая в то время была возможна лишь в ночной темноте, в полной секретности и с постоянным чувством вины. Ибо в Британии 1961 года гомосексуальные контакты между мужчинами, даже между взрослыми и при полном взаимном согласии, считались преступлением, которое каралось тюрьмой и вызывало особое отвращение в консервативных северных городах, таких как Ливерпуль. Для Брайана, помимо всего прочего, его гомосексуальность была грехом, в котором он никогда бы не смог признаться своим ортодоксальным еврейским родителям.

Первую разведывательную вылазку в Cavern он предпринял 9 ноября в сопровождении своего помощника Алистера Тейлора; к тому времени Beatles уже оправились от неловкости, к которой привел 21-й день рождения Джона. С первой же секунды Брайана оглушила их музыка, их черная кожа с головы до ног, жара и вонь в клубе – и Брайан тут же влюбился сразу во всех четверых.

Боб Вулер торжественно объявил о его присутствии в зале по громкой связи, а потом в захламленной гримерке за сценой представил Брайана и Beatles друг другу. Единственная реплика, которую история сохранила от этой встречи, принадлежит Джорджу, и прозвучала она довольно церемонно: “Так что же привело сюда мистера Эпстайна?”

Даже самый большой дипломат из всей четверки постарался продемонстрировать, что ему не так уж интересен “мистер Эпстайн”. Когда они договорились о первой встрече – в магазине NEMS после закрытия, – чтобы обсудить возможный менеджмент Брайана, Джон, Джордж и Пит Бест в сопровождении Боба Вулера явились вовремя, но Пола с ними не было. Через несколько минут зазвонил телефон: Пол еще дома, “он в ванне”.

– Он сильно опоздает, – сказал Брайан, несколько задетый подобной небрежностью на столь раннем этапе деловых отношений.

– Зато придет очень чистый, – ввернул Джордж в безуспешной попытке разрядить ситуацию.

Когда все четверо наконец были в сборе, а досада мистера Эпстайна улеглась, дело оказалось удивительно простым. Пол спросил, придется ли им каким-то образом изменить свою музыку, и получил заверения, что не придется. “Тогда ладно, Брайан, – сказал Джон, – давай, управляй нами”. Несмотря на свою недавнюю колкость, Джордж без возражений принял это решение.

Родители Брайана были в ужасе от того, что сын “связался с какой-то грязной поп-группой”, но утешались мыслью, что ему это быстро надоест, как однажды надоели актерство и дизайн одежды. Отец разрешил ему, взяв в партнеры младшего брата Клайва, организовать управляющую компанию NEMS Enterprises при условии, что это не будет отвлекать Брайана от основного занятия – торговли пластинками – больше чем два раза в неделю по полдня.

Поскольку никому из битлов, за исключением Джона, еще не исполнилось двадцати одного года, для подписания контракта требовалось согласие родителей. Однако высокий социальный статус Брайана, его аристократический выговор и очевидная обеспеченность произвели такое впечатление и на Джима Маккартни, и на Гарольда с Луизой Харрисон, и даже на воинственную тетю Мими, что ни о каких возражениях и речи быть не могло.

С теми двумя, кто мог бы с полным основанием заявить свои права на менеджмент Beatles, тоже не возникло сложностей. Аллан Уильямс, все еще в бешенстве от того, что они “кинули” его на комиссионные за резидентство в клубе Top Ten, уступил их Брайану без всякой компенсации, рекомендовав “не подпускать их и на пушечный выстрел” – за что и вошел в историю как “Человек, Который Добровольно Отказался от Beatles”.

От Моны Бест Брайан ждал более жесткой реакции – ведь именно ее Casbah Club спас группу от распада в 1959 году и долгое время оставался едва ли не единственным источником заработка и моральной поддержки. Но и миссис Бест устранилась – ради пользы, которую, как она верила, это принесет ее Питу.

Брайан начал новую карьеру с похвальной скромностью, сразу признав, что крайне нуждается в помощи людей, которые уже были рядом с Beatles и пользовались их доверием. Поэтому первыми сотрудниками NEMS Enterprises стали участники ближнего круга группы, сложившегося после концерта в городском зале Лизерленда. Нил Аспиналл бросил свою бухгалтерскую стажировку и стал их постоянным водителем; Тони Брамуэлл оставил перспективную карьеру чертежника в Ford Motor Company, чтобы таскать за ними гитары (теперь уже за деньги); а Фрида Келли, самая заметная из фанаток группы в “Пещере”, стала личным секретарем Брайана, а вскоре – организатором фан-клуба Beatles.

Он также прекрасно понимал, что пока что плохо ориентируется на музыкальной сцене Ливерпуля и что его безупречные костюмы и выговор, как у диктора Би-би-си, скорее мешают, чем помогают в переговорах с суровыми импресарио танцевальных залов, в которых Beatles в основном и выступали за пределами клуба Cavern. Поэтому он обратился за помощью к высокому спокойному человеку по имени Джо Флэннери, еще одному из тайных – по необходимости – геев Ливерпуля, с которым у них несколько лет назад были отношения, единственные стабильные отношения в жизни Брайана.

Сейчас Флэннери занимался делами мерси-бит-группы Lee Curtis and the All Stars, фронтменом которой был его младший брат. Все еще тихо влюбленный в Брайана, он согласился стать его неофициальным партнером на переговорах о выступлениях Beatles.

Впрочем, сами Beatles знали “Фло Джэннери”, как мгновенно переименовал его Джон, не как закулисного помощника, а скорее как доброго дядюшку. “После поздних концертов они заваливались ко мне домой на Гарднер-Роуд, – вспоминал Флэннери, – и я делал им тосты с консервированной фасолью или сыром. А потом они падали кто где и засыпали у меня в гостиной. И даже там было заметно, что у них есть своя иерархия: Джон всегда занимал диван, а Пол устраивался на двух сдвинутых креслах”.

“Джорджу, похоже, требовалось меньше сна, чем остальным, – продолжал Флэннери, – и я сажал его к себе в машину и учил вождению. Он признавался, что его тревожит, что Брайан такой аристократичный: вдруг они окажутся вместе за столом, и он осрамится, потому что не будет знать, какой вилкой когда пользоваться”.

Брайан занялся менеджментом “Битлз” с той же педантичной деловитостью и чувством стиля, что и делами своего музыкального отдела. Даже перед самым скромным выступлением музыканты получали подробную инструкцию, напечатанную на машинке и содержавшую информацию о местном промоутере, особенностях площадки и времени выхода на сцену. В самых захолустных клубах Чешира их уже поджидали афиши, лично разработанные Брайаном, – броские, но не безвкусные.

Впрочем, замечала Фрида Келли, иногда это напоминало возню с неугомонными щенками, не желающим приучаться к порядку: “Однажды Рэй Макфол в панике позвонил из Cavern: «битлы» явились почему-то втроем, а не вчетвером. Пришлось попросить Джерри Марсдена спеть с ними, и его поставили на ящик из-под апельсинов, чтобы не пришлось опускать микрофон до его роста”.

Нет ничего удивительного, что в таком гомофобном городе, как Ливерпуль начала 1960-х, за спиной Брайана постоянно шептались – и не так чтобы очень тихо, – что время и деньги, которые он тратит на четырех миловидных юношей, имеют мало отношения к их музыкальным талантам.

Джо Флэннери знал, что до определенной степени эти сплетни были правдой: Брайан, с его вечной склонностью к роковым увлечениям, влюбился в Джона – точнее, в образ жесткого уличного пацана, который культивировал этот мальчик из среднего класса благополучного Вултона. И хотя Джон был вызывающе гетеросексуальным, он начал подыгрывать Брайану – отчасти ради возможных дополнительных бонусов для группы, отчасти просто из озорства.

Пол тоже не давал Брайану покоя, но в обратном смысле: он испытывал нечто вроде чувства вины, что его не привлекает столь совершенная красота. На какое-то время он увлекся и Питом Бестом – настолько, что, по словам самого Пита, даже сделал ему недвусмысленное предложение.

Только Джордж, казалось, не был частью этого сложного сексуального уравнения, и это как раз тот случай, когда он не имел ничего против того, чтобы приятели снова “обошлись” без него. Лишь однажды он оказался в центре пересудов на эту тему, как рассказывает Тони Брамуэлл в своей мемуарной книге Magical Mystery Tours: My Life with the Beatles.

Как-то Джорджа пригласили одного на целый день в дом семьи Эпстайнов на Куинс-Драйв в Чилдуолле. “Все стали хихикать и говорить: «Ой, Джордж был там целый день, угадайте, чем они с Брайаном занимались?» – пишет Брамуэлл. – А у Джорджа, хотя он всегда выглядел тихим и невозмутимым, был на самом деле крутой нрав. Он… огрызнулся, что они с Брайаном просто болтали и что обсуждать тут больше нечего”.

Легко упустить из виду, что Брайан был всего на шесть лет старше Джона: ведь в 1961-м двадцать семь лет считались уже почти средним возрастом, и его отношение к “Битлз” было скорее отцовским, чем деловым. Все четверо стали для него заменой собственных детей, о которых гей в ту эпоху и мечтать не смел. И этих детей он мог любить – без риска осуждения и без чувства вины. И хотя это слово звучало все менее уместно, он неизменно продолжал называть их просто “мальчиками”.

Брайан понимал: лучший способ доказать “мальчикам” свою менеджерскую состоятельность еще до подписания бумаг – это обеспечить им контракт на запись. Дело казалось довольно простым: сеть магазинов NEMS обладала большим весом на рынке звукозаписи на северо-западе страны.

Из множества фирм, логотипы которых украшали его отдел, он выбрал Decca – крупнейший и самый известный британский лейбл, в каталоге которого были представлены и поп-звезды вроде Томми Стила, Билла Хейли с его Comets, Бадди Холли, Литтл Ричарда, братьев Эверли и Дуэйна Эдди, и вечная классика джаза – Луи Армстронг, Бинг Кросби, Сэмми Дэвис-младший, Билли Холидей и оркестр Гленна Миллера.

По настоятельной рекомендации собственного отдела продаж руководство Decca согласилось прослушать Beatles, предварительно отправив молодого продюсера по имени Майк Смит в мерсисайдскую глушь – посмотреть на них вживую в клубе Cavern. Смит дал положительное заключение, и официальное прослушивание было назначено в лондонской студии Decca на 1 января 1962 года.

Прослушивание начиналось в 10 утра, а это означало, что ехать в Лондон надо накануне, в жуткую холодрыгу и снегопад. Брайан, преданность которого “мальчикам” не простиралась настолько далеко, чтобы делить с ними место в неотапливаемом фургоне Нила Аспиналла, отправился в Лондон отдельно, в купе первого класса.

Нил никогда раньше не ездил в Лондон за рулем и несколько раз сбился с пути, так что путешествие, которое должно было занять около пяти часов, затянулось на десять с лишним. До скромного отеля в квартале Кингс-Кросс они добрались лишь поздно вечером, когда столица уже вовсю праздновала Новый год. Брайан собирался остановиться у своей тетушки в Хэмпстеде и должен был снова увидеться с ними лишь на следующее утро.

Они встретили новый год, в котором их уже поджидала слава, шатаясь по праздничным улицам Вест-Энда, дрожа от холода в своих тонких пальтишках, в поисках места, где можно было бы недорого поесть. Джорджу навсегда врезался в память момент, когда он впервые увидел в витрине обувного магазина Anello & Davide остроносые сапожки с эластичными вставками по бокам и скошенным “кубинским” каблуком – будущие “битловские шузы”.

В какой-то момент к ним подвалили двое мужиков и предложили нечто под названием “травка”, с условием, что они все вместе смогут “курнуть” это в фургоне Нила. Ливерпульцы поспешно ретировались.

Сессия на студии Decca в Уэст-Хэмпстеде, на которую они явились на следующее утро вместе с Брайаном, не задалась с самого начала. Продюсер Майк Смит заставил себя ждать, а когда он явился – в тяжком похмелье после новогодней вечеринки, – то немедленно забраковал их усилители и настоял на том, чтобы использовали непривычные и некомфортные для них студийные.

Тем не менее, несмотря на этот холодноватый прием, они записали пятнадцать песен, продемонстрировав весь свой диапазон – от ритм-энд-блюза и поп-шлягеров до кантри, джаза, эстрады и мелодий из бродвейских мюзиклов, – и отважно включив в сет три оригинальные песни Леннона и Маккартни. Джорджу досталась достойная порция ведущего вокала: “Take Good Care Of My Baby”, “Crying, Waiting, Hoping” Бадди Холли и версия “The Sheik Of Araby”, пародийная песенка 1921 года по мотивам фильма “Шейх” с Рудольфом Валентино.

В этом-то и состояла их проблема: они были слишком разносторонними, тогда как продюсерам “бит-групп” требовалось просто ритмичное бренчание. Они были слишком яркими, а не однотонными, забавными, а не насупленно-серьезными. Это как если бы молодой Пикассо подавал резюме на вакансию малевателя вывесок.

Итак, Decca отвергла Beatles под предлогом того, что они “слишком похожи на Shadows” – хотя именно на них-то они совершенно не были похожи, тем более что инструментал “Cry For A Shadow” не был включен в программу сессии. А еще потому – и это было заявлено на полном серьезе, – что “гитарные группы уходят в прошлое”.

Брайан изо всех сил пытался оспорить решение, но даже риск испортить отношения с крупнейшим дистрибьютором продукции Decca на северо-западе страны не заставил топ-менеджеров компании передумать. На прощание он заявил им, что однажды его “мальчики” станут “больше чем Элвис”. Эти слова были встречены снисходительными улыбками.

Да, он обещал не вмешиваться в их музыку, но имел полное право смягчить их имидж бунтарей-рокеров, который, по-видимому, тоже сыграл свою отрицательную роль в решении Decca. Он сделал это парадоксальным образом: повел их на концерт Shadows в ливерпульском Empire, обратив их внимание на отрепетированные улыбки и синхронные глубокие поклоны как на верный путь к успеху.

Beatles только что возглавили рейтинг лучших групп Ливерпуля, составленный на основе опроса читателей Mersey Beat (бесстыдно подтасованного Биллом Гарри). Они все еще выступали с головы до ног в черной коже, из которой практически не вылезали в течение последних шести месяцев. Но теперь Брайан заявил, что с кожей покончено, и на смену ей должны прийти одинаковые сценические костюмы в духе Shadows – с рубашками и галстуками.

Джон был в ярости и считал, что они “продались”: “Это была постоянная борьба: с одной стороны Брайан и Пол, с другой – я и Джордж, – вспоминал он. – Мой маленький бунт заключался в том, чтобы повязывать галстук свободным узлом, а верхнюю пуговицу рубашки оставлять расстегнутой, но Пол подходил и аккуратно все поправлял. Я пытался подбить Джорджа бунтовать со мной: «Слушай, зачем нам нужны эти гребаные костюмы? Давай выкинем их к черту в окно!»”

При этом, отмечает Тони Брамуэлл в своих мемуарах, костюмы, о которых идет речь, вовсе не были “дешевыми, броскими шмотками, как сценический прикид других групп”: они были сшиты на заказ из “серого ворсистого твида” и стоили 40 фунтов каждый (примерно 750 фунтов сегодня). И последним из битлов, кто согласился бы выбросить такую красоту в окошко, был Джордж.

Ему уже исполнилось девятнадцать, и во всем, что касается девушек, он уж точно больше не был “чертовым младенцем” – даже по сравнению с товарищем по группе, известным на весь город как Boy Romeo.

Пол теперь встречался с первой девушкой Джорджа – Айрис Колдуэлл, заводной сестрицей Рори Сторма, которая скоро станет воздушной гимнасткой (или “аэриалисткой”, как она предпочитала называть свою профессию), а позже танцовщицей. Но Джордж не терял надежды возобновить их детский роман. “Как только у нас случалась какая-нибудь размолвка с Полом, – вспоминала Айрис, – как Джордж уже был тут как тут”.

Затем Пол отправился на свидание с Бернадетт Фаррелл – красивой парикмахершей-блондинкой с высоким “ульем”; вместе со своей лучшей подругой Джоан Гриффитс она неизменно присутствовала на “обеденных” концертах в Cavern, где обе всегда садились прямо под микрофоном, который делили Пол и Джордж. “Один из них всегда отбивал такт носком, а другой – пяткой; но я не могу вспомнить, кто из них как”.

Бернадетт и Пол отправились в кино, где она безуспешно пыталась надеть очки – без которых даже не видела экрана, – но как-нибудь так, чтобы этого не заметил Пол. После кино Пол повел ее в “Стормсвилл” – так мать Рори Сторма, Вай Колдуэлл, переименовала свой дом в честь сына; его приятелям-музыкантам здесь всегда были рады.

“Джордж тоже там был, и, когда Пол отлучился за чем-то на кухню, мы начали болтать, – рассказывала Бернадетт. – А когда мы все уходили, лежал снег, и было очень скользко. Вдруг Джордж подскочил сзади, обхватил меня и поднял в воздух – и мы оба тут же повалились навзничь. А Пол стоял и смотрел на нас сверху вниз, словно на расшалившихся детишек.

На следующий день Джордж бросил мне в почтовый ящик записку со своим телефонным номером и просьбой позвонить”.

Их отношения, по словам Бернадетт, были “чуть больше чем платоническими”, но все же не слишком серьезными: “Настоящих свиданий у нас почти не было – по вечерам он обычно где-то играл. У него только что появилась первая машина, синий Ford Anglia, которой он ужасно гордился. Недавно я нашла свой старый дневник, и там есть запись о том, как он впервые подвез меня из Cavern до автобусной остановки. Я даже номер до сих пор помню – 395 MPF”.

“Мы обычно ходили в кино, и мне это нравилось: ведь не зря же моя мама была первой женщиной-директором кинотеатра в Ливерпуле. Выбирались и в клубы – в Odd Spot, в Blue Angel. Ему особенно нравился Cabaret Club, потому что там были очень старомодные номера, например Тесси О’Ши – огромная женщина, которая пела, подыгрывая себе на укулеле.

Но он всегда чувствовал себя неловко, если кто-то его узнавал. Даже в кино: сразу прятал лицо и торопил меня уйти”.

Брайану действительно пришлось пережить унижения и отказы, которые, возможно, сломили бы большинство людей на его месте. На самом деле всего через три недели после того, как Decca официально отказала им, он уже нашел способ оказаться в кабинете Джорджа Мартина, главы небольшого лейбла Parlophone в составе корпорации EMI.

Тридцатишестилетний Мартин, джентльмен с головы до ног, говоривший с аристократическим акцентом, более уместным на Третьей программе Би-би-си, чем в шоу Top 20[20], совершенно не походил на привычный тип воротилы шоу-бизнеса. Музыкант с классической подготовкой, он при этом продюсировал альбомы комических номеров, зачастую с живой аудиторией.

Хотя Мартину показался весьма странным выбор многих песен на демопленке Decca (особенно “Your Feet’s Too Big” Фэтса Уоллера, которую он часто потом поминал[21]), он все же признал, что в Beatles “что-то есть” и дал принципиальное согласие прослушать группу. Однако точной даты пока не назвал.

Появление Брайана не оборвало их связей с Гамбургом – напротив, именно там они до сих пор зарабатывали больше всего. 13 апреля 1962 года им предстояло играть на открытии новой, более престижной площадки в Санкт-Паули – Star-Club; Брайан рекламировал их очередную гамбургскую командировку как “европейское турне”.

Чтобы произвести еще большее впечатление на читателей Mersey Beat, они должны были лететь в Гамбург самолетом, причем для Джорджа это был первый полет. Но в самый последний момент его – нарочно не придумаешь! – свалила краснуха[22]; Бернадетт Фаррелл полагает, что он заразился именно от нее, – и ему пришлось отложить отъезд на следующий день и лететь тем же рейсом, что и Брайан.

Ожидая вылета в аэропорту Манчестера, они случайно встретили там Милли, мать Стю Сатклиффа, которая сказала им, что Стюарт умер – предположительно от кровоизлияния в мозг – и что она тоже летит в Гамбург на опознание тела.

Причину трагедии традиционно видят в событиях последнего периода жизни Стю в Ливерпуле, когда он из последних сил заставлял себя оставаться в составе Beatles. Годом раньше, после концерта в печально известном постоянными драками танцзале Lathom Hall, на Стю набросилась шайка тедди-бойз, которые, как он потом рассказал матери, били его ногами по голове, пока их не отогнал Джон, дравшийся с такой яростью, что сломал себе мизинец. С тех пор Стю мучили сильнейшие головные боли и обмороки, которые считались следствием этого избиения, но, несмотря на уговоры Астрид, он отказывался идти к врачу – а потом было уже поздно.

Впрочем, два очевидца инцидента в Lathom Hall, Пит Бест и Нил Аспиналл, вспоминали, что драка была не такой уж серьезной и единственным, кто в ней серьезно пострадал, был тот самый мизинец Джона.

Хотя отношения Джорджа со Стю не были такими близкими и глубокими, как у Джона, они всегда оставались искренними и верными друзьями. Прошлое Рождество, когда Стю в последний раз приезжал в Ливерпуль, они провели вместе дома у Джорджа – на этот раз “исключенными” для разнообразия оказались Джон и Пол. “В тот последний раз он был каким-то особенно теплым, – вспоминал Джордж. – И теперь мне кажется, что он как будто приезжал что-то завершить”.

Невеста Стю Астрид Кирхгерр позже говорила, что в самые мрачные дни жизни ее больше всех поддержали Джон и Джордж. Джон попросил показать ему мастерскую в мансарде ее дома, где Стю почти до самого конца писал картины. Джордж тоже поднялся с ними, и Астрид-фотограф не устояла перед искушением запечатлеть момент. “Джон сидел на стуле, настолько переполненный эмоциями от того, что в этой комнате работал его друг, что казалось, он вот-вот разрыдается, – вспоминала она. – Джордж явно встревожился, и я сказала: «Просто встань рядом с ним». На фотографии видно: Джон совершенно разбит, а в глазах Джорджа – лишь забота и желание защитить друга”.

На тот момент Star-Club был самым большим и роскошным музыкальным заведением квартала Санкт-Паули: пространство на 2000 мест с амфитеатром кресел, словно в кинозале, и барами, которые, казалось, убегали в бесконечность и с потолка которых свисали сияющие лианы модных трубчатых светильников. Музыка звучала более или менее нон-стоп, в очередь с Beatles работали Тони Шеридан, пианист Рой Янг – “британский Литтл Ричард” – и Текс Робург со своими Playboys.

Их новым работодателем был Манфред Вайследер – король стрип-клубов Репербан и самый опасный обитатель квартала. Огромный, мясистый, с золотистым пушком на голове – словно опередивший свое время злодей из еще не снятых фильмов о Бонде – Вайследер, по слухам, имел тесные связи с гамбургской мафией: его заведения таинственным образом не знали ни рэкета, ни других криминальных неприятностей, с которыми сталкивались хозяева других клубов. Он, в свою очередь, обеспечивал “крышу” для работавших у него музыкантов, выдавая им маленькие нагрудные значки в форме звездочки, при одном виде которой любой уличный грабитель или пьяный задира в баре немедленно ретировался.

Дополнительную защиту Beatles гарантировал управляющий клубом Вайследера Хорст Фашер, которого они запомнили как главного вышибалу в “Кайзеркеллере” и “Топ-Тен”; именно он передал Брайану немалые деньги за то, чтобы Beatles разорвали давнее соглашение о резидентстве в “Топ-Тен” с хозяином клуба Питером Экхорном.

Эта дополнительная защита была сейчас как нельзя более кстати, поскольку Джон, тяжело переживая смерть Стю Сатклиффа – и в отсутствие Брайана, который мог бы настоять на соблюдении их нового, приличного образа, – бушевал на Репербан пуще прежнего, причем не только в формате клубного mach schau, когда он, например, пел с деревянным сиденьем от унитаза на шее, но и в гораздо менее снисходительном внешнем мире.

Однажды ранним утром, когда они по сложившейся традиции слонялись после ночного шоу по гамбургскому рыбному рынку (в то время там продавался и скот), Джон уболтал остальных купить живого поросенка, чтобы подложить его в постель одному из товарищей-музыкантов. Возмущенная толпа обвинила их в жестоком обращении с животными, явилась полиция, и все четверо оказались в кутузке, пока Вайследер не прислал Хорста Фашера, который уладил дело взяткой.

Star-Club находился на улице Гроссе Фрайхайт, и Beatles поселили в квартире неподалеку, которую они вскоре превратили в такую помойку, что по сравнению с ней логово в кинотеатре “Бамби” у Бруно Кошмидера могло бы показаться аристократическим “Реформ-клубом”. После того как пьяного Джорджа вырвало на пол прямо рядом с кроватью, блевотину не стали убирать, да еще и натыкали в нее спичек; все это вместе называлось “нечто”. Когда посетители (которых, в свою очередь, начинало мутить уже в дверях квартиры) спрашивали, что это у них там такое, Джон обычно отвечал: “Да это наш ручной ежик”.

По воскресеньям утром, когда благочестивые обитатели улицы Великой Свободы спешили к мессе в церковь Святого Иосифа в двух шагах отсюда, в берлоге Beatles как раз начиналась тусовка после ночного концерта. Поскольку на толпу гостей приходился всего один маленький туалет, парни нередко справляли нужду с балкона прямо на улицу. История о том, что Джон якобы однажды нарочно помочился на группу монахинь, идущих в Санкт-Йозеф, не вполне соответствует действительности, говорит Хорст Фашер: “На них не было монашеских одеяний, но все равно это были очень, очень религиозные люди. Если бы полиция узнала, его бы непременно выслали, а то и посадили”.

Фашер завел в Star Club новую моду: чередовать выступления ливерпульских групп с номерами пионеров американского рок-н-ролла 1950-х, слава которых на родине уже закатилась. Первым, с кем пересеклись Beatles, был Джин Винсент – их величайший кумир после Элвиса и Бадди Холли.

Хотя Винсенту еще не было тридцати, он, казалось, преждевременно состарился – и от обрушившейся на него славы, и от ее стремительного упадка, и от тяжелых увечий, которые ему пришлось перенести. Тем не менее он продолжал петь “Be-Bop-A-Lula” тем же вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом, который когда-то поразил учеников “Инни” Пола Маккартни и Джорджа Харрисона в самое сердце – пусть даже теперь для выхода на сцену ему требовалось не меньше трех бутылочек “Джонни Уокера”.

При ближайшем знакомстве их кумир оказался типом с пограничным расстройством личности, почти психопатом: Винсент всегда носил с собой заряженный пистолет (“От него мало толку, если он не заряжен”, – объяснял он вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом из “Be-Bop-A-Lula”) и обожал демонстрировать приемы рукопашного боя, которым обучился во время службы в ВМС США – особенно давление на болевые точки, отчего человек, на котором он все это показывал, на какое-то время терял сознание.

Однажды Винсент упросил Джорджа поехать с ним на такси к себе домой, сунул ему в руки пистолет с повелительным “Держи это”, а затем начал колотить в дверь собственной квартиры и орать – все тем же голосом “Be-Bop-A-Lula”: “Генри! Генри, ублюдок!”

“Он решил, что его тур-менеджер трахает там его подружку, – вспоминал Джордж. – Я подумал про себя: «Ну все, надо сваливать». Сунул ему обратно пистолет и быстро смылся”.

Тем временем в Лондоне Брайан наконец выбил у Джорджа Мартина из Parlophone конкретную дату прослушивания для “Битлз” – в характерной для него манере изобразив дело так, будто вся инициатива исходит от Мартина. В телеграмме, отправленной в Гамбург, он умалчивает о том, что речь идет лишь о пробном прослушивании:

поздравляю мальчики. emi запрашивает рекординг-сессию. прошу отрепетировать новый материал

Мартин и Beatles наконец встретились 6 июня 1962 года в студии EMI на Эбби-Роуд на севере Лондона. Для группы это был довольно пугающий опыт, поскольку британские студии звукозаписи тех дней с их полностью звукоизолированной тишиной и техниками в белых халатах больше напоминали лаборатории. Особенно студии EMI, в которых царила почти столь же торжественная атмосфера, как на Би-би-си, а дресс-код на сессиях был в высшей степени формальным, так что даже джазовым барабанщикам надлежало облачаться в костюмы с галстуками.

За исключением узкого круга избранных, записывающиеся артисты в то время не имели права голоса в творческих вопросах – они делали то, что им велели делать, и были счастливы уже тем, что вообще оказались в студии. С другой стороны, продюсер, которого обычно называли “специалистом по артистам и репертуару” или просто A&R-менеджером (и это всегда был мужчина), отбирал материал и музыкантов для аккомпанемента, решал, какой дубль лучше и как именно следует смонтировать и свести трек. Мало какие профессии давали человеку такую власть, сравнимую разве что с божественной.

Высокий и статный Мартин с его безупречной речью, казалось, не мог иметь ничего общего с четырьмя жесткими ливерпульскими парнями, однако на самом деле классовая пропасть между ними была куда меньше, чем могло показаться. Мартин происходил из весьма скромной семьи из северного Лондона, но, как многие молодые люди его поколения, усвоил аристократические манеры во время военной службы. Занятия на гобое в Гилдхолльской школе музыки и работа в нотной библиотеке Би-би-си окончательно отшлифовали его стиль.

День начался в соответствии с незыблемым, освященным традицией регламентом: запись прослушивания Мартин поручил двум своим помощникам, а сам появился лишь позже, чтобы вынести вердикт. Но с этого момента атмосфера заметно потеплела, и обычное желание Beatles обаять собеседника окрасилось искренним уважением. Их невероятно впечатлило, что Мартин в свое время продюсировал некоторые альбомы Goons – участников бредовой юмористической радиопередачи, которая здорово скрашивала их ливерпульское отрочество до появления рок-н-ролла.

Оказав им необычную привилегию, он даже пригласил их в аппаратную прослушать запись и попросил сразу сказать, если им что-то не понравится. И Джордж со своим чересчур бойким языком тут же брякнул: “Ну, для начала мне не нравится ваш галстук”.

Хотя впоследствии этот эпизод часто подавали как образец типично ливерпульской дерзости, которая, дескать, тут же растопила лед в студии, на деле это была ничем не спровоцированная грубость, причем в самый неподходящий из возможных моментов, и любой продюсер старой школы с повадками примадонны сильно бы обиделся, а возможно, даже ушел бы из студии и больше не стал бы с ними работать. К счастью для будущего мировой культуры, Джордж Мартин лишь рассмеялся.

Мартин в тот день был готов в полной мере использовать свое всевластие. Его Parlophone добился некоторых успехов на ниве поп-музыки, продвинув на рынок Адама Фэйта, Мэтта Монро и группу Temperance Seven, однако это не шло ни в какое сравнение с достижениями лейбла Columbia, принадлежавшего той же EMI, на котором Клифф Ричард и его Shadows играючи клепали хит за хитом.

Сначала он подумывал сделать из Beatles собственных “Клиффа и Шэдс” с Полом в качестве ведущего вокалиста. Однако, будучи не только A&R-менеджером, но и опытным музыкантом, он мгновенно оценил потенциал их трех голосов вместе. По этой же причине он стал первым, кто серьезно отнесся к песенному творчеству Джона и Пола.

Но одну прерогативу всемогущего продюсера Мартин все же использовал, не желая при этом слушать никаких возражений: он отвел Брайана в сторону и прямо сказал, что Пит Бест недостаточно хорош как барабанщик для студийной работы и что он намерен привлечь собственного сессионного ударника для записи дебютного сингла Beatles, что бы ни было выбрано в качестве такового.

Он не сказал, что Пита нужно уволить из группы (что, кстати, тоже было в его власти как продюсера): Пит мог сколько угодно и дальше играть с ними живые шоу, где к его игре никогда не было претензий. Однако остальные сразу усмотрели тут изящный способ решить проблему, которая не давала им покоя с их первого дня в Гамбурге: красивое лицо Пита никогда по-настоящему не вписывалась в группу, а свойская рожа Ринго Старра вписывалась идеально.

Однако для значительной части их ливерпульских поклонников именно Пит был самым популярным битлом, и его изгнание из группы, особенно в такой момент, могло бы вызвать свирепые протесты. Джордж позже признавал, что он “изрядно виноват в разжигании интриги [против Пита]”; он даже побывал в гостях у матери Ринго, чтобы заручиться ее поддержкой в предполагаемом трансфере.

Питу ничего не говорили в течение всего лета, которое было заранее спланировано Брайаном как период разбега к славе. Тем временем Брайан привозил в Ливерпуль поп-звезд национального, а порой и международного масштаба и ставил Beatles вторым номером программы, словно они уже наступают суперзвездам на пятки. Среди этих гостей был кокни Джо Браун, чей хит “A Picture of You” в то время был любимым кавером у Джорджа. “Он любил и мюзик-холльные песни Джо, – рассказывает Клаус Форман, – типа «I’m ’Enery the Eighth I Am»”.

Для Джорджа досадной стороной успеха стали толпы фанатов, облеплявших группу после этих значительно разросшихся концертов, и необходимость тщательно организовывать собственный побег, если он не хотел уезжать вместе с остальными в фургоне Нила Аспиналла. “Когда Beatles играли в Southport Floral Hall, он прислал мне билет, попросив встретиться там с его мамой, – вспоминает Бернадетт Фаррелл. – Потом мы с ней сели в его Ford Anglia, за рулем которого был Тони Брамуэлл.

План состоял в том, чтобы Тони проехал мимо служебного входа, где уже толпились поклонники, а потом Джордж выскочил бы и занял свое место за рулем. Однако смена водителей прошла не очень гладко, и Джорджу прищемило дверью руку”.

23 августа газета Mersey Beat объявила, что Пит Бест покинул Beatles по “дружескому” соглашению сторон, и на смену ему пришел Ринго. Но к тому времени было уже широко известно, что Пита уволили самым жестоким образом: его товарищи по группе, с которыми он играл вместе последние два года, струсили сообщить ему новость лично и переложили это на Брайана, который в свою очередь свалил все на Джорджа Мартина. Словно для того, чтобы подчеркнуть унижение Пита, заметка заканчивалась сообщением, что Beatles будут записывать свой первый сингл для Parlophone 4 сентября.

В день, когда Ринго дебютировал в составе Beatles в “Пещере”, на Мэтью-стрит вспыхнули настоящие беспорядки в поддержку Пита. На беду, именно в тот день в клубе оказалась съемочная группа манчестерской телекомпании Granada Television, запечатлевшая единственные кадры, оставшиеся от выступлений Beatles на сцене Cavern.

Кроме того, звукооператор “Гранады” непреднамеренно зафиксировал выкрики: “Пит Бест навсегда – Ринго никогда!” – на которые Джордж откликнулся в микрофон с максимальной язвительностью. Как только он спустился со сцены, некий поклонник Пита из Уэст-Дерби, известный только по имени Бруно, отомстил ему, сделав “тычок” – то есть боднул его в лицо, поставив эффектный фонарь под глазом.

Хотя Джордж Мартин и был заинтригован оригинальными песнями Джона и Пола, он не считал ни одну из них достаточно сильной для того, чтобы выпустить ее в качестве дебютного сингла неизвестной группы на крайне конкурентный предрождественский рынок. Поэтому, опять же следуя освященной временем традиции A&R-менеджеров, он обратился к “профессиональному” автору песен Митчу Мюррею и получил от него бойкую маленькую балладу под названием “How Do You Do It?”, которая изначально предназначалась для самой успешной до сих пор звезды Parlophone Адама Фэйта.

Сессия 4 сентября в третьей студии на Эбби-Роуд началась со скрипом, поскольку Beatles с самого начала возненавидели “How Do You Do It?”, розовый оптимизм которой, говорили они, сделает их посмешищем в Ливерпуле. Но Мартин с ледяной холодностью настаивал на своем, и тогда они записали демо “на отвали”, в духе мерсисайдской “итальянской забастовки”, где гитарное соло Джорджа звучало ненамного выразительнее, чем дребезжание канцелярской резинки.

Мартин был не из тех людей, которые поддаются на такого рода давление. Но тут выяснилось, что одна из песен Леннона – Маккартни была значительно усовершенствована с тех пор, как он услышал ее впервые, и достойна повторного прослушивания. Этой песней была “Love Me Do”, которую Пол написал примерно в 1959 году. Основным усовершенствованием стали рифф и соло на губной гармошке в исполнении Джона – в духе того, что прозвучало недавно в большом хите Брюса Чэннела “Hey Baby”.

Эта версия не предусматривала лид-гитары Джорджа, а вокал Пол и Джон поделили между собой; это означало, что Джордж фактически исключен из их первого сингла, кроме разве что в роли второго ритм-гитариста, которого все равно не будет слышно. Но все, что сейчас имело значение, – это то, что выход “Love Me Do” была запланирован на 5 октября; на стороне В разместилась гораздо более изысканная песня Пола “PS I Love You”.

Интерес руководства EMI к синглу стремился к нулю. Когда начальство Мартина узнало, что Parlophone записывает группу под названием Beatles, они предположили, что это еще один из его комедийных номеров. А услышав прерывистый бит и слегка монотонную гармонию “Love Me Do”, некоторые окончательно в этом уверились.

Даже в самом Ливерпуле перспективы продаж были сомнительными, поскольку многие из поклонников Beatles в Cavern заставляли друг друга давать клятву, что они не будут покупать сингл. “Мы не хотели, чтобы он стал хитом, – вспоминает Дебби Гринберг, – потому что мы знали, что в таком случае потеряем их навсегда”.

Недавно назначенный пресс-секретарь NEMS Enterprises Тони Бэрроу получил от Брайана указание подготовить на каждого битла “правила жизни” – нечто вроде мини-анкет, на вопросы которых признанные звезды отвечали в журналах New Musical Express и Melody Maker. На вопрос “Какой музыкант на вас повлиял больше всего?” – Джордж ответил “Карл Перкинс”; на вопрос “Что вы не любите?” – “Фингалы” (намекая на недавний инцидент во время “беспорядков из-за Пита Беста”), а на вопрос “К чему вы стремитесь?” – “Выйти на пенсию с кучей денег, спасибо”.

Рекламная кампания Брайана превзошла все, что могла бы организовать EMI. Через неделю после выхода сингла он презентовал в зале в New Brighton Tower марафон мерси-бит-групп, поставив Beatles вторым номером программы – сразу после их визжащего рок-н-ролльного идола Литтл Ричарда. Месседж не мог быть более ясным: его мальчики находятся в шаге от того, чтобы стать легендой.

Поскольку Би-би-си по-прежнему очень скупо дозировала поп-музыку, решающей стартовой площадкой для нового сингла стало Radio Luxembourg, которое заранее объявляло точное время премьеры новинок (в данном случае 21:51). Так что Джордж услышал первую трансляцию “Love Me Do” у себя дома в Спике, вместе с Гарольдом, Луизой и братьями, которые, как всегда, подбадривали и поддерживали его.

Хотя от него самого в записи не осталось ни звука, она все равно “отозвалась дрожью по всем телу, – вспоминал он потом. – Это величайший приход на все времена”.