Тем летом Джордж отсидел свой последний семестр в “Инни”, словно заключенный, дожидающийся конца срока. Его друга и товарища по систематическим прогулам Артура Келли исключили из школы за жульничество на экзамене, и Джордж превратился в одинокую фигурку в наряде, опознать в котором школьную форму можно было разве что с помощью лупы.

“Похоже, он заключил молчаливое соглашение с учителями – вы меня не трогайте, и я вас не трону, – говорит Иэн Тейлор, учившийся на класс старше с тех самых пор, как они оба перешли в «Инни» из приготовительной школы «Довдейл». – Помню, как он сидел на уроке на заднем ряду, повесив голову и полностью отрешившись от всего происходящего вокруг”.

Он был настолько скрытен во всем, что касалось его жизни вне школы, что даже симпатизирующий ему Тейлор понятия не имел, чем она заполнена. “Но раз в семестр у нас был день, когда разрешалось приносить в школу предметы своих увлечений. В один из таких дней я увидел Джорджа в школьном дворе – он сидел с гитарой, а вокруг него собралась целая толпа. Так я впервые узнал, что он музыкант”.

В то время лишь 3% британских школьников поступали в университет, а для остальных 97% образование завершалось экзаменом на получение свидетельства об общем образовании обычного (ordinary) уровня – того самого O-Level, который определял, на какого рода “обычную” работу может рассчитывать выпускник. В “Инни” этому предшествовали “пробные” экзамены, на которых требовалось сдать три предмета, чтобы тебя допустили к настоящим.

Джордж сдал только один предмет – рисование, да и то в основном благодаря помощи симпатизирующего ему учителя Стэна Рида. По английскому языку – грамматика и понимание текста – он набрал всего 2%, да и эти-то, как он сам считал, ему дали исключительно за то, что он правильно написал свое имя в заголовке работы.

Он согласился остаться на второй год с новой порцией претендентов на O-Level, чтобы затем попытаться еще раз сдать экзамен. Но учиться бок о бок с малышней было унизительно, а учебный материал на втором заходе казался смертельно скучным. “Через час, – вспоминал он позже, – я перелез через школьную ограду, отправился в кино и больше не вернулся”.

Итоговая характеристика от директора – документ, критически важный для будущих поисков работы, – оказалась совершенно убийственной и явно учитывала множество былых преступлений против дресс-кода. Характеристика завершалась словами: “Не принимал участия ни в какой школьной деятельности”. Джордж постыдился показать бумажку домашним и тайком сжег ее.

Как и большинство британских мальчиков, заканчивавших школу в конце 1950-х, он страшился предстоящих двух лет обязательной военной службы – скорее всего, в составе огромной регулярной армии, которую страна продолжала содержать спустя полтора десятка лет после окончания Второй мировой. Хотя по большей части юноши призывного возраста смирялись перед неизбежным, Джордж испытывал глубокое отвращение к идее стать солдатом и твердо решил так или иначе этого избежать. К счастью, к 1959 году призыв ограничили теми, кто родился до октября 1939 года, так что даже Джон сумел ускользнуть от армейской службы.

Гарольд Харрисон всегда внушал сыновьям ценность обладания “ремеслом”, а не просто “занятием” вроде вождения автобуса, как у него самого. Гарри и Питер последовали его советам – один стал механиком, другой жестянщиком и сварщиком, – и заветная мечта Гарольда состояла в том, что Джордж освоит профессию электрика, и тогда они втроем смогут открыть собственный автосервис. Последним рождественским подарком от отца стал набор отверток и других инструментов – первый шаг к вывеске “Братья Харрисон – Автомеханики – Продажа и Сервис”.

Когда Джордж не проявил ни малейшего интереса к отверткам, Гарольд постарался скрыть разочарование и устроил ему вступительный экзамен в Ливерпульскую корпорацию, образцовым сотрудником которой он сам был с середины 1930-х годов, что позволяло рассчитывать на офисную вакансию где-нибудь в департаменте уличного освещения или канализации. Не желая расстраивать отца, Джордж на этот раз старался изо всех сил, но результат оказался не лучше, чем на пробных экзаменах в школе.

После этого оставалась только государственная биржа труда, на которой все предлагавшиеся позиции были, как правило, одинаково удручающими. Как ни удивительно, но первая же вакансия, которую предложили Джорджу, была позицией ученика оформителя витрин в Blacklers – одном из трех крупных универмагов в центре Ливерпуля. Насколько он представлял себе оформление витрин, это была легкая, даже отчасти престижная работа: стоишь себе в носках в витрине и расставляешь домашнюю утварь или натягиваешь платья на голые женские манекены, старательно игнорируя глазеющих зевак.

Но когда он явился в Blacklers на собеседование, выяснилось, что место ученика оформителя уже занято, зато оказалась свободной позиция ученика электрика. Так Джордж подчинился тому, что еще не умел называть кармой. “Надвигалась зима, и было приятно находиться в большом теплом магазине, – вспоминал он. – И, по крайней мере, это была не школа”.

Клуб “Касба” в подвале просторного старого дома Моны Бест на Хейманс-Грин никогда не задумывался как каникулярное развлечение исключительно для ее сыновей Пита и Рори. Уже в вечер открытия у входа выстроилась очередь из трехсот местных подростков; в последующие несколько недель, благодаря в том числе преувеличенно восторженной рекламе в местной газете, народу стало столько, что миссис Бест пришлось нанять контролера у входа (он же по совместительству вышибала). А явление возрожденных Quarrymen, организованное Джорджем, естественным образом переросло в постоянный ангажемент.

Они стали главным аттракционом “Касбы” субботними вечерами, и с ними могла соперничать лишь кофемашина эспрессо – вещь доселе невиданная в ливерпульских клубах. Миссис Бест платила три фунта за вечер [сегодня ок. 60 фунтов] на четверых – Джона, Пола, Джорджа и гитариста-перебежчика из Les Stewart Quartet Кена Брауна.

Джордж всегда считал “Касбу” “нашим” клубом – ведь во время ремонта перед открытием они оставили на нем свой отпечаток: Джон расписал потолок одной из комнат фигурами и иероглифами в ацтекском духе, а Пол раскрасил потолок в другой комнате полосами на манер радуги. Полвека спустя эти и другие свидетельства их присутствия будут круглый год привлекать в подвал потоки платежеспособных паломников, обеспечат ему статус объекта культурного наследия второй степени от English Heritage[8] и одну из тех мемориальных “синих табличек”, которой так долго не удостаивался родной дом Джорджа.

К моменту окончания школы его некогда любимый Höfner President стал казаться старомодным, и он перешел на полуакустическую гитару Club 40, обменявшись инструментами с Рэем Эннисом из группы Bluegenes, впоследствии известной как Swinging Blue Jeans; Джон с финансовой помощью тети Мими, которую та оказала весьма неохотно, тоже обзавелся “клубом–40” но ни он, ни Джордж пока не могли позволить себе усилитель.

“Вот тут-то и пригодился Кен Браун, – вспоминает Артур Келли, который каждую субботу приходил в клуб поддержать Джорджа. – Они оба втыкались в усилитель Кена, а ему за это разрешалось спеть одну песню за вечер”.

Все шло прекрасно до восьмой по счету субботы, когда Браун сильно простудился. Миссис Бест, у которой он успел стать любимчиком, сочла, что Кен не в состоянии выступать, однако в конце вечера все равно выдала ему пятнадцать шиллингов [сегодня ок. 15 фунтов] – четверть обычного гонорара Quarrymen. Это так возмутило Джона, Пола и Джорджа, что они немедленно отказались от ангажемента в “Касбе”.

В любом случае их амбиции не ограничивались местной славой в квартале Вест-Дерби. В те времена, задолго до появления телевизионных шоу в жанре “ищем таланты”, которые штампуют звезд сотнями, единственным лучом надежды для любого артиста-любителя было пробиться в шоу “Звездный поиск” (Star Search) Кэрролла Левиса. Левис, елейный канадец с прилизанными волосами, колесил по Британии со своим шоу, предлагая шанс оказаться в лучах рампы не только певцам и музыкантам, но и жонглерам, акробатам и даже виртуозам музыкальной пилы.

Quarrymen уже участвовали в одном из шоу Левиса на прославленной сцене ливерпульского зала Empire в 1957 году, незадолго до прихода Пола: тогда они не победили и даже не попали в число призеров, но удостоились особой похвалы лично от “делателя звезд” Левиса. Когда в ноябре 1959 года шоу вернулось, Джон, Пол и Джордж выступили под именем Johnny and the Moondogs (Moondog, “лунный пес”, было прозвищем американского диджея Алана Фрида, который утверждал, что это он придумал термин “рок-н-ролл”[9]).

Хотя у них уже не было барабанщика, с которым они выступали как Quarrymen два года назад, им удалось пробиться в финал, состоявшийся в театре Hippodrome в манчестерском районе Ардуик. В тот вечер даже их “ритм в гитарах” оказался неполноценным, поскольку Джон по неизвестной причине явился без своего нового “клуба–40”. Они нашли изящное решение: исполняя песню Бадди Холли “Think It Over”, выстроились в ряд, Джон посередине, положив одну руку на плечо Пола, а другую – на плечо Джорджа, и грифы их праворукого и леворукого инструментов торчали в разные стороны, напоминая пару крыльев.

Победителя предстояло определить в грандиозной финальной церемонии, где аплодисменты, доставшиеся каждому участнику, измерялись при помощи гигантской шкалы со стрелкой под названием “аплодисметр” (Clapometer). В “Ипподроме” это происходило поздно вечером; Johnny and the Moondogs не могли позволить себе ночевку в отеле, поэтому поспешили на последний поезд в Ливерпуль, так и не узнав результата. Единственное, что они “выиграли”, вспоминает сэр Пол Маккартни, это то, что Джон “прихватил с собой гитару одного из участников”.

В остальном это было похоже на крушение Икара – сначала гитары, распростертые словно крылья, а потом падение в бездну еще более глубокую, чем до шоу Левиса. Возврат в “Касбу” был невозможен: после их надменного ухода эксклюзивный субботний слот по очереди занимали другие группы, среди них – команда с Кеном Брауном на гитаре и Питом Бестом, старшим сыном Моны, на барабанах.

Едва ли не единственной оставшейся концертной площадкой для Джона, Пола и Джорджа стал художественный колледж, где у них все еще были преданные друзья и поклонники – Билл Гарри и Стюарт Сатклифф. Оба входили в комитет по развлечениям колледжа и приглашали приятелей играть на студенческих танцах, несмотря на отчаянное сопротивление джазового лобби. После неудачи в “Звездном поиске” название Johnny and the Moondogs было отброшено, но ничего другого пока не придумалось, кроме неофициального “группа при колледже” (College Band). На самом деле трио стало настолько привычной частью колледжа, что Сатклифф и Гарри уговорили комитет по развлечениям приобрести для парней усилитель – при условии, что его не будут выносить за стены заведения.

Неделя тянулась за неделей, концертов практически не было, и это вновь подчеркнуло классовые различия в группе: пока Джон тусовался с друзьями из колледжа, а Пол готовился к экзаменам продвинутого уровня (A-Level) в “Инни”, Джордж превратился в настоящего работягу, который каждый день отмечался в табеле универмага Blacklers.

Ученичество традиционно начинается с самой черной работы, и вместо постижения тайн электротехники он частенько торчал на стремянке с ведром воды и губкой, оттирая от пыли флуоресцентные лампы. Кроме того, шестнадцатилетнему моднику, не выносившему никакой униформы, приходилось на восемь часов в день облачаться в безликий серый комбинезон.

И все же этот опыт был далеко не тоскливым. Товарищеская атмосфера, объединявшая многочисленных учеников магазина, приятно отличалась от сложных отношений Джорджа с товарищами по группе, и он завел тут хороших друзей, в числе которых был и Питер Коттенден – тот самый, кто перебежал ему дорогу в качестве оформителя витрин.

“Иногда мы портили лифты, чтобы посачковать в шахте, – вспоминал Джордж. – И я научился играть в дартс… и выпивать четырнадцать пинт пива плюс три рома с черносмородиновым ликером… за один раз”.

Универмаг Blacklers славился великолепием своих рождественских гротов; и Джорджа, и всех остальных будущих битлов в детстве приводили сюда познакомиться с Санта-Клаусом и оседлать гигантскую лошадку-качалку по кличке Блэки (ничего общего с мастью, просто сокращение от названия магазина).

В тот единственный рождественский сезон, который Джордж провел в Blacklers, он входил в бригаду по обслуживанию грота и каким-то образом умудрился закоротить проводку. Лабиринт из ватного снега и сияющих гирлянд погрузился во тьму… Санта-Клаус поперхнулся своим “хо-хо-хо!”, очередь к “Блэки” замерла, разочарованные дети и возмущенные родители подняли шум… Худшие кошмары его будущей битловской жизни едва ли могли сравниться с этим моментом.

То, что он спас Quarrymen от исчезновения, еще не сделало Джорджа равноправным творческим партнером в группе – Джон и Пол по-прежнему часами просиживали вдвоем, сочиняя песни, причем оба, что не вполне обычно, писали и слова, и музыку. Примерно в эти дни Пол сообщил одному местному журналисту для статьи, которая так и не была опубликована, что у них накопилось “более 50 номеров, в том числе «Looking Glass», «Thinking of Linking», «Winston’s Walk» и «The One After 909»”.

Но несмотря на дружбу с Джорджем, авторские права Маккартни – Харрисона на “In Spite Of All The Danger” с диска Перси Филлипса, давно исчезнувшего из их жизни, так и не были оформлены.

Да и сама эта дружба утратила прежнюю близость: после работы в Blacklers у Джорджа оставалось не так много свободного времени, а тем временем Джон и Пол по-прежнему наслаждались преимуществами длинных каникул в колледже и школе. Весной 1960 года они отправились автостопом в Кавершем в Беркшире, где у кузины Пола Бетт Роббинс и ее мужа Майка был паб “Лиса и гончие”. Неделю они гостили там, живя в одной комнате без всяких прилагающихся к ней пауков, помогали за стойкой и выступали перед посетителями под случайным названием Nurk Twins (“придурошные близнецы”).

Но даже Полу пришлось уступить первое место в центре внимания Джона Стю Сатклиффу – не только блестящему художнику, но и интеллектуалу-эрудиту, который пробудил дремлющий интерес Джона к искусству во всех его проявлениях, литературе и даже философии. Теперь они вместе жили в большой квартире, населенной молодыми людьми и девушками из колледжа, а репетиции трио часто заменялись неформальными лекциями, которые Стю читал Джону о чем угодно – от Ван Гога и Бенвенуто Челлини до Джека Керуака, Джеймса Джойса, Кьеркегора и Сартра, а Джордж с его обычным отвращением к любой книжной премудрости чувствовал себя в очередной раз отвергнутым.

Поскольку поиски барабанщика казались делом безнадежным, они решили, что единственный способ утяжелить их “ритм в гитарах” – обзавестись одной из этих новомодных электрических бас-гитар. “Джордж спросил, не смогу ли я купить бас и присоединиться к группе, – вспоминает Артур Келли. – Я спросил: «А сколько он стоит?» – «Шестьдесят фунтов». А я в то время зарабатывал в Cunard четыре фунта десять шиллингов в неделю, так что я упустил свой шанс”.

Джон непременно хотел, чтобы бас-гитаристом группы стал Стю Сатклифф, не желая слушать никаких возражений – прежде всего от самого Стю, – что тот понятия не имеет, как играть на басу. Но тут Сатклифф неожиданно продал одну из своих картин за невероятные 65 фунтов – как раз в тот момент, когда в музыкальном магазине у Хесси появилась бас-гитара Höfner President. И Джон уговорил Стю купить ее, хотя на невысоком и худощавом Сатклиффе она смотрелась так же неуклюже, как в свое время шестиструнный “президент” на четырнадцатилетнем Джордже.

Все это было совсем не похоже на те трудности, которые испытал сам Джордж, пробиваясь в Quarrymen двумя годами ранее, но он вовсе не держал зла на Стю; наоборот, его втайне забавляло, что для них обоих входным билетом в группу оказались “президенты” марки Höfner. Позднее он объяснял это так: “Лучше уж басист, который не умеет играть, чем играть вообще без басиста”.

Кроме того, на Сатклиффа были возложены функции менеджера, то есть прежде всего поиск ангажементов вне стен колледжа. А значит, пора было наконец решить извечную проблему с названием группы, и, похоже, Стю и Джон нашли решение в ходе совместного мозгового штурма.

В качестве исходной идеи было взято название образцовой рок-н-ролльной группы – Crickets (“сверчки”) Бадди Холли. Продолжая эту “насекомую” тему, естественным следующим выбором стали Beetles (“жуки”), однако Джон, не устояв перед каламбуром, написал это название через ea – Beatles, – намекая и на beat-музыку (к тому времени устоявшийся термин для “разбавленного” рок-н-ролла), и на beat-литературу вроде книг Джека Керуака и других битников. Один каламбур потащил за собой другой – так появились Beatals – нечто вроде “побеждающие (beat) всех (all) [конкурентов]”.

Полу и Джорджу новое название преподнесли как свершившийся факт, и они приняли его без возражений. Однако у окружающих, особенно у соперников-музыкантов из конкурирующих групп, оно вызывало лишь недоуменный смех. Ну хорошо, даже если убрать лишнюю “а” – как вообще можно было всерьез назваться “жуками”? (К слову, именно такое название когда-то обсуждала группа Бадди Холли, прежде чем остановиться на “сверчках”.)

Брайан Кассар, харизматичный фронтмен группы Cass and the Cassanovas, прямо говорил, что они сошли с ума, решив отказаться от проверенной формулы “такой-то and the такие-то” с запоминающимся образом в центре. Джону стоит использовать свое имя для создания “пиратского” эффекта – что-то типа Long John and the Silver Men (“Долговязый Джон и Серебряные парни”).

Джон наотрез отказался ассоциироваться с одноногим злодеем-пиратом из “Острова сокровищ” Роберта Льюиса Стивенсона, однако слово Silver все же прилипло к Beatles, и в итоге название зазвучало как “серебряные жуки” – словно речь шла о драгоценных скарабеях из какого-нибудь остросюжетного романа Сакса Ромера или Эдварда Филлипса Оппенгейма.

Весьма любопытный с точки зрения силовых линий внутри группы факт: за все время медленного жучиного подползания к имени, которое в итоге определит всю жизнь Джорджа, он ни разу не высказал собственного мнения.

До той поры поп-менеджмента в Британии практически не существовало как отрасли бизнеса, не говоря уже о профессии. Какой смысл, если кончина рок-н-ролла ожидается в любой момент? Но к началу 1960-х предприниматели самого разного уровня – но в любом случае не особенно высокого – осознали, что рок-н-ролл не только не исчезнет, но на нем можно неплохо заработать.

Эти менеджеры-первопроходцы были исключительно мужчинами лишь немного старше своих подопечных; они совершенно не разбирались в музыке и в целом были к ней равнодушны, а к шоу-бизнесу имели обычно самое косвенное отношение. Наиболее заметным представителем такого типа в Ливерпуле был коренастый валлиец с черной бородой по имени Аллан Уильямс, владелец небольшого кафе-бара Jacaranda на Слэйтер-стрит.

Поскольку “Жак” работал допоздна и не имел ничего против шумных компаний, это место стало популярно у групп вроде Rory Storm and the Hurricanes и Cass and the Cassanovas, которые наведывались сюда после вечерних концертов. Уильямс просто не мог не обратить внимания на товар с куда бóльшим потенциалом, чем кофе и тосты с джемом.

В то время единственным менеджером поп-музыки, известным на национальном уровне, был бывший владелец магазина одежды Ларри Парнс, открывший “первого британского рок-н-ролльщика” Томми Стила, увидев его выступление в одной из кофеен Сохо. Парнс завел целую “конюшню” молодых исполнителей, заурядность которых маскировал сценическими именами, которые должны были тронуть сразу все струны психики девушек-подростков, а заодно и его собственные вкусы тайного гомосексуала: Билли Фьюри, Марти Уайлд, Винс Игер, Даффи Пауэр, Дики Прайд.

Кроме того, Парнс организовал прибыльный побочный бизнес – устраивал гастроли американских рок-н-ролльщиков, которых на родине сильно потеснили “поющие ватные палочки”, но британская публика их по-прежнему исступленно обожала. В марте 1960 года он привез в Ливерпуль двух самых больших звезд – Эдди Кокрана и Джина Винсента; они выступали в зале Empire шесть вечеров подряд, однако и этого не хватило, чтобы удовлетворить спрос на билеты.

Парнс, как обычно, приехал на концерты, чтобы лично присмотреть за кассой, и Аллан Уильямс сумел с ним связаться и договориться о совместном мероприятии: после окончания своего тура по британским театральным залам Кокран и Винсент должны были вернуться в Ливерпуль и 3 мая выступить на боксерском стадионе.

Но 17 апреля, когда американцы ехали в Лондон после концерта в Бристоле, их такси вылетело с дороги и врезалось в бетонный фонарный столб. Эдди Кокран получил смертельные травмы, а Джин Винсент отделался переломом ключицы, а также травмировал левую ногу, которая и так уже была закована в металлическую шину после предыдущей автокатастрофы (тогда дело чуть не кончилось ампутацией). Тем не менее было решено, что он сможет выступить в Ливерпуле. А чтобы как-то компенсировать отсутствие Кокрана, Аллан Уильямс включил в программу несколько местных групп – своих клиентов из “Жакаранды”.

Концерт, изначально задуманный как ностальгическое рок-н-ролльное шоу, неожиданно стал первой демонстрацией особого “ливерпульского”, или “мерси-саунда”. На боксерский ринг, превращенный в сцену, поочередно поднимались Rory Storm and the Hurricanes (с Ринго Старром за барабанами), Cass and the Cassanovas, Bob Evans and the Five Shillings и бывшая Gerry Marsden Skiffle Group, недавно переименованная в Gerry and the Pacemakers.

А вот участники группы, которой в итоге предстоит унести Ливерпуль и Мерсисайд к самым звездам, скромно стояли в толпе зрителей. “Мы были слишком ничтожны для этого шоу – ведь у нас даже барабанщика не было, – вспоминал Джордж. – [И я подумал]: пора нам как-то подтянуться – вон у Hurricanes уже и сценические костюмы имеются, и синхронные танцевальные па”.

Для Аллана Уильямса Silver Beatles были всего лишь “кучкой бездельников”, которые вечно торчали у него в “Жакаранде”, растягивая четыре чашечки кофе на столько же часов, и единственным талантом среди них он признавал Стю Сатклиффа – живописца, а не музыканта. Но когда Уильямс превратился в крупного концертного промоутера и партнера самого Ларри Парнса, Джон стал одолевать его просьбами сделать что-нибудь и для них.

И первое, что сделал Уильямс, – закрыл зияющую брешь, которая мешала им уже почти три года, как бы они себя ни называли: нашел для них барабанщика.

Его звали Томми Мур, он работал водителем автопогрузчика на бутылочном заводе в Гарстоне и в свои двадцать восемь казался чуть ли не стариком на фоне юных товарищей по группе. Тем не менее он умел отбивать вполне приличный рок-бит на установке впечатляющих размеров, хотя бас-барабан у нее был закреплен недостаточно надежно и время от времени срывался с креплений и укатывался прочь.

Качество и разнообразие ливерпульских групп, которые Уильямс сумел собрать для концерта на боксерском стадионе, быстро обеспечили ему новые престижные контакты с Ларри Парнсом. Тот отлично умел считать деньги и сразу усмотрел здесь возможность сократить себестоимость гастрольных туров по северу страны: пусть певцам-звездам аккомпанируют не группы из дорогого Лондона, а местные музыканты. Через неделю он попросил Уильямса организовать массовое прослушивание, чтобы выбрать группу сопровождения для самого ценного жеребца своей конюшни – Билли Фьюри.

Фьюри тоже был уроженцем Ливерпуля; когда-то его звали Рональд Уичерли и он работал на речном буксире на Мерси, пока Парнс не “открыл” его, не дал ему новое имя (fury – “яростный”) и, по уже отработанной схеме, не стер все следы его прошлого, недостаточно гламурного для будущего поп-идола. Сначала Фьюри казался просто подражателем Элвиса, но неожиданно для всех обнаружил в себе творческие глубины и начал писать собственные песни, причем написал не одну-две, как другие британские певцы, а так, что набралось на целый альбом под названием The Sound of Fury.

Новость о прослушивании вызвала огромный ажиотаж среди ливерпульских музыкантов – ожидалось, что мероприятие почтит присутствием сам Фьюри со своим менеджером. А поскольку у Silver Beatles с Томми Муром ритм теперь был не только “в гитарах”, Аллан Уильямс допустил их к участию.

Прослушивание состоялось 10 мая в захудалом рабочем клубе Wyvern на Сил-стрит, который Уильямс планировал превратить в шикарное ночное заведение Blue Angel. Здесь Silver Beatles встретили всех своих обычных непобедимых конкурентов – группы с разумными названиями вроде “Рори Сторм and the…”, “Касс and the…”, “Джерри and the…” и так далее.

Хотя их шансы против таких титанов были ничтожны, находиться рядом с Билли Фьюри было само по себе волнительно. Он являл собой полную противоположность своему сценическому имени – застенчивый парень из Дингла, который куда меньше интересовался девчонками, валившимися в обморок, стоило ему выйти на сцену, чем своей домашней черепахой; он уже тогда страдал от болезни сердца, которая убьет его в сорок один год.

С этого момента, вспоминал Джордж, “все пошло как-то наперекосяк”. Их новый барабанщик Томми Мур обещал приехать в Wyvern, как только приделает кое-какие детали к своей разобранной установке, но, когда подошла их очередь выходить на сцену, его все еще не было. Уильямсу пришлось договариваться о временной замене, одолжив у Cass and the Cassanovas барабанщика Джонни Хатчинсона – парня настолько жесткого и агрессивного, что его побаивался сам Джон Леннон.

На знаменитой серии снимков ливерпульского фотографа Ченистона Роланда запечатлены Silver Beatles – в темных рубашках с коротким рукавом, одинаковых джинсах и дешевых двухцветных итальянских туфлях – в момент, когда они упускают свой шанс. Джон и Пол кривляются, словно два Элвиса для бедных, слишком откровенно пытаясь привлечь внимание Ларри Парнса. Стю Сатклифф, болезненно стесняясь своего неумения играть на громоздкой бас-гитаре, то и дело поворачивается спиной к зрителям. Подменяющий ударника Джонни “Хатч” отбарабанивает профсоюзный минимум, явно умирая от скуки. И лишь Джордж полностью поглощен музыкой, и на его лице такая нежная сосредоточенность, будто он боится ее расплескать.

Как и следовало ожидать, честь аккомпанировать Билли Фьюри досталась Cass and the Cassanovas, однако, несмотря на хаотичность их выступления, Silver Beatles тоже получили утешительный приз. У Ларри Парнса как раз была нужда в музыкантах для менее значительного жеребца его конюшни – Джонни Джентла, отправлявшегося в турне по Шотландии. И Silver Beatles оказались единственной группой, известной Аллану Уильямсу, которая в нужные даты – сюрприз! – оказалась совершенно свободна.

Для Джона, Пола и Стю ставки были не так уж высоки – каждый из них легко мог забить на школу или колледж на неделю без каких-либо серьезных последствий. Но Джорджу пришлось бы уволиться из Blacklers, где он еще на накопил отпускных дней, а в отпуске за свой счет ему отказали. Стало быть, предстояло пожертвовать надежной профессией на всю жизнь.

Прежде чем решиться на такой шаг, он пошел за советом к старшему брату Гарри, к чьему мнению всегда прислушивался наравне с отцовским. Но вместо отрезвляющих наставлений, которых ожидал Джордж, Гарри вдруг сказал: “Давай рискни… кто знает, вдруг что-нибудь да выйдет”.

“Так что я бросил работу и включился в группу на полную катушку, – вспоминал Джордж. – И с тех пор идея вкалывать с девяти до пяти больше никогда не приходила мне в голову”.