Джордж по-прежнему гораздо ближе дружил с Полом, чем с Джоном, особенно во время школьных каникул, которые у них совпадали и сводили разницу в возрасте к нулю.

Одним долгим летом они отправились автостопом в неизведанные края, известные как “глубокий Юг”, взяв с собой только по небольшому рюкзаку, самую простую палатку и крошечную походную плитку. Питались консервами, которые разогревали, держа банки над слабым огоньком плитки. “Мы покупали спагетти болоньезе или миланезе марки Smedley, – вспоминает Джордж с обычной для его памяти точностью в деталях в интервью для Anthology. – Они продавались в таких полосатых банках, миланезе – с красными полосками, болоньезе – с темно-синими”.

Они продвинулись на юг до Пейнтона в Девоне, который был знаком Джорджу по семейным каникулам, адски замерзли, ночуя на пляже, а потом поехали автостопом обратно через Южный Уэльс, надеясь найти двоюродного брата Пола, который работал аниматором на морском курорте сети Butlin’s в Пуллхели.

У одного грузовичка, который их подобрал, не было даже пассажирского сиденья, поэтому Джорджу пришлось усесться на кожух коробки передач, а Полу – прямо на аккумулятор без крышки. Не успели они отъехать, как Пол заорал от боли: аккумулятор замкнуло через металлические молнии на задних карманах его джинсов, оставив на заднице два ожога в форме этих самых молний.

Butlin’s в Пуллхели оказался отгорожен от окружающего мира колючей проволокой, “словно какой-то Шталаг–17”[6], вспоминал Джордж, так что им пришлось прокрутить в обратную сторону все фильмы о побегах из тюрем, которые они смотрели, чтобы пролезть внутрь.

Они двинулись дальше в Чепстоу, совершенно без гроша в кармане и настолько измотанные непогодой, что обратились в полицейский участок с просьбой позволить им переночевать в камере. Получив отказ, они провели ночь на деревянных скамейках городского футбольного поля.

В приморском городке Харлех они разговорились с мальчиком примерно их возраста по имени Джон Брирли, который уговорил своих родителей, чтобы они разрешили поставить “паршивую” палатку Джорджа и Пола на полянке за семейным бунгало. Но в первую же ночь полил такой дождь, что на следующий день миссис Брирли сжалилась над ними и пригласила в дом.

Когда они раздевались в гостевой комнате, на стене появились два больших паука, которых они поспешили прихлопнуть свернутыми газетами. “Вы уже познакомились с Джимми и Джемаймой?” – поинтересовалась миссис Брирли следующим утром. Убитые паукообразные оказались домашними питомцами.

Они провели у Брирли неделю, ночуя вдвоем в двуспальной кровати – обычное дело для школьных друзей в ту эпоху – и получая щедрое питание три раза в день. Они присоединились к скиффл-группе Джона Брирли под названием Vikings, игравшей в местном пабе, а Пол занимался на семейном пианино, отрабатывая фортепианное соло в нижнем регистре из “Think It Over” Бадди Холли. Всю эту неделю они понятия не имели, что живут в семейном пансионе, а мистер и миссис Брирли были слишком деликатны, чтобы на это намекнуть.

К 1959 году участники брюзжащего хора критиков рок-н-ролла – радиоведущие, родители, учителя, священники и “профессиональные” музыканты – могли поздравить себя с собственной прозорливостью: рок-н-ролл закончился – или, точнее сказать, сам себя прикончил.

Элвиса больше не существовало, во всяком случае в его прежнем облике – ходячем воплощении необузданного секса в туфлях на каучуковой подошве. Его призвали в американскую армию в рамках циничного менеджерского маневра – превратить Элвиса в образцового пай-мальчика, любимца Америки, и перевести его на рынок баллад. Чтобы подчеркнуть смену амплуа, кинохроника демонстрировала, как Элвису делают первую армейскую стрижку: укрощенный Самсон, лишившийся своих крашеных черных локонов.

Другие звезды американского рок-н-ролла оказались столь же недолговечными. Литтл Ричард решил стать проповедником, отказался от своих пронзительных воплей и теперь пел только госпел. Карьера Джерри Ли Льюиса в одночасье рухнула в 1958 году, когда выяснилось, что он женат на собственной тринадцатилетней кузине. А 3 февраля 1959-го погибли в авиакатастрофе Бадди Холли и его товарищи по туру – Ричи Валенс и Биг Боппер (Джей Пи Ричардсон). Позже канадский фолк-певец Дон Маклин назовет эту дату “днем, когда умерла музыка” – и никто не упрекнет его в преувеличении.

В довершение всех этих печальных событий на американском музыкальном радио разразился скандал “Пейола” (payola) – обнаружилось, что звукозаписывающие компании давали взятки диджеям, чтобы те ставили определенные песни в прайм-тайм. Частью публичного покаяния компаний стала очистка каталогов от “грязного рок-н-ролла” с заменой его на толпу юных крунеров, не более дерзких, чем ватные палочки, и почти всех почему-то по имени Бобби.

В Британии в качестве единственного приемлемого лица рок-н-ролла остался Клифф Ричард, нечто вроде урезанной версии Элвиса. Его песня “Move It”, выпущенная в 1958 году, стала первым подлинно британским рок-хитом, но теперь он тоже последовал мудрому совету индустрии: как можно скорее уйти в баллады, кабаре и кино. Рок был приглажен, отшлифован и превратился в менее угрожающую бит-музыку, но Ричард, по крайней мере, сумел сохранить свою ритм-группу Shadows, лид-гитарист которой Хэнк Марвин носил очки в стиле Бадди Холли и играл на вызывающем всеобщую зависть красном “стратокастере”.

Тем временем остальные любимцы нынешней публики – поющие “ватные палочки” – сильно понизили значимость гитары, и Джордж старался “зацепиться” за любого более или менее заметного соло-гитариста в надежде выучить что-то новое; например, за легендарно юного Джеймса Бертона, чьи изящные кантри-брейки оживляли в остальном совершенно пресные поп-синглы Рики Нельсона, или за Дуэйна Эдди, предпочитавшего басовые струны, металлический, реверберирующий саунд которых иногда напоминал мощно усиленный собачий лай. Даже Берт-Начни-играть-за-один-день-Уидон заслуживал прослушивания – эксплуатируя моду на соло на басовых струнах, он выступил с вежливой версией “Guitar Boogie Shuffle” Артура Смита.

Но больше всего Джорджа привлекал Карл Перкинс, автор бессмертных “Blue Suede Shoes”, хотя чувствовалось, что Карл уже немного староват для этой среды: квадратная челюсть, залысины и странно изнеженные пассажи на слишком маленькой гитаре. Песни, которые он писал для себя, – “Glad All Over”, “Matchbox” и “Honey Don’t” – совершенно не были похожи на обычный обжигающий саунд Sun Records: скорее игривые, чем провокационные, и полные необычных образов (“Ну, сижу я тут и думаю – поместится ли моя одежка в спичечный коробок”).

Хотя эти песенки были соблазнительно просто устроены, в них частенько попадались каверзные аккорды – какая-нибудь непонятная нона или секста, с которыми ни Джон, ни Пол никогда прежде не сталкивались, но которые Джордж подбирал практически мгновенно.

Рок-н-ролл, возможно, и “закончился” где-то там еще, но в Ливерпуле он надежно закрепился среди доков и пакгаузов, вымощенных булыжником улиц и имперских памятников, роскошных банковских зданий и элегантных георгианских рядных домов, величественных церквей, сложенных из песчаника, поднадоевших “бомбовищ” и великолепных викторианских пабов – а вскоре року предстоит смешаться с мутными водами самой реки Мерси.

Десятки вчерашних скиффл-групп, игравших чисто ради забавы, превратились в полупрофессиональные рок-н-рольные команды, утратившие всякий след прежней самодеятельной простоты. Почти все они отдавали дань Клиффу Ричарду и Shadows: все в одинаковых костюмах из блестящей ткани, рубашках с рюшами и небрежно повязанных галстуках-бабочках. Названия этих групп прославляли Америку, которую большинство их участников видели только в кино – Karl Terry and the Cruisers, Johnny Sandon and the Searchers, Kingsize Taylor and the Dominoes – с периодическими экзотическими вкраплениями вроде Cass and the Cassanovas, Faron and his Flamingos или Remo Four (в последней играл Колин Мэнли – гитарная звезда “Инни”).

Они по-прежнему называли свою музыку “рок-н-роллом”, хотя их репертуар уже вышел за пределы ограниченного наследия Литтл Ричарда и Джерри Ли Льюиса, обогатившись R&B, кантри и блюзом, которые обычно прибывали в Ливерпуль в саквояже какого-нибудь “кунард-янки”. А вместо церемонных танцулек под Shadows на их концертах воцарялся типично ливерпульский угар, нередко подогретый заранее в одном (или в нескольких) из тех самых великолепных викторианских пабов.

Самым выдающимся шоуменом из них, без сомнения, был Алан Колдуэлл, брат Айрис, бывшей подружки Джорджа; теперь он взял себе сценическое имя Рори Сторм, а своих Ravin’ Texans переименовал в Hurricanes. Белокурый и сложенный, как бог, Рори к тому же обладал незаурядными атлетическими способностями, которые давали ему уникальные преимущества; во время шоу он мог вскарабкаться на высокую стену клуба или, облачившись в плавки из золотой парчи с металлической нитью, прыгал с вышки в один из общественных бассейнов, которые в то время тоже служили концертными площадками. Прыжок, тройное сальто, плюх! – и триумфальное появление на поверхности под бравурный финал “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On”.

Одновременно с Рори Стормом на музыкальном горизонте Ливерпуля появилось еще две новых идентичности. Во-первых, обожающая сына Вай Колдуэлл переименовала семейный дом в “Стормсвилл”. А во-вторых, барабанщик Hurricanes Ричи Старки, парень с грустным лицом из сурового района Дингл, одержимый броскими кольцами и вестернами, решил отныне называться Ринго Старром.

Пожалуй, наименьшее значение из всего этого множества групп, облаченных в одинаковые приталенные пиджаки, имел квартет, все еще известный под названием Quarrymen и состоящий из Джона, Пола, Джорджа и барабанщика Колина Хэнтона – последнего уцелевшего из первоначального состава. Группы, стоявшие выше в иерархии, могли себе позволить автомобиль, чтобы доставлять на концерты барабанную установку, но Quarrymen приходилось довольствоваться автобусом, заталкивая барабаны Хэнтона на багажную полку под лестницей даблдекера.

Хэнтон выглядел даже еще более юным, чем Джордж – настолько, что всегда ходил в паб со свидетельством о рождении, чтобы доказать, что он достаточно взрослый для выпивки. При этом у него единственного из Quarrymen была постоянная работа и вся прилагающаяся к ней серьезность среднего возраста. Еще в художественном колледже он чувствовал, что остальные отлично обходятся без него на репетициях, а сейчас злился на Пола, который уже овладел ударными не хуже, чем гитарой или фортепиано, что тот постоянно придирается к его игре.

Ситуация быстро дошла до точки кипения после того, как Гарольд Харрисон договорился о выступлении Quarrymen в субботу вечером в автобусном клубе на Финч-Лейн, где он был председателем комитета по развлечениям, а Луиза вела класс бальных танцев. Гарольд также пригласил на шоу директора местного кинотеатра в расчете на то, что тот в дальнейшем предложит парням работу.

Первый из двух сетов прошел хорошо, но в антракте прозвучали роковые слова: “Для каждого из вас, парни, найдется пинта у стойки”. Первая пинта потянула за собой другие, и в результате второй сет превратился в бессмысленный хаос. Родители Джорджа были публично опозорены, и после взаимных обвинений по дороге домой Колин Хэнтон со своими барабанами выскочил из автобуса на остановку раньше и больше никогда не вернулся.

Тем не менее наличие барабанщика, пусть даже такого посредственного, как Хэнтон, было обязательным признаком любой настоящей рок-н-ролльной группы, а заменить Колина, казалось, было невозможно. Вряд ли хоть один достойный – “стоящий морковки”, как говорят в Ливерпуле, – музыкант вступил бы в группу, состоящую из студента художественного колледжа и двух школьников, и вряд ли хоть один организатор достойных концертов заинтересовался бы группой, состоящей из трех гитаристов. Джон и Пол пытались выкручиваться, отвечая на неизбежный вопрос об отсутствии у них ударника, нахально заявляя: “Ритм – в гитарах”.

Почти так же им мешало название Quarrymen, которое в эпоху, когда все уважающие себя группы назывались “Такой-то and the Такие-то”, выглядело каким-то динозавром. В тех редких случаях, когда предстоял концерт, они пробовали различные варианты. Один раз они попробовали смешать в названии собственные имена – JoPaGe 3, – но им сказали, что это похоже на марку моющего средства. В другой вечер, когда они случайно оказались в разных – но одинаково ярких – рубашках, они назвались Rainbows (“Радуги”).

Несмотря на фиаско в автобусном клубе, семья Джорджа делала все возможное, чтобы подбодрить трио, вновь ставшее безымянным. Когда его старший брат Гарри женился, Джорджу сказали, что он может привести Джона и Пола на свадебный банкет “попрактиковаться на гостях”, как выразился Гарри. На знаменитом фото все трое запечатлены во время этого выступления: Джон – непривычно элегантный, в пиджаке с жилетом, Пол – камера любит его не так сильно, как обычно, и Джордж, которому уже шестнадцать, но он все еще маловат для своего “президента”.

Кроме них, гостей развлекала пожилая дама, “настоящая пианистка из паба”, вспоминал Гарри. “Пока она играла, Джон вылил ей на голову кружку пива и сказал: «Помазываю тебя, Давид!»[7] Что меня поразило, так это то, что она просто улыбнулась и пошла вытирать волосы. После каждой ливерпульской свадьбы люди всегда интересуются: «А сколько было драк?» На моей свадьбе единственная недодрака произошла из-за Джона”.

К этому времени Джордж испытывал нечто похожее на фрустрацию Колина Хэнтона из-за затишья, в котором Джон, Пол и он сам, казалось, застряли навечно; и отчасти то же чувство исключенности, поскольку Джон и Пол теперь проводили долгие часы вдвоем дома у Пола, сочиняя песни.

Продолжая работать доставщиком в мясной лавке E. R. Hughes, Джордж сдружился с одним из постоянных работников магазина, парнем по имени Рэй Скиннер, который играл на барабанах в группе под названием Les Stewart Quartet, выступавшей в основном в тихом пригороде Уэст-Дерби и его окрестностях. Однажды в субботу, когда Джордж жаловался ему на затишье в Quarrymen, Скиннер сказал, что его квартету как раз не хватает гитариста. Не порывая формально с Джоном и Полом, Джордж прошел прослушивание у Леса Стюарта, который, как и Джон, был на два года старше, но ни одним намеком не дал понять, что тоже считает Джорджа “чертовым младенцем”.

Постоянной площадкой квартета был клуб Pillar, располагавшийся в подвале внушительного викторианского особняка Lowlands на Хейманс-Грин и работавший только по воскресным вечерам. Стюарт был главной звездой группы – он играл на банджо, мандолине и гитаре, а также исполнял все вокальные партии репертуара (в основном блюзового). Джордж держался на втором плане вместе с еще одним гитаристом, Кеном Брауном. Но играть только аккорды было лучше, чем не играть вообще.

В пятидесяти ярдах от “Лоулендс”, в еще одном просторном викторианском особняке на Грин, жила энергичная дама англо-индийского происхождения по имени Мона Бест, недавно расставшаяся со своим мужем – известным ливерпульским боксерским промоутером Джонни Бестом. Приближались долгие летние каникулы, и Мона, чтобы ее сыновья-подростки Питер и Рори не умерли летом от скуки, решила открыть для них и их друзей “кофейный клуб” в просторном подвале своего дома – очень похоже на то, как Вай Колдуэлл открыла “Морг”.

Миссис Бест назвала свой клуб Casbah и пригласила компанию потенциальных будущих посетителей, в том числе тогдашнюю девушку Джорджа Рут Моррисон, помочь ей оформить помещение в стиле экзотического восточного базара. В “Касбе”, как и в “Морге”, предполагалась живая музыка, так что Мона через Джорджа заказала на вечеринку открытия клуба 29 августа Les Stewart Quartet.

Следующее выступление Джорджа с квартетом должно было состояться в клубе Королевского британского легиона в Уэст-Дерби 22 августа. Но он в тот день возвращался из очередной поездки автостопом с Полом, включая визит к семье Брирли в Харлехе, и добрался до Ливерпуля слишком поздно для вечернего концерта. Его коллега-гитарист Кен Браун тоже не явился, и раздраженные Лес Стюарт с барабанщиком Рэем Скиннером отказались от участия в открытии “Касбы”.

Джордж не хотел разочаровывать грозную Мону Бест, но понимал, что половина квартета – не очень-то привлекательное зрелище для вечеринки открытия, поэтому пригласил Пола и Джона в следующие выходные сыграть вместе с ним и Кеном Брауном. Поскольку ни одно из новых названий группы не принесло им удачи, они решили вернуться к изначальному Quarrymen – потрепанному, но привычному.

Билл Гарри, сокурсник Джона по художественному колледжу, – впоследствии высший авторитет во всем, что касается дальнейшей истории группы, – не сомневается в важности этого момента.

“Quarrymen вроде как распались, Джон и Пол сочиняли песни, все было кончено, – говорит Гарри. – Потом Джордж воссоединил их, чтобы сыграть в «Касбе»… и именно там по-настоящему начались Beatles”.