Классом выше Джорджа в “Инни” учился прилежный, хорошо воспитанный мальчик по имени Пол Маккартни – с выразительными карими глазами, приятными манерами и едва заметным ливерпульским акцентом. Он тоже жил в районе Спик, где его мать Мэри работала патронажной акушеркой, поэтому каждое утро они с Джорджем ехали в центр города на одном и том же автобусе № 86 (за рулем которого часто восседал Гарольд Харрисон – и тогда они катались бесплатно). В школе разница в год мешала их общению, но во время этих почти часовых путешествий они могли болтать на равных.

Они мгновенно сошлись на музыке – Джордж с его гитарой, невероятно великолепной для такого маленького и застенчивого мальчика, и Пол, который не мог похвастаться чем-нибудь и вполовину столь же эффектным. На недавнее тринадцатилетие его отец, Джим Маккартни, в прошлом – руководитель любительского танцевального оркестра, подарил Полу трубу. Мальчик прилежно на ней занимался – он все делал очень старательно, – но все больше чувствовал, что предпочел бы струны, а не мундштук.

Кроме того, их объединяло глубокое отвращение к школьной форме “Инни”, которая теперь, когда повсюду бушевала роскошная революция портновского искусства, начатая тедди-бойз, казалась еще более тоскливой и сковывающей. Но если Пол отваживался отклоняться от дресс-кода лишь по мелочи, в незначительных деталях, то Джордж создал настоящую тедди-версию школьной формы, пустив в дело отслужившие свое вещи старших братьев. В интервью для книги из проекта The Beatles Anthology в 1990-е годы он все еще мог воссоздать свой наряд в мельчайших деталях:

“[У меня был] спортивный клетчатый пиджак в «гусиную лапку», который я выкрасил в черный цвет, чтобы использовать как школьный блейзер. Но краска легла не совсем ровно, так что клетка все же слегка просвечивала. [И] рубашка, которую я купил на Лайм-стрит и которая казалась мне необыкновенно крутой: белая, с плиссировкой спереди и черной вышивкой по краям складок… Бирюзовые дудочки с отворотами, которые я тоже покрасил в черный… и от брата мне достались черные замшевые туфли. Прикид был очень рисковым, и в школе мне весь день казалось, что меня вот-вот прищучат”.

Все это произвело сильное впечатление на Пола – что в принципе было нелегко, – и чем дальше, тем больше общего между собой находили эти два мальчика из “Инни”. Они рассказывали друг другу о своих матерях – обе с ирландскими корнями, обе крестили детей в католичество, но никогда не настаивали на посещении мессы или исповеди. Обсуждали жизнь “на диком фронтире” квартала Спик: положение Мэри Маккартни как уважаемой акушерки и медсестры спасало ее семью от особых неприятностей – но все равно не давало права на туалет в доме.

Но прежде всего они толковали о рок-н-ролле – все еще музыке вне закона, которую взрослый мир непрестанно поносил и высмеивал. В первую очередь об Элвисе во всем его великолепии и загадочности, но также о тех, у кого хватило духу последовать за ним: Литтл Ричарде, чьи “предсмертные” вопли ошпаривали, словно кипятком, и от которых дребезжали оконные стекла; взрывном Джерри Ли Льюисе, добавившем в уравнение рок-н-ролла рояль; и гнусавом Джине Винсенте с его группой Blue Caps и восхитительным в своей бессмысленности текстом хита “Be-Bop-a-Lula”.

В начале 1956 года семья Маккартни переехала из Спика в дом № 20 по Фортлин-Роуд в Аллертоне. Это тоже был район муниципальной застройки, но гораздо менее изолированный и лучше расположенный; зеленый, фешенебельный пригород Вултон находился едва ли не в миле отсюда. Долгие совместные поездки в школу на автобусе ушли в прошлое, но дружба вне стен школы продолжалась.

К тому времени Пол сумел отделаться от своей трубы, поскольку хотел петь, а это сложно сочетать с духовым инструментом – если ты, конечно, не Луи Армстронг. С разрешения отца он отнес трубу обратно в магазин и обменял на гитару Zenith. Поскольку Пол был левшой, гриф гитары, когда он на ней играл, был направлен в противоположную сторону от грифов других гитаристов; тогда это казалось какой-то странностью, но в будущем этот “зеркальный” силуэт станет синонимом гениальности.

В октябре 1956 года, когда Полу было четырнадцать, его мать умерла от рака груди в возрасте сорока семи лет. Британские мальчики в те дни не выплескивали своих эмоций, и Пол был последним, кто бы себе это позволил. При этом еще не существовало современных методик терапии и консультаций по работе с утратой. Единственный терапевт, который имелся у Пола, носил черный пиджак с отливом и играл на электрогитаре, а единственными настоящими словами утешения были “Be-Bop-a-Lula”. Поэтому постоянное общение с Джорджем стало для Пола важной частью исцеления от скорби.

К лету 1957 года он в значительной степени овладел своим “зенитом” – как до этого трубой, фортепиано и барабанами, – и регулярно занимался вместе с Джорджем, хотя и без конкретной цели. У него был настоящий певческий голос с диапазоном от ангельской чистоты церковного хора до буйного рычания Литтл Ричарда, и он, конечно, был бы завидным приобретением для любой скиффл-группы, однако пока что не пытался присоединиться даже к той, что была у него под носом. Двое его одноклассников по “Инни”, Лен Гэрри и Айвен Вон, по очереди играли на коробочном басу в группе из Вултона под названием Quarrymen. Айвен дружил и с Полом, и с лидером Quarrymen по имени Джон Леннон, чей задний дворик примыкал к двору семьи Вон.

Надеясь вызвать у Пола интерес к Quarrymen, Айвен предложил познакомить его с Джоном – этим “замечательным парнем”, и Пол согласился. Прекрасная возможность подвернулась 6 июля, когда Quarrymen выступали на летнем празднике за оградой приходской церкви Святого Петра в Вултоне.

История о том, как Леннон и Маккартни нашли друг друга в пасторальной обстановке прилавков с домашними пирожками, посвистывающих чайников и кутерьмы подвижных игр, рассказывалась и пересказывалась столько раз, что едва ли нужно еще раз описывать, как Пол впервые увидел Джона с его Quarrymen на маленькой уличной сцене – в клетчатой рубашке, поющего собственные слова на мотив “Come Go With Me” ду-воп-группы Del Vikings, – или довольно неловкое формальное знакомство чуть позже, в зале для приходских собраний, когда Пол растопил лед, исполнив “Twenty Flight Rock” Эдди Кокрана на гитаре, эффектно перевернутой “под левую руку”.

Казалось невероятным, что именно эти двое разглядели друг в друге родственные души: один – вежливый и обаятельный мальчик, другой – амбициозный тедди-бой, язвительное остроумие которого таило под собой пучины озлобленности и неуверенности в себе, чего в будущем не сможет исцелить все обожание мира.

Рок-н-ролл и культ гитары объединили многих совсем не похожих людей, но между этими двумя возникла мгновенная дополнительная связь: вскоре после знакомства они признались друг другу, что оба “пытаются писать песни”. Они прекрасно знали, что сочинение песен – удел пожилых дядек с именами типа Коул Портер или Ирвинг Берлин, сидящих за концертными роялями где-то среди нью-йоркских небоскребов, а не безвестных ливерпульских школьников, марающих каракули в своих тетрадках. Тем не менее они решили продолжать это дело, теперь уже вместе.

Приход Пола в Quarrymen немедленно повлиял на команду, которая, по сути, была просто кучкой приятелей Джона, тусовавшихся в “группе” по приколу и ради бесплатного пива. Но улыбчивый адъютант, которого привел с собой Джон, быстро дал им понять, что теперь они обязаны одинаково одеваться на концерты, являться вовремя и вообще стать более профессиональными.

В безразмерном составе группы, иногда раздувавшемся до восьми человек, Пол быстро определил тех, кто был там только на правах приятеля Джона, уверенного, что он никогда его не выгонит. Впрочем, к осени 1957 года громоздкий состав ужался сам собой, поскольку некоторые участники разъехались по колледжам или поступили учениками продавцов в магазины. Сам Джон закончил среднюю школу “Куорри-Бэнк”, – которая была таким же образцовым заведением, как “Инни”, и в которой он заслужил репутацию неисправимого смутьяна, – и поступил в Ливерпульский колледж искусств, однако сохранил группу под тем же названием.

Джон постепенно уводил ее от скиффла в сторону рок-н-ролла – как он это сделал на приходском празднике в Вултоне, добавив к аранжировке известной нью-йоркской ду-воп-песни стиральную доску. Теперь Пол убедил его, что им нужен отдельный лид-гитарист – как Скотти Мур в аккомпанирующем трио Пресли или Клифф Гэллап из Blue Caps Джина Винсента. “Джон и я уже неплохо играли на гитаре, – вспоминает нынешний сэр Пол, – но мы не умели играть соло. Поэтому я сказал: «О, я знаю одного парня…»”

На самом деле внедрение Джорджа в Quarrymen было сложной операцией, для которой Полу пришлось задействовать все свои дипломатические способности – уже неплохо развитые к тому времени. Во-первых, ради этого предстояло исключить из группы одного из трех уже имеющихся ритм-гитаристов – сооснователя Quarrymen Эрика Гриффитса, симпатичного мальчика с неплохими музыкальными способностями.

Во-вторых – и это выглядело еще более серьезной проблемой, – Джордж был на два с половиной года младше Джона, а с недосягаемых высот Ливерпульского колледжа искусств эта разница, вероятно, казалась еще более существенной. Джордж вообще выглядел маленьким для своих 14 лет – похож скорее на младшего школьника, чем на подростка, особенно когда тащил на себе огромный Höfner President.

Пол потихоньку начал вводить Джорджа в орбиту Quarrymen, чтобы Джон привык к его виду, но результаты пока не обнадеживали. Обратив внимание на серьезное лицо Джорджа и его роскошный кок в первом ряду на нескольких концертах подряд, Джон раздраженно спросил: “Что это за чертов младенец, который постоянно здесь торчит?”

По словам барабанщика Quarrymen Колина Хэнтона, место для официального знакомства группы с Джорджем отбиралось с особой тщательностью, чтобы тот мог показать себя с лучшей стороны. Алан Колдуэлл, брат Айрис, с помощью своей энергичной матери Вай открыл в подвале большого викторианского дома в Оукхилл-парке скиффл-клуб под названием Morgue (символика скиффла всегда тяготела к макабру). Хотя в основном это была домашняя сцена алановской группы Ravin’ Texans, Джорджу иногда позволяли выступить там соло – в обмен на помощь Айрис в гардеробе.

Прослушивание, которому суждено было открыть перед ним дорогу к невероятной славе (но которое с тем же успехом могло привести к столь же грандиозному разочарованию), не запомнилось в таких ярких деталях, как встреча Леннона и Маккартни. Официальная история “Битлз” гласит, что Джордж сразу покорил Джона, сыграв “Raunchy” – инструментальную композицию, сочиненную и записанную Биллом Джастисом, штатным аранжировщиком мемфисской студии Sun Records (открывшей Элвиса). Когда запись добралась до невинной Британии, никто здесь понятия не имел, что сленговое raunchy означает “похотливый”.

На самом-то деле партия лид-гитары в “Raunchy” сводится к одному элементарному риффу из пяти нот, который не только сам Джон, но и любой новичок легко смог бы сыграть. Возможно, Джордж исполнил что-то более амбициозное, но, скорее всего, Джон решил, что роскошный Höfner President – и так уже достаточное приобретение для Quarrymen.

Итак, Эрика Гриффитса изгнали из группы (и он будет отнюдь не последним, кому придется пережить подобный внезапный удар), а Джордж облачился в заведенную Полом сценическую униформу Quarrymen – белую ковбойскую рубашку с черными вставками на плечах. Его дебют в качестве лид-гитариста группы (усилитель он взял напрокат) состоялся 10 января 1958 года – за месяц до его пятнадцатилетия – на мероприятии в зале Консервативного клуба в Норрис-Грин.

Эффект от появления в группе “чертова младенца” сказался очень быстро. Три концерта спустя Quarrymen выступили в клубе Cavern на Мэтью-стрит, рядом с доками – этот оплот традиционного джаза был одним из самых яростных “анти-рок-н-ролльных” мест в городе. Однажды, когда они там играли (это было незадолго до появления Пола), Джон тихой сапой протащил в сет “Don’t Be Cruel” Элвиса – и тут же на сцену передали строгую записку от администрации с приказом прекратить безобразие.

С тех пор клуб, похоже, немного смягчил свою анти-рок-политику – хотя все еще был далек от того, чем ему предстояло стать (отчасти благодаря этому самому “чертову младенцу”).

Cavern, расположенный в подвале под фруктовым складом, состоял из трех параллельных “тоннелей” – длинных помещений с низкими кирпичными сводами; импровизированная сцена находилась в торце среднего тоннеля, зрители ютились на деревянных стульчиках детсадовского размера. Когда в клубе, как в большинстве случаев, играла джазовая группа, все чинно сидели на своих местах.

В тот вечер, вспоминает Колин Хэнтон, Quarrymen отдали формальную дань уважения скиффлу, но полностью оторвались на рок-н-роллах – “Be-Bop-a-Lula”, “Twenty Flight Rock”, “All Shook Up” Элвиса и “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” Джерри Ли Льюиса. К их ужасу, пока они играли, слушатели стали куда-то исчезать: все больше и больше людей уходили из зала – казалось, с отвращением, – пока ряды детских стульчиков не опустели почти полностью.

Лишь когда они сошли со сцены – причем даже Джон был совершенно обескуражен, – выяснилось, что на самом деле произошло: их слушатели никуда не ушли, а просто переместились в два боковых тоннеля, где их не было видно со сцены, чтобы потанцевать. “Мы думали, что дали худший концерт в нашей карьере, – говорит Хэнтон. – А выходило, что лучший”.

В Британии 1950-х классовые различия были непоколебимы, а снобизм царил повсеместно. В Ливерпуле к этому добавлялась извечная флотская иерархия; невозможно представить себе более глубокую социальную пропасть, чем та, что разделяла капитана корабля – и лоцмана или старшего стюарда – и просто стюарда. Стоит взглянуть на монументальную штаб-квартиру компании Cunard на набережной Пирхед – и можете быть уверены, что за каждым из окон его флотилии сидит кто-то, кто чувствует себя выше кого-то другого.

Лишь сухопутный пролетариат города не участвовал в этих играх благодаря традиционной склонности к крайне левой политике и вытекающему из нее яростному эгалитаризму.

Именно к этому классу принадлежал Джордж, но ни начальная школа, ни даже откровенно элитарная “Инни” никогда не дали ему повода почувствовать ущербность из-за собственного происхождения или акцента. Свой первый опыт классовой дискриминации он пережил после знакомства с Джоном Ленноном.

Для него стало большим сюрпризом, что безбашенный, не признающий никаких правил тедди-бой живет на Менлав-авеню в Вултоне – утопающем в зелени квартале ливерпульского профессионального сословия – в солидном доме на две квартиры под названием Mendips, интерьеры которого украшены в тюдоровском стиле и в котором есть “утренняя гостиная” – нечто знакомое разве лишь по пьесам Ноэля Коварда – и кухня с целым набором звонков для вызова прислуги, имевшейся в доме еще не так давно.

Отец Джона, судовой стюард, исчез из его жизни сразу после окончания войны, а мать Джулия поручила сына своей старшей сестре Мэри по прозвищу Мими, чтобы та воспитала его у себя в “Мендипс”. Мими была во многих отношениях замечательной женщиной, но большим снобом и при этом принадлежала к низшему среднему классу – а такие снобы всегда самые лютые. Она овдовела, когда Джону было четырнадцать, и с тех пор посвятила себя защите племянника от вредных влияний – подразумевая ливерпульских пролетариев с их склонностью к пьянству и дракам и исключительно грубым и раздражающим акцентом.

С точки зрения Мими, увлечение Джона рок-н-роллом открыло дверь этим силам варварства, и она изо всех своих немалых сил старалась захлопнуть ее снова. “Гитара – это хорошо, – говорила Мими Джону (и с ее логикой трудно было спорить), – но ты никогда не сможешь заработать этим на жизнь”.

Она не разрешила Quarrymen репетировать в ее чопорном доме, изгнав в застекленную веранду, откуда их не было слышно. В эти трудные для нее времена она даже к безупречным манерам Пола поначалу отнеслась с подозрением, сочтя его “манипулятором”. Однако Пол, хотя и жил в пролетарском Аллертоне, все же прошел ее социальный рентген, потому что его мать была медсестрой (как и сама Мими), то есть принадлежала к почетному среднему классу.

Что же касается Джорджа, то он был ходячим воплощением ее худших кошмаров. Мало того что у него был отвратительный ливерпульский акцент в полный рост и что он одевался как тедди-бой, так он еще жил в Спике – месте, которое для Мими было все равно что седьмой круг дантовского ада. “Я ей совсем не понравился, и она вела себя со мной прямо-таки резко, – вспоминал он уже в 1990-е, и видно было, что даже после стольких лет ему совершенно не смешно. – Она говорила: «Что это за мальчик?.. Он выглядит просто безобразно!» – но Джон просто отвечал: «Ой, Мэри, заткнись уже»”.

Для Джона, по его собственному признанию, проблема была не в акценте Джорджа, а в его детском личике и оттопыренных ушах в сочетании с нелепым нарядом. “Поначалу я не хотел с ним знаться [в социальном плане]. Он был слишком маленьким. Однажды он явился в «Мендипс» и попросил меня пойти с ним в кино, но я прикинулся, что очень занят”.

Совершенно иначе принимала его Джулия, мать Джона, которая жила в нескольких минутах ходьбы от старшей сестры. С тех пор как она передала сына Мими, у Джулии появился бойфренд, от которого она родила двух дочерей, но тем не менее она постоянно присутствовала в жизни Джона и была своего рода противовесом авторитаризму Мими. Легкая, живая и совершенно одержимая музыкой, она казалась скорее озорной старшей сестрой Джона, чем его матерью. Для Джорджа, мальчика из абсолютно традиционной, устойчивой семьи, вся эта ситуация, должно быть, выглядела весьма странно – не в последнюю очередь потому, что Джон называл свою мать (как и тетю) по имени. Зато в доме Джулии никто не позволял себе саркастических замечаний по поводу его акцента или пренебрежительных шуток о квартале Спик.

Джулия умела играть на банджо и обучила Джона аккордам для этого четырехструнного инструмента; он продолжал использовать их на гитаре, которую она ему купила, – пока “этот чертов младенец” не показал Джону их шестиструнную аппликатуру, чем значительно повысил свою оценку в глазах приятеля. Джулии нравилось, когда Quarrymen репетировали у нее дома, и она даже позволила им играть в ванной комнате, потому что эхо в ванной звучало почти так же хорошо, как усилитель.

Репетиции дома у Пола на Фортлин-Роуд тоже никогда не были проблемой. Овдовевший Джим Маккартни когда-то руководил популярной местной группой Jim Mac Jazz Band и до сих пор играл на пианино на слух на семейных сборищах – и надеялся, что когда-нибудь Пол тоже будет развлекать компанию своей трубой. Джим не понимал новой музыки, но был рад, когда у него дома играли любую музыку. И Quarrymen всегда были готовы прокатиться в Аптон-Грин, где Луиза Харрисон принимала их со своим обычным радушием.

Отношение Луизы к Джону отличалось от позиции Джима Маккартни. Обычно мягкий и терпимый, он все же предупреждал Пола: “Он втянет тебя в неприятности, сынок”. А вот ее никакие слова Джона никогда не шокировали, и в глубине его души она, казалось, чувствовала ответную искру озорства. Она наливала ему рюмочку виски и говорила, что Джордж и Джон – “просто пара дурачков”.

Тетя Мими надеялась, что превращение Джона в студента художественного колледжа положит конец всей этой рок-н-ролльной дури. Так бы оно и могло случиться, если бы не то обстоятельство, что между колледжем искусств, выходившим на Хоуп-стрит, и смежным зданием школы “Инни” с фасадом по Маунт-стрит имелась соединительная дверь – последний рудимент тех времен, когда это было единое образовательное учреждение. В мифологии рок-н-ролла эта дверь встала в один ряд с дверями, ведущими в Таинственный сад или в Нарнию.

Джон каждый день приносил в колледж гитару, и после уроков Пол и Джордж снимали с пиджаков компрометирующие признаки школьной формы, незаметно проскальзывали через дверь и бежали в студенческую столовую, где вместе с Джоном перехватывали фиш-энд-чипс, а потом отправлялись репетировать в одну из пустующих аудиторий.

Джордж чувствовал себя скованно на этих тайных встречах, поскольку Джон явно нервничал из-за того, что вид приятеля – слишком юного, явно не похожего на студента колледжа, – провалит всю затею. И несмотря на то, что в колледже можно было свободно курить, а вокруг было полно “цыпочек”, девицы, с которыми он знакомился, задевали его недавно пробудившееся чувство классовой второсортности. Рок-н-ролл тогда считался исключительно музыкой рабочих окраин, а самые привлекательные “цыпочки”, как и все другие студенты, неизменно предпочитали гораздо более интеллектуальный джаз.

Зато Джон нашел в колледже постоянную подружку – кроткую девицу по имени Синтия Пауэлл из Хойлейка на полуострове Уиррал – одного из элегантных предместий Ливерпуля. Он спросил у приятелей, что они думают о “Син” – которая, прямо скажем, была неожиданным выбором для Джона, и они выразили требуемое одобрение – все, кроме Джорджа, который откровенно сказал, что у нее “зубы как у лошади”.

Среди новых друзей Джона по художественному колледжу были два молодых человека, которых совершенно не смущали ни излишняя молодость Джорджа, ни рок-н-ролл. Первый – это Стюарт Сатклифф, художник с рано проявившимся талантом, а впоследствии – культовый персонаж, несколько напоминающий Джеймса Дина (и это сходство впоследствии усилит столь же ранняя трагическая смерть). Стюарт пробудил интерес Джона к курсу “Искусство и дизайн”, как этого не смог сделать ни один преподаватель.

Вторым был миниатюрный кудрявый мальчик по имени Билл Гарри, родом из такого же неблагополучного района, как и Джордж: он рос в ужасающей бедности на Парламент-стрит, рядом с доками, его лупили более крупные одноклассники и тиранили католические священники, но он смог вырваться из этой среды, выиграв стипендию на обучение в Младшей художественной школе Ливерпуля. Самостоятельно изучив современную американскую культуру, он стал ее великим знатоком, а также плодовитым музыкальным журналистом, писателем и издателем.

“Пол всегда был самым приятным в общении, но из попыток завязать отношения с Джорджем практически ничего не получалось, – вспоминает Гарри. – Он в те дни настолько держался в тени, что был почти как Человек-невидимка”.

Тем не менее Джордж, в свойственной ему тихой манере, так успешно встроился в социальную жизнь колледжа, что едва ли ощущал собственную классовую чуждость и низкое происхождение. Он участвовал в студенческих вечеринках, которые продолжались всю ночь; каждый участник обязан был принести бутылку, а также яйцо – на завтрак на следующее утро. В такие моменты он слегка раскрепощался и излучал невинное обаяние, которое с лихвой искупало его случайные резкости.

Синтия, подружка Джона, узнала, что Джордж сравнил ее зубы с лошадиными, и не знала, смеяться ей или плакать. Но все было прощено, когда он как-то раз сел рядом и грустно сказал: “Хотел бы я, чтобы у меня была такая милая девчонка, как ты”. – И выглядел при этом лет на одиннадцать.

Он сам оказывался в числе студентов в День британской пантомимы, когда колледж участвовал в городском параде с маскарадными костюмами и разукрашенными платформами, проходившем по центральным улицам Ливерпуля. Во время парада собирались деньги на благотворительность, и Джордж в компании приятелей Джона тоже гремел жестяной банкой для пожертвований; после парада Джон взламывал банки и бесстыдно делил содержимое между участниками.

По крайней мере одно обвинение в адрес рок-н-ролла, что Элвис Пресли и ему подобные – это не умеющие играть мошенники с бутафорскими гитарами, было к тому времени убедительно опровергнуто, хотя ненавистники жанра и продолжали плеваться ядом.

Эдди Кокран, выступавший в ливерпульском театре Empire в ходе своего британского тура, показал высший класс на своей вишнево-красной Gretsch (Джордж, присутствовавший в зале, был в полном восторге). Карл Перкинс, главная звезда Sun Records после ухода Элвиса, сочинивший и первым записавший “Blue Suede Shoes”, тоже доказал, что был несправедливо оклеветан, появившись в камео фильма Disc Jockey Jamboree. Даже Томми Стил, этот британский “ответ Элвису”, придуманный, казалось, исключительно ради того, чтобы заставлять визжать маленьких девочек, иногда бывал пойман на том, что брал сложные шестиструнные аккорды на своей большой белой Höfner.

Обвинение в неумении играть было особенно нелепым в случае с Бадди Холли – 21-летнем техасцем, который играл виртуозные электрические соло, а также пел интригующим, чуть задыхающимся голосом в сопровождении трио под названием The Crickets. Их сентябрьский хит 1957 года “That’ll Be The Day” начинался с ослепительного вступления Холли, которое повторялось в соло: нисходящий пассаж резких высоких нот, буквально воспламенявший кровь начинающих британских гитаристов.

Холли действительно был buddy, то есть “своим” для скиффлеров, которые пытались стать рок-н-ролльщиками (то есть не только для будущих Beatles, но и для будущих Rolling Stones, будущих The Who, и вообще будущих “всех-кто-будет-что-то значить” во время бит-бума 1960-х), поскольку его песни, будучи совершенно оригинальными и каждый раз все более захватывающими, строились на простых, уже знакомых им аккордах.

Он подарил Quarrymen готовый репертуар, к которому каждые несколько месяцев добавлял еще один хит – каждый раз чуть более сложный в исполнении, словно заботливо вел их по ступеням мастерства. И многие из этих песен, как и “That’ll Be The Day”, были полностью или в соавторстве написаны им самим: Холли продемонстрировал Джону и Полу, что песни пишутся не только недосягаемыми рафинированными эстетами с именами типа Коул Портер, но что они имеют ровно такое же право попробовать себя в этом деле.

Даже редкие фотографии Холли, появлявшиеся в британской прессе, утешали и ободряли его юных фанатов, поскольку на них смотрел не надменный идол вроде Элвиса, а приветливый долговязый парень, да к тому же в очках, которые до сих пор считались жалким уделом школьных зубрил и ботаников. Близорукий Джон так ненавидел свои, что предпочитал ходить полуслепым, лишь бы не заслужить позорную кличку “четырехглазого”. Теперь он получил возможность выглядеть так же, как его герой с чуть задыхающимся голосом – и при этом отчетливо видеть окружающий мир.

Джордж штудировал Бадди Холли и Crickets, как никогда не изучал ни одного школьного предмета. Чтобы вернуть родителям деньги за гитару, он нашел работу по субботам – устроился доставщиком в мясную лавку E. R. Hughes, что стало еще одним поводом для классовых страданий тети Мими.

Его обычный маршрут пролегал в том числе и через район Хантс-Кросс, где жил друг его детства Тони Брамуэлл, у которого имелся экземпляр The Chirping Crickets – первого альбома Crickets. Громоздкий доставочный велосипед компании Hughes подолгу простаивал у дома Брамуэллов, и воскресные бифштексы и отбивные, томящиеся в переднем багажном боксе, потихоньку теряли свежесть, пока добродушный Тони снова и снова ставил Джорджу двенадцать волшебных треков – не только оригинальный рок-н-ролл, но и кантри– и R&B-версии известных хитов.

Первый – и, как выяснится, последний – британский тур Холли и Crickets состоялся в начале марта 1958 года; они играли по всей стране в театральных и кинозалах – специализированные рок-н-ролльные площадки тогда ограничивались небольшими кафе, – и двадцатого числа добрались до ливерпульского Philharmonic Hall. Джордж не смог достать билет и страшно завидовал Тони Брамуэллу, выигравшему газетную викторину, призом в которой была не только возможность попасть на концерт, но и пообщаться с Холли после выступления.

Самому Джорджу пришлось довольствоваться мимолетным появлением Crickets – во фраках! – в телевизионном варьете Sunday Night at the London Palladium. На мерцающем черно-белом экране Холли играл на двурогой, совершенно плоской гитаре, похожей скорее на какой-то космический корабль на ремне, а не на музыкальный инструмент. Это был первый Fender Stratocaster, пересекший Атлантику.

Важным шагом на пути совершенствования Quarrymen, на котором Пол особенно настаивал в разговорах с Джоном, была бы запись их выступлений – во-первых, самим послушать, как они звучат со стороны, а во-вторых – распространить эту запись среди потенциальных нанимателей, чтобы не проходить каждый раз живое прослушивание. У некоторых других групп уже были катушечные магнитофоны, но в 1958 году это была страшно дорогая штука, намного превосходившая финансовые возможности Quarrymen.

В какой-то момент приятель и коллега Джорджа, гитарист из клуба Morgue по имени Джонни Бирн рассказал ему, что в Ливерпуле, оказывается, есть студия Phillips Recording Service, куда каждый может прийти и записать свой голос – так же, как Элвис Пресли в тот судьбоносный день в 1954 году зашел в Sun Records. Причем ее владелец, Перси Филлипс, был однофамильцем того сотрудника Sun, которому посчастливилось открыть Элвиса. Перси запросил за сессию для Quarrymen 17 шиллингов и 6 пенсов [около 26 фунтов в сегодняшних деньгах].

К тому времени их состав сократился до пятерых: Джон, Пол и Джордж на гитарах, Колин Хэнтон на барабанах плюс пианист по имени Джон Лоу, игравший с ними лишь эпизодически. На сессии им предстояло записать две песни, из которых твердо решено было пока только с одной – “That’ll Be The Day” Бадди Холли. Бесчисленные группы пытались ее играть, но лишь немногие из них, если вообще хоть кто-то, отваживались воспроизвести дивный рифф Холли на лид-гитаре. “Джордж сказал мне, что собирается его выучить, – вспоминает его школьный друг Артур Келли. – И за пару дней действительно выучил”.

Их первый опыт звукозаписи был, к сожалению, лишен какого-либо намека на романтику в духе Элвиса. Студия Phillips Recording Service располагалась в доме ее владельца по адресу Кенсингтон, 38 – на одной из многих ливерпульских улиц с лондонскими названиями. В эркере потрепанного таунхауса были выставлены электротовары, которыми торговал Филлипс, а огромная вывеска над входной дверью гласила: “Зарядка аккумуляторов. Осн. 25 лет назад”. Небольшая табличка в соседнем окне обещала “займы от 5 до 500 фунтов без залога”.

Никто не ждал от Перси Филлипса, который, по словам Колина Хэнтона, “выглядел как обычный папик”, какого-то особого интереса к рок-н-роллу, однако он держался с Quarrymen достаточно вежливо – ведь у них были деньги, чтобы оплатить его студийное время. Как и обычные клиенты Перси – самодеятельные оперные певцы и дети, зачитывающие свои коронные номера для утренников, – Quarrymen записывались через один-единственный микрофон, стоявший посреди комнаты, которая когда-то, вероятно, была столовой семьи Филлипс.

Запись, сохраненная для потомков на YouTube, кажется принадлежащей такому же далекому прошлому, как какой-нибудь номер викторианского мюзик-холла, запечатленный на восковом цилиндре. Сначала – “That’ll Be The Day” с довольно резким ведущим вокалом Джона; Джордж с безупречной точностью играет гитарное соло, насколько позволяет горстка ватт от крошечного усилителя Elpico, который они делят на двоих с Полом. Затем идет стилизованная под кантри песня “In Spite Of All The Danger”, которую Пол написал еще до встречи с Джоном. Джордж отчетливо слышен на переднем плане, не только в соло, но и в бэк-вокале без слов – контрапункте к гармониям Пола и Джона, – который ему едва-едва удается удержать в правильном строе.

Гонорар Перси Филлипса не предусматривал какого-либо редактирования, и после нескольких минут ожидания он протянул им маленький шеллачный диск с названиями песен, подписанными от руки на желтом лейбле Kensington. Благодаря роли Джорджа в исполнении “In Spite Of All The Danger” песня была подписана “Маккартни – Харрисон”, – первый и последний раз, когда он оказался в группе на равных с Полом.

На синей мемориальной табличке, которая в конце концов сменила “зарядку аккумуляторов” на фасаде дома по адресу Кенсингтон, 38, указана дата записи: 14 июля 1958 года, однако Колин Хэнтон уверен, что это было двенадцатого. Если так, то это значит, что Джон небрежно пел “это будет день, когда я умру” (that’ll be the day when I die) и “несмотря на все опасности” (in spite of all the danger) всего через три дня после того, как мчавшийся с превышением скорости автомобиль насмерть сбил Джулию Леннон в нескольких метрах от дома тети Мими.

Пятеро Quarrymen договорились, что диск Перси Филлипса будет принадлежать всем по очереди – каждому в течение недели. Но когда истекла неделя пианиста Джона Лоу, он не передал его дальше – и никто из участников группы не заявил, что пришла его очередь; Лоу вскоре отдалился от группы, и диск так и остался у него.

Он пролежал в полном забвении у него на чердаке 23 года, а затем вдруг всплыл – и был признан самой дорогой пластинкой в истории, причем с большим отрывом.