Скромные дома детства Джона и Пола в пригородах Ливерпуля давно встали в один ряд со средневековыми замками, великими загородными усадьбами и историческими монументами, которые сохраняет для потомков Национальный фонд Британии, – хотя каждый из них представляет собой скорее место поклонения, чем памятник истории.

Подобной чести не было оказано крайне скромному домику, в котором родился Джордж. Дом по адресу Арнольд-Гроув, 12 в районе Уэйвертри, в паре миль от владений Леннона и Маккартни, остается частным жильем и по необъяснимой причине не удостоился даже памятной таблички[2]. Это памятник без официального паспорта; святыня без святого с битловской челкой; тем не менее множество паломников со всего мира находят сюда дорогу и поклоняются Джорджу на расстоянии, с тротуара.

Родители Джорджа, Гарольд и Луиза (урожденная Френч), переехали в дом № 12 по Арнольд-Гроув сразу после свадьбы в 1931 году; арендная плата составляла десять старых шиллингов в неделю (около 28 фунтов в сегодняшних деньгах). Через несколько месяцев Луиза родила здесь дочь, которую назвали в честь матери, а затем двух сыновей, Гарри и Питера, в 1934-м и в 1940-м.

Джордж родился 25 февраля 1943 года в той же комнате – и в той же постели – что и двое его братьев и сестра. До окончания Второй мировой войны оставалось еще больше двух лет, но судьба уже отвернулась от нацистской Германии и бомбардировки ливерпульских доков и военно-морских объектов, обрушившиеся на город в ходе “Блица” в 1940 году, давно закончились. Ушли в прошлое воющие в сумерках сирены воздушной тревоги и ужасные ночи в хлипких “приютах Андерсона”[3] или просто под столом у себя дома.

Одиннадцатилетняя сестра Луиза взяла Джорджа на руки, когда ему было всего восемь часов. Она навсегда запомнила слова матери: “Береги его, потому что он будет особенным”.

Отец зарегистрировал рождение сына и назвал его Джорджем, даже не посоветовавшись с матерью. “Если это имя годится для короля [Георга VI], – заявил Гарольд, – то сгодится и для него”.

Как ни парадоксально, самыми интимными знаниями о ранних годах Джорджа мы обязаны ему самому – человеку, который всегда был маниакально одержим приватностью.

В 1995 году “Битлз” совершили камбэк, которого поклонники ждали более четверти века, выпустив мультимедийный проект Anthology – комплект двойных альбомов с неопубликованными студийными дублями и другими раритетами плюс документальный фильм с участием всех трех еще живых участников, наконец оставивших былые распри в прошлом.

Одновременно была выпущена книга большого формата, в которой битлы рассказывали свои историю в словах и картинках; в случае Джона слова были вынужденно взяты из его старых интервью и других источников, но остальные специально наговорили для проекта автобиографические монологи. В “стендапах” для документального фильма Джордж держится со своей обычной настороженной сдержанностью, сквозь которую периодически прорывается горечь, но его воспоминания о детстве в книге оказались неожиданно подробными и сердечными.

Это детство начинается в обстановке, которая больше напоминает конец XIX, чем середину XX века: крошечный таунхаус в рядной застройке, неотличимый от десяти тысяч других домов по всему Ливерпулю, с двумя тесными комнатками внизу и двумя наверху. Прямо с улицы попадаешь в переднюю комнату, которой, несмотря на острую нехватку места, была отведена роль “парадной” гостиной, использовавшейся только по особым случаям. “В ней был шикарный линолеум и гарнитур из трех предметов – диван и два кресла. Там стоял ледяной холод, и туда никто никогда не заходил”.

Семейная жизнь была втиснута в заднюю кухню-гостиную, где двое взрослых и четверо детей уживались на пространстве максимум десять на десять футов [ок. 9 м²]. Маленький угольный камин за железной решеткой был единственным в доме источником тепла; ни ванной, ни внутреннего туалета в квартирке не имелось. На стене у задней двери висела жестяная ванна, которую в строго определенные дни купания ставили перед камином и наполняли из чайников и кастрюль, нагретых на газовой плите.

Задний двор, в котором находился уличный туалет, был в основном вымощен кирпичом, однако здесь нашлось место для узкой цветочной клумбы и густонаселенного курятника. Ворота – их никогда не запирали – выходили в “джиггер” (узкий проход позади рядной застройки), а “чуть вниз по маленькому переулку располагалась бойня, где пристреливали лошадей”.

Как и бесчисленное множество других ливерпульских мужчин, Гарольд Харгривз Харрисон откликнулся на зов моря, поступив на работу в судоходную компанию White Star Line (самым знаменитым ее судном был “Титаник”), где дослужился до должности стюарда первого класса. С рождением старшего сына Гарри он навсегда сошел на берег и после восемнадцати месяцев на пособии (дело было в разгар Великой депрессии) нашел работу на темно-зеленых двухэтажных ливерпульских автобусах – сначала в качестве кондуктора, а потом и водителя.

Там Гарольд и проработал до конца своей трудовой жизни, никогда не получая больше 7 фунтов 10 шиллингов в неделю [сегодня ок. 450 фунтов]. Тем не менее Джордж не чувствовал себя бедным или обделенным; его детство – в отличие от будущих товарищей по Beatles – не было омрачено никакими семейными травмами или ссорами родителей; брак Гарольда и Луизы оставался счастливым; его старшие сестра и братья ладили с родителями и друг с другом, и все были одинаково добры к нему. У Луизы имелась многочисленная родня, и это означало, что у Джорджа было множество дядей, теток и кузенов, а ее мать, в годы Первой мировой служившая фонарщицей, жила на Альберт-Гроув, прямо за углом.

Начало сознательной жизни Джорджа пришлось на мрачные послевоенные годы, когда Британия, несмотря на победу в войне, не могла выбраться из тисков продовольственного дефицита и нормирования гораздо дольше, чем страны континентальной Европы, пережившие нацистское вторжение и оккупацию, не говоря уже о самой Германии; когда мужчины на гражданке все еще донашивали военные шинели цвета хаки, а женщины в платках или тюрбанах стоически выстраивались в очереди у мясных и рыбных лавок; когда новые автомобили – да и те исключительно черные или бежевые – были редкостью; когда зимы почему-то казались более суровыми, чем до войны, и даже летнее солнце ощущалось как “нормированное”.

Ливерпуль являл собой картину разрушения, сравнимую разве что с лондонским Ист-Эндом; даже не имевшие стратегического значения пригороды, такие как Уэйвертри, были изрыты бомбовыми воронками, которые на ливерпульском диалекте именовались “бомбовищами” (bombies), а в руинах домов таились неразорвавшиеся парашютные мины. Когда Джордж в битломанском 1963 году навсегда покидал Ливерпуль, там все еще было полно “бомбовищ”.

Его мать и отец обладали совершенно разными характерами: Гарольд – спокойный и методичный, как и полагается водителю автобуса; Луиза, с ее живостью и романтичностью, унаследованными от ирландских предков, всегда готовая к веселью, песне или вечеринке. В эпоху, когда большинство женщин в сильно пьющем Ливерпуле предпочитали джин или шерри, любимым напитком Луизы был драмбуи – золотистый ликер на основе шотландского виски с медом и травами: точь-в-точь она сама, разлитая по бутылкам.

Ее тезка-дочь – которую в семье называли “Лу”, чтобы избежать путаницы, – уже стала подростком, когда Джордж был еще малышом, поэтому предполагалось, что она в очередь с другими членами семьи будет присматривать за ним. Но Лу это никогда не было в тягость: она любила одевать братца, гулять с ним и купать в жестяной ванне перед камином. Именно Лу научила его вынимать свежие яйца из-под несушек, не пугая кур, и смехом развеяла его страхи перед холодным и мрачным дворовым сортиром. Она собиралась стать школьной учительницей и готовилась к этому, научив Джорджа его первым словам. “Я смотрела на него, – вспоминала Лу в поздние годы своей жизни, – и думала: «Я всегда буду рядом с тобой»”.

Его первое эстетическое пробуждение было откликом не на музыку, а на архитектуру. Можно усмотреть здесь семейную традицию, поскольку дед Джорджа по отцу был строителем, принимавшим участие в возведении нескольких роскошных эдвардианских особняков на Принсез-Роуд в Токстете – в те времена это было место обитания богатейших ливерпульских торговцев. С детства Джордж восхищался “красивыми зданиями” – но не умел выразить словами ни это чувство, ни тем более смутные амбиции, которые оно в нем пробуждало.

“Я всегда думал, что жить – это значит идти вперед, расти, создавать возможности и воплощать задуманное, – говорил он впоследствии. – Мне никогда не казалось, что раз я родом из Ливерпуля, значит, мне не суждено жить в большом особняке”.

В пяти минутах ходьбы от Арнольд-Гроув высится центральная достопримечательность района Уэйвертри – изящная часовая башня Пиктона с циферблатами на четыре стороны, воздвигнутая в 1884 году архитектором и филантропом Джеймсом Пиктоном и известная среди жителей квартала под ласковым прозвищем “Часики” (Clockie). Башня, с ее декоративными завитушками и поразительно неуместным шпилем, вполне могла бы стать фрагментом того самого “большого особняка” из его далекого невообразимого будущего.

Отправляясь с Луизой по магазинам, он часто видел, как цветы артистизма расцветают в самых неожиданных местах. “Целые толпы собирались на пустырях, оставшихся после бомбежек, чтобы поглазеть, как какой-нибудь чувак в наручниках и цепях будет выбираться из завязанного мешка”, – вспоминает Джордж в The Beatles Anthology. Туго спеленутое, извивающееся тело уличного артиста словно воплощало извечную мысль о том, что, несмотря на уникальный характер Ливерпуля и кипучую городскую культуру, он остается местом, из которого каждый, кто обладает хоть искоркой таланта и амбиций, должен вырваться любой ценой.

Не менее важно было избавиться от резкого местного акцента, который в остальной Британии воспринимался как нечто прямо противоположное стилю или романтичности. Из Ливерпуля вышло немало знаменитых артистов, прежде всего комиков, но для них всех – даже для Томми Хэндли, самого популярного комического артиста военных лет, – первейшим условием национального успеха было стереть любые следы собственного происхождения и заговорить с общепринятой наигранной гнусавостью.

Верная своему ирландскому наследию, Луиза была католичкой, хотя соблюдала только основные церковные праздники. Гарольд был “никто”, как британцы определяют агностиков, однако не возражал против крещения детей в католичество – в том числе и Джорджа, когда до того дошла очередь. Поначалу религия матери сильно воздействовала на чувства мальчика: аромат благовоний, мерцающие огоньки свечей и бородатые святые в разноцветных одеждах – не так уж далеко от ритуальной эстетики индуизма, которую он однажды примет всем сердцем.

Однако маленькому Джорджу почти не приходилось вставать спозаранку, чтобы идти к ранней мессе, исповедоваться и каяться. Храм Святого Антония Падуанского, приходскую церковь матери, он посещал главным образом в составе отряда юных скаутов, а учиться пошел в англиканскую приготовительную школу “Довдейл” в районе Мосли-Хилл, в двух шагах от ничем не примечательной в то время улицы под названием Пенни-Лейн.

Он был общительным и спортивным мальчиком – хотя уже тогда был склонен, как и потом в течение всей жизни, к частым, иногда весьма тревожным болезням, – и радостно принимал участие в играх и возне на переменах. В “Довдейле” его беспокоило только одно, и это никак не было связано с учителями или одноклассниками: когда Луиза каждое утро приводила его в школу, он просил не провожать его прямо до школьных ворот, чтобы “не в меру любознательные мамаши” других детей не втянули ее в пересуды о нем.

В восемь лет он перешел из смешанной приготовительной школы в начальную школу для мальчиков. Его первый год в ней совпал с последним годом уморительного школьного балагура и неисправимого нарушителя правил по имени Джон Леннон, но, поскольку Джон был на два класса старше, их пути ни разу не пересеклись.

Зато он подружился с одноклассником по имени Иэн Тейлор, впоследствии выдающимся ученым-географом. “Он был хороший парень, – вспоминает Тейлор. – Из довольно сурового квартала, но никогда не пытался показать, что он тут самый крутой. Хотя если кто-то его задирал, он умел за себя постоять”.

Как и в большинстве британских мужских школ того времени, телесные наказания были нормой и рутиной – в школе Джорджа допускалось до шести ударов тростью или деревянной линейкой по тыльной стороне вытянутой ладони провинившегося. Однажды, когда учитель по имени мистер Лайонс наказывал таким образом Джорджа, линейка случайно ударила по нежной внутренней стороне запястья, причинив ребенку сильную боль и оставив болезненный синяк.

Считалось, что девятилетние мальчики должны принимать телесные наказания без жалоб, поэтому Джордж сначала пытался скрыть распухшее запястье от отца, но Гарольд, конечно, заметил синяк и потребовал объяснений. Большинство отцов того времени оставили бы инцидент без внимания (“со мной в школе тоже такое бывало, и никакого вреда от этого нет”), – но только не Гарольд Харрисон. “На следующее утро, когда мы сидели в классе, раздался стук в окно, – вспоминает Иэн Тейлор. – Это был мистер Харрисон. Он вызвал учителя и врезал ему. Просто-таки свалил его с ног”.

Харрисоны много лет ждали переселения в один из новых жилых комплексов на окраинах Ливерпуля, построенных местными властями и символизирующих “хорошие времена”, которые наконец наступили после войны. В 1950 году они переехали из дома № 12 по Арнольд-Гроув в дом № 25 по Аптон-Грин в пригороде Спик – современный таунхаус в рядной застройке, с тремя спальнями, ванной и туалетом в квартире. Дом казался тем более просторным, потому что Лу, теперь семнадцатилетняя, уехала в педагогический колледж в Ньюкасле и с тех пор уже никогда не жила в доме родителей.

После Арнольд-Гроув с ее уборными во дворе, жестяными ваннами и “джиггерами” новый район, должно быть, казался настоящим оазисом роскоши и современности. Но здесь не ощущалось того добрососедского духа, который позволял обитателям старых добрых “плохих” кварталов никогда не запирать двери квартир. Жители Спика, пока еще плохо обеспеченного магазинами и другой инфраструктурой и связанного с центром Ливерпуля единственной “дорогой жизни” – маршрутом автобуса № 86, за рулем которого частенько сидел Гарольд Харрисон, – ощущали себя отрезанными от внешнего мира, и это часто проявлялось в пьянстве, домашнем насилии и других безобразиях.

Джордж вспоминал, что прогулка по аллее между аккуратными муниципальными домами в Спике была более рискованным делом, чем самый мрачный джиггер Уэйвертри, поскольку за любой “неправильный” взгляд на какого-нибудь местного “крутого” (или хотя бы при подозрении на такой взгляд) тебя могли отлупить. Однажды очень шумный, но не способный устоять на ногах пьяница повалился с тротуара прямо на ступени застекленного крыльца квартиры Харрисонов, но был изгнан бесстрашной Луизой с помощью кастрюли ледяной воды.

Кроме того, жизнь в Спике отвратила Джорджа от религии, в которую он был крещен, – хотя Луиза твердо рассчитывала, что он пройдет конфирмацию. Католические священники, казалось, только и делали, что ходили выпрашивать пожертвования на новую церковь, которую они хотели построить в районе. В наиболее вероятные часы таких визитов Луиза и некоторые ее соседки-католички выставляли “на стреме” маленьких сыновей, чтобы те вовремя подняли тревогу, но обычно избежать явления черной сутаны не удавалось. Если Гарольд оказывался дома, он, несмотря на то что не был католиком, щедро жертвовал пять шиллингов (которые в семье были отнюдь не лишними).

К одиннадцати годам, вспоминает Джордж в Anthology, он пришел к выводу, что “есть какое-то двуличие” в том, как легко прощают любые безобразия самым антисоциальным членам католического прихода. “Они там надираются до чертиков, а потом приходят в церковь, читают три «Богородицы», один «Отче наш» и швыряют пятерку на тарелку [для пожертвований]… Все это казалось мне таким чуждым”. Как и любая форма богопочитания на многие годы вперед.

Особое место в морской истории Ливерпуля занимают “кунардские янки” – моряки и стюарды, ходившие в Нью-Йорк и обратно на роскошных лайнерах компании Cunard. Это были чрезвычайно гламурные персонажи: они одевались на американский манер, курили американские сигареты, щеголяли американским сленгом и привозили домой новые американские пластинки задолго до того, как те появлялись – если вообще появлялись – в британских магазинах.

Гарольд Харрисон был типичным кунардским янки, хотя и служил на линии White Star, а не Cunard: среди трофеев его многочисленных трансатлантических путешествий, пока он в 1930-е годы окончательно не осел на берегу, были заводной граммофон в деревянном корпусе и набор старомодных восковых цилиндров, которые Луиза без устали проигрывала и переигрывала.

В результате дом № 25 по Аптон-Грин оглашали то звуки “Waitin’ For a Train” в исполнении “поющего кондуктора” Джимми Роджерса, то “One Meatball” пионера афроамериканской фолк-музыки Джоша Уайта – причем оба подыгрывали себе на инструменте, который пока ничего не значил для Джорджа. Первым певцом с гитарой, на которого он обратил осознанное внимание, был кантри-исполнитель Слим Уитмен с его сверхъестественным фальцетом и заглавной песенкой из мюзикла “Роз-Мари” в качестве главного хита.

Первые места в британских поп-чартах (они начали публиковаться с 1952 года) в основном занимали американские звезды вроде Эдди Фишера, Фрэнки Лейна, Нэта Кинга Коула и Патти Пейдж, а также песни из диснеевских мультфильмов и бродвейских шоу. Из англичан на вершины хит-парадов поднимались Дикки Валентайн со своими кавер-версиями и Лита Роза (скрывавшая, кстати говоря, что она родом из Ливерпуля); в большой моде были экстравагантные комические песенки вроде “The Railroad Runs Through The Middle Of The House” Альмы Коган – “девушки со смешинкой в голосе”, – или “You’re A Pink Toothbrush” Макса Байгрейвса. “Все это по-прежнему во мне, – признается в The Beatles Anthology самый вдумчивый из рок-музыкантов, – и может выплеснуться наружу в любой момент”.

К некоторому удивлению родителей, ему также нравился Джордж Формби, суперзвезда тридцатых годов и военных лет, с невинным видом певший двусмысленные песенки – вроде “When I’m Cleaning Windows” или “With My Little Stick of Blackpool Rock”, – щеголяя сюсюкающим ланкаширским акцентом, скалясь во всю зубастую пасть и бренча на банджолеле – корпус от банджо, гриф от укулеле.

В 1954 году, в возрасте одиннадцати лет, Джордж выиграл стипендию на обучение в старшей школе для мальчиков Ливерпульского института, стоявшей на холме, над которым доминировал англиканский собор. Несколько запутанное название школы – в обиходе неизбежно сокращенное до простого “Инни” – было связано с тем, что первоначально (в 1830-х годах) она была основана как институт образования для взрослых и лишь позже разделена на два учреждения – школу для мальчиков и Ливерпульский художественный колледж.

Хотя “Инни” была частью государственной образовательной системы, она могла похвастаться теми же изысками, что и частные школы вроде Итона или Харроу: школьная форма, состоящая из черного блейзера с зеленым гербом школы на нагрудном кармане, галстука и кепки, а вместо учителей – “магистры” в академических мантиях, имевшие право публично наказывать учеников тростью.

За тяжелыми коваными вратами, украшающими вестибюль, располагались интерьеры, мало изменившиеся со времен королевы Виктории – разве что темными зимними днями больше не загорались богато изукрашенные газовые лампы. Дух общественного служения был воплощен в списке выдающихся выпускников школы, добившихся успеха в политике, науке или образовании, а также в ее латинском девизе: “Non nobis solum sed toti mundo nati” – “Не для себя лишь, но для всего мира мы рождены”. И Джордж, которому однажды суждено будет вдохнуть новый смысл в эти слова, возненавидел новую школу с первых же дней.

Иэн Тейлор, который тоже перешел в “Инни” из “Довдейла”, но был определен классом выше, отметил в товарище немедленную перемену к худшему: “Он всегда был беззаботным, а тут стал замкнутым и каким-то озлобленным”.

Выигранная стипендия лишний раз подтверждала, он был умным и сообразительным мальчиком, а превосходная память должна была обеспечить легкую сдачу экзаменов. Но он не выносил, когда им командуют, и не терпел никакого принуждения – и поэтому чуть ли не из принципа плохо учился по всем предметам, кроме изобразительного искусства. Даже во времена The Beatles Anthology, когда многие старые обиды уже притупились, его комментарии по поводу “Инни” по-прежнему язвительны: “Вот уж где мрак-то наступил… – [изображая команды учителя]: «Иди сюда, встань там, заткнись, садись…» – Это было худшее время в моей жизни”.

Музыка его не привлекала, поскольку единственными инструментами, которые преподавали в школе, были скрипка и блокфлейта. Вся его энергия была направлена на избегание школьных ритуалов и правил, которые он считал бессмысленными; например, несмотря на то что в душе он уже отверг католицизм матери, он использовал его как предлог, чтобы не участвовать в утренней линейке, потому что на ней пели англиканские гимны и молитвы.

Рядом с ним в классе сидел мальчик по имени Артур Келли, перешедший в “Инни” из приготовительной школы “Эдж-Хилл”. Они стали лучшими друзьями с первого же дня: после свободной непринужденности их прежних школ обоих раздражала атмосфера муштры в “Инни” и черная форма с зеленой нашивкой-гербом, которая эту муштру символизировала.

Они были верными товарищами по безделью. “Мы никогда не заморачивались домашними заданиями – просто каждое утро подходили к нашему классному зубриле и списывали все у него, делая достаточно отличий, чтобы учитель не заметил. В наших аттестациях всегда отмечалась одна и та же странность: уровень выполнения домашних заданий такой высокий, а экзамены сдаем так плохо”.

Единственным предметом, который вызывал интерес у Джорджа, была архитектура. Учителя наверняка похвалили его чертеж трех высоких готических окон – иллюстрацию к теме “Эволюция ажурного орнамента в раннеанглийской готике”: “Этап 1: ланцетовидное окно; этап 2: ажурный орнамент на плоскости; этап 3: профилированный ажурный орнамент”. В общем, когда он переехал в дом, в котором было полно таких окон, он смог бы классифицировать их все.

Он никогда не бунтовал открыто, но его всегда можно было застать в “уголке курильщиков” – так именовался уединенный закоулок за игровой площадкой, где собирались прогульщики и другие школьные лодыри. Хотя ему было далеко до разрешенного возраста курения, он уже очень скоро стал каждый день выкуривать столько сигарет без фильтра, что никотин окрашивал его пальцы в желтый цвет. “Опять накурился, Харрисон, – саркастически констатировал учитель, когда он возвращался в класс. – У тебя пальцы как маячки Белиши”[4].

В 1955 году, когда из Америки прибыл рок-н-ролл, Джорджу было двенадцать. У себя на родине новая музыка, хоть и скандальная, все же осознавалась как часть национальной музыкальной культуры, слияние “черного” ритм-энд-блюза и “белого” кантри, но чопорная и сонная послевоенная Британия пришла в ужас, когда на нее внезапно, словно ниоткуда, свалился рок.

Тем временем в Лондоне и нескольких провинциальных городах показали новый американский фильм “Школьные джунгли” (Blackboard Jungle) – и юная аудитория стала разносить кинотеатры в клочья. Фильм рассказывал о подростковой школьной преступности, но хаос в залах начинался уже на начальных титрах, когда звучала песня “Rock Around The Clock” в исполнении Билла Хейли и его Comets.

Те, кто первым заразился безумием, были несколько старше Джорджа, но, по мере того как “Rock Around The Clock” взлетала вверх по пресным британским поп-чартам, а число разгромленных кинотеатров росло, он заинтересовался достаточно, чтобы потратить свои карманные деньги на пластинку Хейли. Он попросил старшего брата Гарри раздобыть ее, но в ближайшем магазине все уже было распродано, и Гарри, решив, что сгодится любая американская группа, приволок домой сингл госпел-ансамбля Deep River Boys.

“Билл-хейли-мания” несколько скисла, когда Хейли лично посетил Британию и оказался упитанным добродушным дядькой лет тридцати с напомаженным завитком на лбу, похожим на вопросительный знак – словно и сам его хозяин сомневался в том, что тянет на символ молодежного бунта. И не успел он насовать слово “рок” в названия всех возможных песен – даже в шотландскую детскую песенку “Comin’ [теперь Rockin’] Thro’ the Rye”, – как уже исчез из чартов. Рок-н-ролл, похоже, оказался еще одним недолговечным увлечением, занесенным из Штатов, – что-то вроде шейкера для коктейлей, стрижки бобриком или танца блэк-боттом.

Сестра Артура Келли, Барбара, была обручена с офицером американского торгового флота по прозвищу Рыжий (из-за копны огненных волос); Рыжий щедро одаривал всю семью Келли гостинцами со своей родины, давно забывшей о военном рационировании. “Однажды Рыжий приволок коробку пластинок для нас с Джорджем, – вспоминает Артур. – Они были в новом формате, маленький такой винил, и когда он узнал, что у нас нет для них проигрывателя, весьма великодушно отправился в город и купил нам подходящий. Среди этих пластинок было несколько записей Элвиса Пресли. Мы сказали: «Какое глупое имя… не может быть, что оно настоящее»”.

Но оно было настоящим. И это имя подарило и так уже наэлектризованной британской молодежи звуки, которые после “Bill Haley and the Comets” были все равно что джин из-под полы после апельсиновой “Фанты”.

“Heartbreak Hotel” Пресли, выпущенная в январе 1956 года, стала голосом рок-н-ролла – голосом незрелой мужественности, угрюмым, сексуальным и тревожным – и сменила ключевой инструмент жанра с воющего саксофона на режущую электрогитару. Тем временем из-за Атлантики доносились сообщения о концертах Пресли, на которых его раскрепощенная пластика – давно привычная в случае черных R&B-вокалистов, но для белого артиста совершенно шокирующая – доводила девиц до крайних степеней истерии, намного превосходящих все, что творили девочки-подростки на концертах Фрэнка Синатры в 1940-х годах.

Корпорация Би-би-си, монополист национального радиовещания, наложила на Пресли (и заодно на весь рок-н-ролл) запрет, поскольку он “растлевает невинность молодежи”. Новую музыку единогласно осудили газеты, политики, школьные учителя, духовенство – да что там, почти все, кто был старше 25 лет. Тексты Пресли высмеивались как бессмысленные и непристойные, но основной мишенью критики стала его гитара, которую Элвис неизменно имел при себе на концертах, но редко находил время, чтобы коснуться струн. Из этого делался вывод, что Пресли просто не умеет играть на гитаре – а значит, он, плюс ко всему, еще и обманщик.

До середины 1950-х большинство молодых британцев переходили из детства прямо в средний возраст, в какой-то момент облачаясь в те же унылые серые костюмы и старомодные твидовые пиджаки, что и их отцы. Первый специфически “молодежный” стиль предложили тедди-бойз, прозванные так потому, что их длинные сюртуки с бархатными лацканами и галстуки-шнурки отсылали к эдвардианской моде[5]. На самом деле тедди-бойз появились чуть раньше, чем рок-н-ролл, однако объявили его своим и при поддержке не столь нарядных тедди-герлз неизбежно становились зачинщиками фирменных погромов в кинотеатрах.

Тринадцатилетние ученики “Инни” Джордж Харрисон и Артур Келли не могли себе позволить настоящий тедди-прикид: в обычных магазинах мужской одежды такое не продавалось, а шить на заказ было дорого. Поэтому они пытались придать своей школьной форме хотя бы некоторые модные черты вопреки дресс-коду, строгого соблюдения которого требовал директор Джей Ар Эдвардс по прозвищу “Баз” (сокращение от bastard, “ублюдок”), он же “Пенек”. “Мы переворачивали наши школьные галстуки, чтобы сверху был не широкий, а узкий конец, – рассказывает Келли. – И мы старались, чтобы наши блейзеры выглядели как простые черные пиджаки: отпарывали нашивки с нагрудных карманов, а потом, когда подходили к школе, снова прицепляли их булавками”.

В мире, где мужественность ассоциировалась с армейской стрижкой “коротко сзади и по бокам”, наиболее скандальной особенностью тедди-бойз были их прически: высоко взбитый кок, небрежно падающий на лоб, и длинные бакенбарды, которые в Ливерпуле именовались “баки” или “цеплялки”. Почти столь же возмутительными казались эдвардианские брюки-дудочки вместо мешковатых штанов, которые еще с 1920-х годов носили все британские мужчины – от мальчиков до стариков.

Из густых, послушных волос Джорджа – “словно гребаный тюрбан”, с завистью говорил Артур, – легко формировался впечатляющий кок; по бокам волосы зачесывали за уши к затылку, через который шел аккуратный пробор (это называлось “утиной гузкой” (duck arse) или просто “ди-эй”). Но что касается “дудочек”, то даже родители Джорджа, обычно столь терпимые, испытывали к ним поколенческое отвращение, так что ему приходилось тайком от Луизы ушивать на ее швейной машинке школьные штаны, пока они не превратились в роскошные трузера, плотно охватывающие лодыжки, и шириной по окружности не больше 16 дюймов [40 см].

Однажды утром, вспоминает Келли, Джордж явился в школу без выражения привычной муки на лице. Более того, впервые с тех пор, как они начали учиться в “Инни”, он был по-настоящему оживлен. “Есть такая штука, называется скиффл, – сказал он мне, – и нам совершенно необходимо раздобыть пластинку под названием Rock Island Line”.

Скиффл восходил корнями к временам Великой депрессии в Америке начала 1930-х годов: люди, которых нищета и невзгоды не могли лишить страсти творить музыку, наигрывали мелодии на казу или джагах, а в качестве ритм-инструмента использовали стиральную доску, в такт проводя по ее желобкам пальцами в наперстках. Однако в конце концов скиффл кристаллизовался во вполне самобытное британское явление, пусть и взявшее понемногу у каждого жанра американской музыки – блюза, фолка, джаза и госпела. Он появился одновременно с рок-н-роллом – что-то вроде рыбы-лоцмана, плывущей рядом с акулой.

Самым известным артистом жанра – и его единственной долговечной звездой – был мастер джазового банджо Лонни Донеган, который в 1956 году записал песню Ледбелли (Хадди Ледбеттера) “Rock Island Line” в сопровождении скиффл-группы, игравшей с простотой тех самых музыкантов эпохи депрессии, бренчавших и стучавших на своих примитивных инструментах. Название песни отсылало всего лишь к железной дороге в скалистой (rocky) местности в окрестностях Чикаго, однако слова “рок” оказалось достаточно, чтобы запустить песенку на вершину британских чартов. Более того: она взлетела в топ–10 американского хит-парада – неслыханный случай, когда британские музыканты продали “американскую” музыку обратно в Америку; такое не повторится до середины следующего десятилетия.

Для таких мальчиков, как Джордж, – чуть-чуть не дотягивавших до возраста, в котором они бы приняли Хейли и Пресли как своих, – скиффл был как удар тока. Благодаря своему происхождению одновременно из нескольких американских жанров, он разом воплощал все самое романтическое, что видел в Америке британский подросток – товарные поезда, каторжные бригады, Новый Орлеан – и при этом пульсировал яростным битом, столь же пьянящим, как рок-н-ролльный, но при этом не запятнанным бунтом и вандализмом. Успокоенная связью скиффла с джазом и фолком, Би-би-си с радостью предоставила ему эфирное время.

Более того, теперь каждый мог замутить скиффл-группу, как у Донегана, одолжив у матери стиральную доску и приделав к деревянному ящику ручку от швабры и кусок веревки, чтобы получился рудиментарный “бас”. И сотни таких групп с неизменно суровыми названиями – “Громилы”, “Кочевники” или “Чероки” – тут же появились по всей стране. Зажатые британские юнцы, которые еще вчера предпочли бы совершить харакири, но не запеть публично, открыли для себя наркотик исполнительства и нектар аплодисментов.

В большинстве скиффл-групп единственным “настоящим” музыкальным инструментом была гитара – этот извечный спутник блюзовых, фолк– и кантри-певцов. Но теперь гитара неожиданно приобрела ауру гламура, которой никогда прежде не знала. Репертуар скиффла был почти полностью основан на трех простых аккордах 12-тактового блюза; некоторые из них можно было зажать на грифе одним пальцем, поэтому любой мог кое-как научиться бренчать всего за несколько минут. Кроме того, – спасибо Элвису Пресли, – гитара стала настоящим магнитом для девчонок. В результате внезапного ажиотажного спроса на какое-то время даже возник национальный дефицит гитар – в придачу к затянувшемуся дефициту мяса и сахара.

Джордж со своим неизменно хрупким здоровьем сейчас лежал в детской больнице Олдер-Хей с нефритом – потенциально опасной почечной инфекцией. Томясь в кровати уже шесть недель на унылой безбелковой диете (зато с огромным количеством шпината), он окончательно решил, что ему тоже нужна гитара. У Гарольда Харрисона когда-то была гитара и он играл на ней в те времена, когда ходил в море, но она давно исчезла – как и навыки игры, если они у него когда-нибудь были. Невозмутимый, как всегда, он, однако, был доволен, что Джордж подхватит там, где он бросил, а Луиза, как обычно, не смогла отказать сыну.

На самом деле в Ливерпуле было полно подержанных гитар, купленных, а затем заброшенных моряками вроде Гарольда, и у мальчика по имени Реймонд Хьюз, которого Джордж знал еще по приготовительной школе “Довдейл”, как раз сейчас имелась одна на продажу. Инструмент производства голландской компании Egmond, маленькая гитара в испанском стиле, однако со стальными, а не жильными струнами, самая дешевая в линейке Egmond. Но это была гитара. Реймонд хотел за нее 3 фунта 10 шиллингов – эквивалент недельного бюджета семейства Харрисон, но Луиза без колебаний выдала Джорджу требуемую сумму.

Отношения с будущей главной любовью всей его жизни сначала не очень заладились. На той части грифа гитары, где он примыкает к корпусу, имелся большой болт. Джордж не устоял перед искушением, выкрутил болт – и “эгмонд” развалился на две части. Пристыженный, он спрятал их в шкаф, где они валялись, пока старший брат Питер не обнаружил их и не прикрутил гриф обратно.

И с того момента, как “эгмонд”, снова одним куском, оказался у него в руках, Джордж, как говорят в Ливерпуле, “запропал”. На семейном фото того времени он позирует со своей худосочной гитаркой – этакий мини-Элвис на фоне цветастых обоев гостиной, с выражением восторга на серьезном маленьком лице.

Артур Келли тоже сумел выпросить у родителей гитару, причем гораздо более дорогую, чем у Джорджа, и Гарольд договорился со своим другом по имени Лен Хоутон, полупрофессионально игравшим с местными танцевальными оркестрами, что он будет давать мальчикам уроки игры. “Мы приходили к нему в комнату, которую он снимал над пабом The Cat на Уэйвертри-Роуд, – вспоминает Келли. – Он не очень-то разбирался в нашей музыке, но научил нас основным аккордам – до-мажор, ре-мажор и соль-мажор-септ”.

В дополнение к урокам Лена Хоутона они штудировали самоучитель игры на гитаре с соблазнительным названием “Начни играть за один день” (Play in A Day). Его автор, Берт Уидон, был чуть ли не единственным человеком в Великобритании, умевшим играть на электрогитаре – инструменте настолько экзотическом, что его не пускали в телевизионные шоу по соображениям пожарной безопасности. Почти во всех ранних британских рок-н-ролльных записях участвует Уидон, пытающийся забыть классическую и джазовую выучку и звучать молодо и дерзко.

С фотографии на обложке самоучителя смотрит человек уже не первой молодости, в строгом костюме, со старомодно зачесанными курчавыми волосами и вкрадчивой улыбкой. Но, так или иначе, он продал миллионы экземпляров своей книги, и не только Джордж, но и все остальные гитарные гиганты Британии 1960-х признают, что многим обязаны “дорогому старику Берту”.

Выучив около семи песен из скудного скиффловского хит-парада, Джордж и Артур решили, что готовы запустить собственную группу. Решив не искать других участников на стороне – это вполне могло не дать результатов, – Джордж уговорил своего брата Питера присоединиться к группе и играть на самодельном “басу” с деревянным ящиком вместо корпуса – роль, не требующая никаких музыкальных способностей вообще.

Они назвали себя Rebels (“Бунтари”), и их первый – и, как выяснится, единственный – концерт был организован Гарольдом в ветеранском клубе Королевского британского легиона в Спике, куда он иногда заходил пропустить рюмочку. “Дело было вечером, там было всего человек десять, – вспоминает Келли, – и ни одного моложе шестидесяти. Джордж и я пели, а Питер щипал свою единственную басовую струну, пока его палец не стал похож на сырое мясо.

Мы сыграли им «Last Train to San Fernando» Джонни Данкана, «Freight Train» Часа Макдевитта, «It Takes A Worried Man» группы Vipers и «Maggie May»… Последовали аплодисменты, которые я бы назвал вежливыми. После этого секретарь клуба сказал нам: «Извините, парни, мы не можем вам заплатить, но за стойкой бара найдется по паре кружек для каждого из вас»”.

Первой подружкой Джорджа была Айрис Колдуэлл из Уэйвертри, и ей было всего 12 (а ему 14), когда они начали встречаться. Их свидания были вполне невинными: “Мы гуляли по Лили-Лейн – это у нас было что-то вроде «аллеи влюбленных», – целовались и обнимались, – вспоминает Айрис. – Джордж умел целоваться лучше всех на свете. У меня до сих пор от этих воспоминаний бабочки в животе”.

Айрис была миниатюрной и хрупкой на вид, но энергичной и языкастой, какими бывают только ливерпульские девчонки, и впереди ее ждала не менее удивительная, чем у Джорджа, карьера, пусть и в другом роде. Позже, завязав отношения с другим молодым человеком из Ливерпульского института, который пока еще не появился в нашей истории, она тоже выберет артистическую карьеру, станет профессиональной танцовщицей и будет демонстрировать твист на танцплощадках Ливерпуля.

Ее мать, Вай (сокращение от Вайолет) – сердечная, по-молодому задорная женщина, похожая этим на Луизу Харрисон, – держала уютный дом Колдуэллов на Броуд-Грин-Роуд всегда открытым для друзей своих детей. Привлекательность этой семьи для Джорджа отчасти заключалась в том, что Алан Колдуэлл, брат Айрис, был лидером популярной скиффл-группы Ravin’ Texans – в свободное время между тренировками в местном беговом клубе Pembroke Harriers. “Джордж очень хотел играть в группе у Алана, но мой брат считал, что он пока маловат”.

Айрис запомнила Джорджа главным образом как милого, застенчивого и вежливого мальчика, однако тактичность не была – и никогда не будет – его сильной стороной. Хотя Айрис чувствовала себя очень взрослой, встречаясь с четырнадцатилетним парнем, ее дни рождения, организованные матерью, все еще были совершенно детскими: с желе, трайфлами и играми – в том числе во “фруктовую лавку”, разновидность “почты”. Мальчики выходили из комнаты, а девочки распределяли между собой названия фруктов и ягод. Когда мальчики по очереди возвращались, им предлагалось выбрать один из двух плодов для церемонного поцелуя.

Однажды Джорджу предложили на выбор “виноград” и “клубнику”, но ни одна из девушек в комнате ему особо не нравилась. “У меня пропал аппетит”, – выпалил он, и это было слишком даже для острого на язык Ливерпуля. “Я не разговаривала с ним за то, что он обидел моих подруг”, – вспоминает Айрис.

Помимо того что Джордж был “пока маловат” для Ravin’ Texans – или любой другой серьезной скиффл-группы, – серьезным препятствием оставался его жалкий “эгмонд”, и он постоянно, хотя и без особой надежды, искал что-то побольше и получше.

Он даже попробовал самостоятельно смастерить акустическую гитару на уроке столярного дела в “Инни”: тщательно вырезал в фанерном корпусе эфы и покрыл его лаком, чтобы получилась настоящая отделка “санбёрст”. Но как только он попробовал натянуть струны колками, “корпус просто разорвало на части”.

В те дни американские гитары из-за определенных ограничений импорта не продавались в Британии, и самые желанные марки поступали из Западной Германии, особенно от компании Höfner из баварского Бубенройта. Компания производила также скрипки, виолончели и контрабасы; их гитары были отделаны благородным лаком по дереву и носили величественные названия на американский манер – “конгресс”, “сенатор” или “президент”. Помешанные на гитарах британские мальчики листали каталог Höfner словно эротический журнал – все эти круглящиеся формы, соблазны “блондинистой” или “смуглой” отделки и обещания “теплого отклика” инструмента.

Джордж знал Тони Брамуэлла с семилетнего возраста, когда они играли вместе на “бомбовищах” в Спике. Брамуэлл все еще носил на шее шрам от стрелы, которую Джордж засадил в него во время игры в Робин Гуда – своего рода тавро на будущее, отметившее одного из ключевых помощников Beatles.

Джорджу-подростку Брамуэлл был интересен прежде всего тем, что у того была очень щедрая мама, которая купила сыну даже не одну, а целых две гитары Höfner – “сенатор” и “клаб–40” (последняя была одной из первых в Европе моделей со сплошным корпусом в американском стиле). “Он всегда приходил к нам домой в Хантс-Кросс поиграть на них, – вспоминает Брамуэлл. – Я как был паршивым гитаристом, так и застрял на этом, но он, казалось, каждый раз играет немного лучше”.

Однако Джордж отнюдь не был лучшим гитаристом в своей школе – эти лавры принадлежали мальчику по имени Колин Мэнли классом старше, который умел особым образом играть пальцами (“фингерстайлом”), как виртуоз кантри Чет Аткинс.

Джордж не был эффектным виртуозом, как Колин Мэнли, зато он обладал острым музыкальным слухом, который позволял ему воспроизводить риффы и соло новейших скиффл-хитов всего после пары прослушиваний. Кроме того, гитара пробудила в нем желание учиться, чего не добилась – и никогда бы не смогла добиться – школа “Инни”. Поля его учебников были изрисованы рисунками гитар всех размеров и круглящихся форм; время, которое он совершенно не хотел отдавать геометрии или алгебре, щедро тратилось на заполнение страницы за страницей аккордовыми схемами – маленькими решетчатыми квадратиками (струны и лады) с точками – позициями пальцев.

Тем временем скиффл превращался в нечто большее, чем простое бренчание. Лонни Донеган сменил клетчатую рубашку на пиджак с черным галстуком и добавил в свою группу джазового электрогитариста по имени Денни Райт, который умел превращать потрепанные баллады эпохи Великой депрессии в настоящие лирические полеты, подпевая себе тонким дискантом. Затем Райт перешел в Bluegrass Boys Джонни Данкана, и их большой летний хит 1957 года “Last Train to San Fernando” украсило акустическое соло Райта в ритме румбы.

“Когда мы играли «Last Train to San Fernando» в клубе Королевского британского легиона в Спике, Джордж еще не умел исполнять это соло, – вспоминает Артур Келли. – Но через пару недель уже умел”.

Никого не удивляло, что Гарольд и Луиза Харрисон просто обязаны купить своему обожаемому младшему сыну новую гитару, несмотря на плохие школьные отметки. И какую гитару! Это был Höfner, марка его мечты, причем не какой-то там “конгресс” или “сенатор”, а “президент”, на котором можно было играть как на акустике, так и с усилителем, – с одним вырезом в корпусе, ладами, инкрустированными перламутром и впечатляющим набором кнопок и переключателей. Стоило все это дело 30 фунтов – примерно 500 в сегодняшних деньгах.

Гитару купили в музыкальном магазине “Хесси” в центре Ливерпуля, которого, похоже, не коснулся гитарный дефицит. Помощник менеджера Джим Гретти сам был опытным гитаристом старой школы, который выступал в ливерпульских клубах, играя кантри-энд-вестерн. К каждой проданной гитаре крепкий, добродушный Гретти предлагал несколько бесплатных уроков, которые проводил в магазине после работы; иногда приходило одновременно с десяток учеников. “Джордж никак не мог наиграться на уроках, – вспоминал Гетти. – Но я все твердил ему про Хэнка Уильямса, а он хотел быть Четом Аткинсом”.

Он предпочитал учиться методом, который уже освоил: слушать одну и ту же пластинку по многу раз, повторять то, что расслышал, ошибаясь и пробуя снова и снова – сосредоточенно и терпеливо, чего никогда нельзя было сказать о его школьных уроках. Луиза иногда не засыпала до поздней ночи, слушая, как он занимается, стараясь не отвлекать, но мысленно подбадривая, пока его пальцы нащупывали на инкрустированных ладах “президента” правильную ноту – и вот, наконец, она звучала.