Джордж так и не смог до конца избавиться от воспоминаний о школе при Ливерпульском институте. В 1967 году, на пике своего увлечения хиппи-философией и медитацией, он сказал журналисту, что, если у него когда-нибудь будут дети, он никогда не отправит их в подобную обитель бессмысленных правил и традиций, а наймет им “частных учителей из числа гуру”.

Теперь, когда у него наконец появился сын, которому нужно было дать образование, вариант с гуру мог показаться неотразимо привлекательным – с учетом того, скольких выдающихся святых мужей он числил в друзьях, и того багажа мудрости, который они уже успели ему передать. С другой стороны, в районе Хенли имелось несколько превосходных частных школ, а Дхани – в отличие от собственного отца в том же возрасте – уже в детском саду проявил тягу к книжным знаниям.

Поэтому Джордж не возражал, чтобы мальчик облачился в такие же школьные кепки и блейзеры, какие он сам ненавидел во времена “Инни”, но при этом сам оставался начеку, высматривая в сыне любые признаки зажатости и угнетенности, которые когда-то испытывал сам. “Сегодня можешь в школу не ходить!” – Дхани вспоминает, что эти слова отец в течение учебного года произносил чуть ли не каждое утро – а затем предлагал какую-нибудь безумно соблазнительную альтернативу: “Может, махнем на яхте в Южные моря и исчезнем навсегда?”

После недолгого пребывания в школе Монтессори с акцентом на свободное самовыражение Дхани зачислили во вполне традиционный Shiplake College в Хенли, где он с самого начала заблистал, особенно в естественно-научных и технических дисциплинах, которые для Джорджа всегда оставались непостижимыми.

Меньше всего Дхани был похож на того мальчика из Ливерпульского института 1950-х, в семестровых табелях успеваемости которого неизменно содержался упрек, что он “не принимает абсолютно никакого участия в школьных мероприятиях”. Дхани увлекали все виды спорта, особенно гребные гонки. Он даже присоединился к школьный программе под эгидой Объединенного кадетского корпуса, готовившего учеников к возможной военной карьере, и шокировал отца, бывшего хиппи, раз в неделю облачаясь в серо-голубую форму Королевских военно-воздушных сил.

Тем не менее Джордж при поддержке Оливии не дал хода собственным предрассудкам с той же решительностью, как если бы Дхани годами штудировал древние тексты под руководством монахов в шафрановых одеяниях. В конце концов его сын рос нормальным мальчиком, пусть и из привилегированной среды, а не испорченным, заброшенным и психологически искалеченным отпрыском рок-звезды.

Когда он вырос и стал почти точной копией молодого Джорджа, на него обратила алчные взоры индустрия звукозаписи, которая уже прибрала к рукам Джулиана Леннона, старшего сына Джона, и еле могла дождаться, когда же подрастет младший, Шон.

В случае с Дхани все необходимые ингредиенты, казалось, были налицо. Ринго подарил ему первую ударную установку, когда мальчику было шесть; три года спустя Джордж начал учить его игре на гитаре, показав, как играется “Words of Love” Бадди Холли с ее журчащими риффами-арпеджио, которые когда-то обеспечили ранний триумф его собственного бесценного Höfner President.

Дхани нравилось проводить время в студии Фрайар-Парка, наблюдая, как отец, как он говорил, “тыкает в кнопки”; иногда удавалось даже пару раз тыкнуть самому. Но разнообразно круглящиеся формы из отцовской коллекции гитар привлекали его меньше, чем такие же обтекаемые очертания автомобилей, которые он видел вблизи благодаря их с Джорджем привилегированному доступу за кулисы Гран-при.

Это было почти точное зеркальное отражение того случая, когда отец Джорджа подарил ему набор отверток в надежде, что это послужит первым шагом на пути к открытию совместно с двумя старшими братьями автомастерской – дело куда как более разумное, чем гитара. Но, как и Гарольд в то время, Джордж никогда не пытался навязать Дхани свою волю.

Позитивной стороной той упертости, из-за которой Джордж так долго не забывал обиду – например, на свою старую школу, не говоря уже о старом однокашнике Поле Маккартни, – была долговечность его хобби. Он совершенно не страдал от характерной для многих рок-звезд неспособности сконцентрироваться хоть на чем-то надолго: если что-то захватывало его интерес, это было на всю жизнь.

Самый очевидный пример представляли собой сады Фрайар-Парка, работу в которых он уже привык воспринимать как призвание, намного более сильное, чем музыка. Однажды он сказал Оливии, что хотел бы, чтобы его запомнили как садовника, который заодно написал пару-тройку хитов. Дхани, единственный человек в мире, кому дозволялось его поддразнивать, прозвал его Способным Джорджем – в честь садового архитектора XVIII века Способного Брауна (Lancelot “Capability” Brown), который описывал потенциал любого ландшафта, поступившего ему в работу, как его “способности” (capabilities).

Несмотря на множество гораздо более именитых гуру, которым Джордж почтительно внимал в разные годы, он сохранил верность движению Трансцендентальной медитации Махариши Махеша Йоги, которая в 1967 году стала отправной точкой его духовного пути – не усматривая никакого противоречия в том, что когда-то помог Джону выставить Махариши на посмешище в песне “Sexy Sadie”.

Вопреки предсказаниям, что движение Трансцендентальной медитации (ТМ) канет в безвестность после того, как от него отвернулись битлы, этого не случилось: последователи Махариши приобрели бывшую загородную резиденцию семьи Ротшильдов в Бакингемшире – викторианский особняк Ментмор-Хаус, столь же экстравагантный в своих финтифлюшках, имитирующих стиль Елизаветы Тюдор или Якова Стюарта, сколь и Фрайар-Парк с его готическими излишествами.

Теперь здесь обучали так называемым “йогическим полетам” – как сообщалось, для этого к стенам классов были прибиты матрасы, чтобы смягчить возможные столкновения левитирующих учеников с канделябрами и карнизами, – хотя на деле “полеты” заключались в том, чтобы сесть в позу лотоса и энергично подпрыгивать.

У движения Трансцендентальная медитация появилось также и политическое крыло – Партия естественного закона (Natural Law Party), ставившая цель применить свою философию в международном государственном управлении и активно действовавшая в семидесяти трех странах. На всеобщих выборах в Британии в апреле 1992 года партия выставила 310 кандидатов в парламент и предложила Джорджу баллотироваться от одного из избирательных округов.

Как и можно было ожидать, он отказался, но зато стал хедлайнером благотворительного концерта в поддержку партии в Королевском Альберт-холле вместе с друзьями, среди которых были Ринго со своим сыном-барабанщиком Заком, Джо Браун, двое участников Beach Boys и североирландский гитарист Гэри Мур, который к тому времени уже успел сыграть на одном из треков Vol. 3 в качестве дополнительного “брата” Уилбери. Это было первое полноценное шоу Джорджа в Лондоне со времен битловского концерта на крыше Apple в 1969 году, его первый сольный концерт в столице – и последний где бы то ни было.

Вскоре после этого он заявил о своей поддержке Партии естественного закона и, косвенно, ТМ: “В последние пару сотен лет у нас были все эти партии, которые ничего не сделали, потому что сами не знают, кто они такие. Нам нужна партия людей, сосредоточенных на сознании, потому что с него-то все и начинается… людей, которые могут стать выше всей этой грызни”.

Это неслыханное из уст Тихого битла политическое высказывание не возымело практически никакого эффекта. На выборах, состоявшихся спустя три дня, не прошел в парламент ни один представитель Партии естественного закона: все ее кандидаты получили так мало голосов, что не смогли вернуть избирательный залог, и к власти в очередной – уже в четвертый – раз подряд пришли консерваторы.

Его последнее выступление на сцене состоялось в октябре того же года в Madison Square Garden – на той самой площадке, где он достиг своей вершины как музыкант и филантроп, в концертах для Бангладеш. В честь тридцатилетия карьеры Боба Дилана в шоу-бизнесе Джордж выступил в Нью-Йорке вместе с целым созвездием знаменитых артистов, исполнявших кавер-версии песен Дилана, часто в новых смелых аранжировках, как у Стиви Уандера, Лу Рида и Трейси Чепмен. Одна из двух песен, которые выбрал Джордж, выражала общее чувство признательности к его непредсказуемому, часто желчному, но все еще верному другу: “If Not for You”.

Он по-прежнему был одержим укулеле и так же, как и раньше, обожал своего тезку по имени – суперзвезду невеселых сороковых, исполнявшего рискованные песенки о парочках, проживающих медовый месяц, и мойщиках окон, подглядывающих за жильцами, – полная противоположность всему, что как-то ассоциируется с рок-музыкой.

В Британии существовало – и существует до сих пор – Общество почитателей Джорджа Формби, которое устраивает регулярные слеты, где участники соревнуются, имитируя сюсюкающий ланкаширский акцент Формби, его зубастую улыбку до ушей и фирменную манеру игры “ножницами”. Джордж вступил в общество в начале девяностых, стал завсегдатаем слетов (хотя всегда отказывался посещать подобные мероприятия, организованные битловскими фан-клубами) и охотно участвовал в конкурсах двойников, причем частенько оказывалось, что до других ему далеко.

“Однажды я видел, как он в развлекательном центре Winter Gardens в Блэкпуле состязался с каким-то девятилетним пареньком, – вспоминает Мэл Джефферсон, товарищ-музыкант из Ливерпуля и энтузиаст укулеле. – Парень просто порвал его на глазах у Оливии и Дхани”.

Президенту общества Джону Крофту удалось приобрести украшенное позолотой и гравировкой банджолеле Ludwig, некогда принадлежавшее Формби, и он, потратив несколько лет на реставрацию, вернул инструмент в исходное безупречное состояние. У исполнителей на укулеле, как и у гитаристов, нет более ценного жеста признания, как подарить коллеге по увлечению один из своих любимых инструментов; так банджолеле Формби стало жемчужиной огромной коллекции Джорджа. “Он радовался, как ребенок, получивший подарок на Рождество”, – вспоминает Крофт.

Моногамия не могла быть легким делом для того, кто считал себя чуть ли не новым воплощением Кришны, имеющим полное право выбирать среди женщин, которые всю жизнь висли у него на шее. На территории обширных домашних владений его преданность Оливии была безраздельной, но в течение долгих лет, когда он куда-либо уезжал один, вступало в силу старое битловское правило: “секс в дороге не считается”.

В Нью-Йорке он инкогнито посещал клубы вроде Max’s Kansas City, всегда имея в кармане три рубина из своих индийских запасов. Перед любой женщиной, на которую он положил глаз, он ставил рубин – на барную стойку перед ней или на ее столик, – словно делал ставку на рулетке (с той разницей, что в данном случае его ставка неизменно выигрывала).

В последние годы у подобных похождений появился неожиданный музыкальный оттенок. Некая секс-работница из Лос-Анджелеса, известная только под именем Тиффани, утверждала, что, когда она явилась на встречу с Джорджем, он играл на укулеле и пел какую-то песню Джорджа Формби. Затем она оказала ему сексуальную услугу, во время чего, насколько она помнит, “он практически ни слова не сказал… продолжал бренчать на этой чертовой укулеле”.

Свидание завершилось, как выразилась Тиффани, также используя терминологию укулеле, “грандиозным ударом по струнам”, после чего последовала невинная двусмысленность, не уступающая любой из рассчитанных двусмысленностей Формби: “А потом, не потеряв ни одной капли, он начал следующую песню”[51].

“Он действительно любил женщин, – признавалась Оливия много лет спустя. – Они охотились за ним, и… он был очень чувственным человеком. За годы нашего брака было немало флирта, [и] по дороге случались некоторые неровности”.

Одна приятельница пары вспоминает, что Оливия знала имя каждой такой “неровности” и твердо решила смотреть в таких случаях в другую сторону, руководствуясь принципом “всему суждено пройти”. Вот почему, когда один британский таблоид заявил, что у Джорджа был роман с Мадонной, она точно знала, что ничего подобного не было.

И в конце концов, благодаря “терпению и времени”, цитируя его последний хитовый сингл, этот потайной люк его брака наконец окончательно захлопнулся. “Он хотел нормальной жизни, – говорила Оливия, – и именно это я ему дала”.

Джорджу потребовалось немало времени, чтобы осознать, что Денис О’Брайен годами использовал его в качестве безлимитной кредитной карты – и еще больше времени, чтобы наконец заставить себя действовать.

Его предыдущий менеджер, Аллен Клейн, был настолько очевидным жуликом, что Джордж всегда был до некоторой степени “предупрежден и вооружен”. О’Брайен же, напротив, представлялся таким обходительным, так убедительно играл роль защитника, неутомимо ограждающего своего единственного ценного клиента от поползновений ненавистного Налоговика! Будучи в обычной жизни самым недоверчивым из смертных, Джордж абсолютно доверился этому ученому лысому черепу, этим блестящим очкам, этой застывшей улыбке чревовещателя.

Даже в 1993 году, когда истек срок их делового партнерства, никакого выяснения отношений с О’Брайеном не последовало. Угнетаемый воспоминаниями о бесчисленных непостижимых документах, связанных с роспуском Beatles, Джордж на этот раз настоял на том, чтобы ему дали на подпись всего один лист бумаги.

Лишь в этот момент он наконец прислушался к отчаянным призывам, исходившим по отдельности от Стива Эббота и Джона Рейсса – двух добросовестных штатных бухгалтеров О’Брайена, – обратился за независимой финансовой консультацией и открыл для себя ужасающую глубину финансовой дыры, в которую столкнул его О’Брайен.

Его стадия отрицания завершилась написанием песни под названием “Lying O’Brien”, которую он прежде всего сыграл и спел своему другу Эрику Айдлу, недавно ставшему жертвой другой махинации О’Брайена (с фильмом “Монахини в бегах”). “Каждый раз, когда я кого-то впускаю [в свою жизнь], они меня обламывают”, – пел Джордж, и это было вряд ли справедливо в отношении Оливии или Дхани.

В 1994 году HandMade Films была продана канадской теле– и кинокорпорации Paragon Entertainment за скромные 8,5 миллиона долларов – довольно унизительный финал для компании, которая вдохнула новую жизнь в британскую киноиндустрию. Доля, причитающаяся Джорджу, не слишком помогла сократить банковские кредиты за несколько прошлых постановок, обязательства по которым О’Брайен втайне повесил на него одного.

Одним из немногих за пределами ближнего круга, кому он раскрыл свое неприятное положение, был Мэл Джефферсон, с которым они увиделись на слете Общества Джорджа Формби. “После того как он сыграл, я предложил купить у него укулеле, и, к моему изумлению, он согласился. «Но я заплатил за него две тысячи, – сказал он. – И сейчас мне нужна каждая копейка; с меня с этим HandMade только что последнюю рубашку сняли». Я выписал ему чек на 2001 фунт, чисто смеха ради, но он сказал: «Большое спасибо» – и сунул чек в карман”.

В Британию середины девяностых вернулись шестидесятые – если не их дух, то хотя бы стиль: модные молодые люди снова щеголяли в пиджаках с пуговицами до горла, рубашках с огуречным узором и ботинках с эластичными вставками, а их девушки носили короткие стрижки под Мэри Куант, мини-юбки и лакированный винил; британский флаг вернулся в качестве иконы поп-арта на пластиковые пакеты, “свингующий Лондон” 1960-х, упростившись и усреднившись, возродился под девизом Cool Britannia – и практически любая деталь всего этого так или иначе отсылала к битлам.

Замечания Джорджа о музыке, которую он слышал по радио, и об артистах, которых видел в Top Of The Pops, оставались столь же язвительными, как и прежде, – но теперь эти артисты очень часто подражали ему или стилизовали под него, поскольку наступила краткая пора так называемого брит-попа: группы с названиями, ни в одном из которых не было определенного артикля – Blur, Suede Pulp и другие – отвергли электронную мишуру восьмидесятых в пользу старых добрых гитар и барабанов и – как и Beatles в свое время – пели со своим родным местным акцентом, а не подражая американскому, словно со жвачкой во рту.

Однако пиетет обернулся хамством, стоило ему отозваться о перегруженном гитарном саунде Oasis как о “не слишком интересном” и посоветовать группе избавиться от певца Лиама Галлахера, которого он назвал “шутом”. Галлахер парировал с ленноновской несдержанностью, обозвав Джорджа “гребаным соском”… “Если на то пошло, битлы – это Джон и Ринго… Разве не жаль? [цитируя песню Джорджа] Действительно будет жаль, когда я встречу Джорджа Харрисона – встану ему на голову и сыграю в гольф”.

К тому времени Пол преодолел их общее отрицание битловского прошлого и начал исполнять на сцене некоторые из их с Джоном песен, что спровоцировало очередную едкую реплику Джорджа. “Он решил, что он и есть Beatles. Меня такое не интересует. Для меня это прошлое… «Будь здесь и сейчас» – вот мой девиз”.

После распада группы их бывший роуди и по-прежнему надежный друг Нил Аспиналл управлял крошечными остатками организации Apple, и его главной – и, казалось, нескончаемой – задачей была компиляция документального фильма из огромного объема архивных записей. Фильм должен был называться The Long And Winding Road.

На волне возродившейся битломании девяностых проект разросся: теперь он должен был состоять из документального фильма, трех двойных альбомов редкостей и неизданных дублей, собранных их непревзойденным продюсером Джорджем Мартином, и книги, написанной от лица битлов.

Еще несколько лет назад Джордж, вероятно, не захотел бы принимать участия ни в чем подобном. Но теперь, когда ему из-за Дениса О’Брайена грозило самое настоящее банкротство, проект стал для него спасательным кругом. Единственное, против чего он возражал, – чтобы проект был назван именем песни, которая целиком и полностью ассоциировалась с Полом, поэтому было подобрано абсолютно нейтральное и непредвзятое название: The Beatles Anthology.

Он даже согласился с идеей, что в качестве бонуса они с Полом и Ринго запишут для сборных альбомов новую музыку, пусть даже это будет выглядеть как воссоединение, которого он избегал столько лет, – и притом жульническое, поскольку представит лишь троих битлов.

Имелся, конечно, еще кое-кто, чье согласие на Anthology было столь же необходимо (и перспективы получения которого были еще более туманными). Все эти годы после смерти Джона Йоко поддерживала дипломатические отношения со своими коллегами-директорами Apple – “родственниками со стороны мужа”, как она их называла, – но многие старые обиды с обеих сторон еще продолжали тлеть под официальными улыбками на камеру.

Поскольку в данный момент самые хорошие отношения с Йоко были у Пола, ему и поручили испросить ее благословения на проект, однако он получил гораздо больше: Йоко отдала ему кассету с четырьмя “демками” Джона, которые тот записал во времена, когда якобы “вышел из игры”, но на самом деле никогда не переставал следить за своим прежним партнером по сочинению песен и соперничать с ним.

Остальным троим было позволено наложить собственный аккомпанемент на эти домашние записи, причем без присутствия Йоко и без какого-либо творческого вклада с ее стороны. Итак, именно женщине, которую все обвиняли в распаде Beatles, суждено было снова воссоединить их – пусть лишь в музыке, а не во плоти.

Песней, которую они решили доработать первой и выпустить в качестве сингла к выходу Anthology, стала “Free As a Bird”, задумчивая баллада, которую Джон записал в 1977 году далеким, отрешенным голосом, в котором его едва можно узнать. Песня была настолько короткой, что Полу и Джорджу пришлось расширить ее, по очереди спев дополнительный бридж, – формат, который битлы прежде никогда не использовали и который не оставлял места для их несравненного трехголосия.

Песню записали в марте 1994 года, но – к некоторой досаде Джорджа – не во Фрайар-Парке, а в студии, которую Пол построил у себя на бывшей мельнице в Сассексе. Сначала планировалось, что сопродюсером будет Джордж Мартин, как это было на стольких классических сессиях прежних времен. Но у Мартина, который десятилетиями имел дело с сокрушительно громкой рок-музыкой, к этому времени начались проблемы со слухом, так что он с сожалением отказался от работы, однако продолжал курировать альбомы, составленные из архивных материалов. Тогда Джордж предложил в качестве продюсера своего товарища по Traveling Wilburys Джеффа Линна, дав понять, что если Линна не позовут, то сам он тоже пас.

В результате атмосфера на сессии была достаточно дружеской. Пол не пытался давать указания по поводу слайд-гитарного мотива Джорджа (очень близкого к тому спорному риффу из “My Sweet Lord”), а Джордж не возражал против того, что бридж Пола был на три строки длиннее, чем у него.

Он даже позволил себе немного скрытой ностальгии: в конце песни вдруг на краткую минуту прорывалось его банджолеле, а затем Джон, имитируя голос Джорджа Формби, произносил коронную фразу последнего (в его случае о погоде): “Вроде снова ничего так”.

Именно так и было.

В январе 1995 года, после неоднократных задержек, в окружном суде Лос-Анджелеса начались слушания по иску Джорджа к Денису О’Брайену. Документ на восемнадцати страницах обвинял О’Брайена в “недобросовестном поведении”, которое выразилось в том, что он “притворяясь, будто служит интересам своего клиента-музыканта, злоупотребил своим положением и доверием клиента для тайного извлечения прибыли и финансирования собственного роскошного образа жизни в различных странах, одновременно подвергнув доверяющего ему клиента огромным рискам и причинив ему огромные убытки”.

В иске утверждалось, что О’Брайен подверг финансы и бизнес-активы Джорджа “радикальной реорганизации”, превратив их в “сложную и запутанную структуру, включающую множество офшорных компаний и схожих образований, причем все они находились под его прямым или косвенным контролем”. Кроме того, он обвинялся в “неадекватном и некомпетентном менеджменте” в период их совместного владения HandMade Films. Чтобы компания могла продолжать работу, было необходимо, по его словам, брать в долг у банков “огромные суммы денег”; при этом он обманул Джорджа, сделав его единственным подписантом гарантий по кредиту, и в результате забирал половину прибыли компании, не участвуя ни в одном из ее рисков.

О’Брайен, который к тому времени вернулся в Америку без единого пятна на репутации и возобновил свою прежнюю карьеру в банковском бизнесе, отрицал любые правонарушения. Предстоял чрезвычайно дорогой судебный процесс, расходы по которому Джордж мог потянуть лишь с огромным трудом.

Его тревоги из-за процесса неизбежно притушили хрупкую творческую искру, которая вспыхнула во время работы с Полом и Ринго над “Free As a Bird”. На второй двойной альбом Anthology они поставили отполированную демозапись Джона “Real Love”, сделанную в 1979–1980 годах, но на кассете Йоко не было больше ничего, что казалось бы подходящим для третьего альбома. Тогда Джордж и Пол начали вместе работать над песней под названием “All for Love”, которая могла бы воскресить соавторство, заброшенное после “In Spite of All the Danger” 1958 года, но она так и не была записана.

И все же в один из этих вечеров, когда Пол и Ринго заглянули в студию во Фрайар-Парке, произошло нежданное воскресение группового сознания – по крайней мере, трех его четвертей: они начали джемовать, и он откровенно наслаждался набором их самых старых песен, в том числе “Raunchy”, которую он играл на прослушивании у Джона в клубе Morgue, когда ему было четырнадцать.

The Beatles Anthology должна была выходить поэтапно начиная с ноября 1995 года, спустя четверть века после распада группы, который мир так и не смог принять до конца. Новость вызвала фурор в медиа, подобного которому не было со времен медийных событий, бушевавших вокруг штаб-квартиры Apple на Сэвил-Роу, 3 в 1969–1970 годах. Дерека Тейлора, старого союзника Джорджа, вернули на должность пресс-секретаря, и это означало, что не все внимание достанется лишь Полу и памяти Джона.

Однако 20 ноября сенсацию перехватило Би-би-си, на котором вышло интервью с принцессой Дианой, рассказавшей, что у ее супруга, наследника престола, была любовница практически с того момента, как они сыграли свою якобы “свадьбу из волшебной сказки”. Поистине настали иные времена, если битлов могут вытеснить с первых полос королевские особы!

Джордж, с самого начала демонстрируя пренебрежение ко всему этому проекту, говорил (и эти слова потом будут преследовать его товарищей): “Надеюсь, кто-нибудь проделает то же самое и со всеми моими мусорными демками, когда я умру, и сделает из них хитовые песни”. По правде, “Free As a Bird” вряд ли оправдала надежды, возложенные на нее изначально; эфемерный вокал Джона казался не более чем тенью на виниле, хотя была глубокая пронзительность в том, как Пол и Джордж пели “Whatever happened to / The love that we once knew?” каждый из своей отдельной изолированной вокальной кабины. Так или иначе, песня достигла второго места в Британии, стала мировым хитом и получила премию “Грэмми” в номинации “лучшее поп-исполнение дуэтом или группой”.

Первый из двойных альбомов “Антологии”, вышедший одновременно с телевизионным документальным фильмом и книгой большого (точнее, огромного) формата, был продан тиражом в 450 тысяч экземпляров в первый же день – больше, чем любой предыдущий альбом битлов или любой другой альбом вообще.

Anthology 2 был выпущен в начале 1996 года и включал джоновскую “Real Love”; занял четвертое место в Великобритании и одиннадцатое в США и получил золотой статус. Anthology 3, несмотря на то что на ней не было ни одного трека Джона с добавлениями трех его товарищей, стал трижды платиновым.

Роялти, которые теперь шли напрямую Джорджу, а не в офшорный архипелаг Дениса О’Брайена, вернули ему финансовую стабильность. Точный размер этих сумм никогда не раскрывался, но даже Пит Бест, барабанщик, которого битлы уволили на пороге своего прорыва и который присутствовал лишь на нескольких треках Anthology, получил миллионы.

В пространных цитатах на протяжении всей книги Anthology Джордж звучал сердечно и зачастую трогательно, когда рассказывал о семье и ранних приключениях битлов в Гамбурге и клубе Cavern. В фильме же он, напротив, взял ворчливую ноту, следующим образом отозвавшись о награждении их орденами Британской империи в 1965 году: “После всего того, что мы сделали для Великобритании, – продали им весь этот вельвет[52] и раскачали страну, – они выдали нам эту чертову старую кожаную медаль на деревянной [так] веревочке”.

К девяностым годам он сделал значительно больше. По приблизительным подсчетам, “Фонд Джорджа Харрисона для UNICEF” собрал около 45 миллионов долларов для помощи Бангладеш и на другие гуманитарные цели. Это была благотворительность намного большего размаха, чем у двух его товарищей-битлов (оба они впоследствии получат рыцарские звания), и, казалось бы, она настоятельно требовала признания, подкрепленного новыми королевскими наградами, – раз уж его в свое время сделали членом ордена Британской империи лишь за то, что он тряс волосами и выдавал “О-о-о!”.

Но этого так и не случилось, даже посмертно.

В январе 1996 года суд в Лос-Анджелесе удовлетворил иск Джорджа к Денису О’Брайену, присудив истцу 11 миллионов долларов в качестве компенсации убытков. Несмотря на то, что Джорджа представлял смертоносный Берт Филдс, это была лишь половина того, что он требовал, и эта сумма не покрывала даже банковский кредит на производство фильма “Холодный собачий суп” (Cold Dog Soup, 1990) – одного из провалов HandMade, за который он нес личную финансовую ответственность.

О’Брайен немедленно подал апелляцию, оспаривая как сам вердикт, так и юрисдикцию суда – по его мнению, дело должно было рассматриваться в Великобритании, а не в США. О выплате компенсации не могло быть и речи до решения апелляционного суда Калифорнии, а это могло занять месяцы или даже годы.

Терри Гиллиам из Monty Python, в то время снова искавший спасителя – на этот раз для финансирования фильма “Бандиты во времени – 2”, – случайно встретил Джорджа примерно в это время и заметил, что судебный процесс “состарил его лет на десять”.

К счастью, у него была Beatles Anthology, способная сделать куда больше, чем просто покрыть долги перед банками. В том году он смог объявить о пожертвовании суммы с семью нулями фонду Оливии Romanian Angels для поддержки его деятельности в пользу забытых сирот Румынии.

При этом он, смешивая, как обычно, мишуру со святостью, позволил себе заплатить 540 тысяч фунтов за один из всего двадцати дорожных автомобилей, выпущенных гоночной компанией McLaren, – кастомного фиолетового цвета уникального оттенка, с черными матовыми колесными дисками и максимальной скоростью 230 миль в час. Главный дизайнер McLaren Гордон Мюррей позволил ему курировать каждую стадию создания автомобиля, включая нанесение четырнадцати различных религиозных символов и цитат на разные части кузова.

К тому времени Дхани учился в американском Брауновском университете в штате Род-Айленд, готовился получить степень бакалавра по физике и промышленному дизайну и по-прежнему сходил с ума от гоночных автомобилей. Благодаря дружбе отца с Мюрреем и другими руководителями McLaren, ему предстояло сразу после окончания учебы поступить на работу в аэродинамический отдел компании.

Пятилетний контракт Джорджа с Warner закончился, но в его пятьдесят три года перед ним все еще расстилалась более чем перспективная карьера записывающегося артиста. Однако он не спешил делать еще один альбом и говорил Оливии, что единственная оставшаяся у него амбиция – не иметь больше амбиций.

В эти месяцы, до того, как на него одна за другой начали обрушиваться беды, главное место в его мыслях занимала Индия. В начале 1997 года они с Оливией и его друг Шьямасундар Дас отправились в город Вриндаван в штате Уттар-Прадеш, где, как говорят, вырос Кришна, и посетили многочисленные храмы и святилища, посвященные Кришне и Радхе.

Он также спродюсировал новый альбом для своего приемного отца Рави Шанкара, на котором не было ни единого звука ситара. Альбом Chants of India представлял собой собрание ведических и других священных молитв, положенных на музыку и посвященных темам мира и гармонии между всеми живыми существами. Шанкар считал его высшим достижением своей шестидесятилетней карьеры.

Джордж с энтузиазмом взялся за продвижение Chants of India, и в мае записал для американского кабельного канала VH1 специальную телепередачу с Шанкаром под названием George and Ravi, Yin and Yang. Его борода теперь была тронута сединой и растрепана, словно он пришел в студию прямо из сада, и он размышлял о темах альбома – смертности и вечности – с проницательностью, которая казалась едва ли не пророческой. “Боб Дилан сказал: «Тот, кто не занят рождением, занят умиранием». Никто не пытается выяснить, в чем причина смерти, что происходит, когда мы умираем, а для меня это единственное, что имеет какое-то значение”.

Интервьюер Джон Фьюгелсанг осмелился предложить ему акустическую гитару, и, хотя Джордж пришел не за этим, он взял ее и начал наигрывать и напевать “All Things Must Pass”. Эти слова, сохраненные YouTube навсегда, звучат уже не как абстрактная сентенция о бренности земной жизни, а как жуткое пророчество о нем самом.