Вмарте 1986-го телезрители по обе стороны Атлантики стали свидетелями сюрреалистической сцены. Джордж Харрисон, все еще входивший в число самых известных поп-звезд мужского пола на планете, выступал сопровождающим самой известной женской поп-звезды – и явно чувствовал себя ужасно неловко.

Мадонна Луиза Чикконе обходилась одним своим первым именем, и на этом любой намек на благочестие заканчивался. Танцовщица и хореограф в не меньшей степени, чем певица, она привнесла на рок-сцену откровенную новую сексуальность, за которой скрывался независимый и расчетливый интеллект, одинаково притягательный для женщин и мужчин.

Окрашенные в платиновый блонд волосы, губы, перерисованные в форму алого лука Купидона, образ уличной Мэрилин Монро – смысл был не в том, чтобы возбуждать вожделение мужчин, а в демонстрации феминистской свободы выбора.

В тот момент она только что вышла замуж за восходящую голливудскую звезду и хулигана Шона Пенна, в результате чего появилась эффектная пара, сравнимая с Элизабет Тейлор и Ричардом Бертоном в шестидесятые годы или Дэвидом и Викторией Бекхэм в следующем столетии.

Со времен Beatles и их фильма A Hard Day’s Night естественным следующим шагом для любого кассового поп-исполнителя считались съемки в кино. Мадонна уже сыграла в получившей признание критиков картине “Отчаянно ищу Сьюзен” (Desperately Seeking Susan), исполнив на экране вариацию самой себя, и теперь хотела расширить актерский диапазон, а заодно сняться в паре со своим новым супругом. К огромному изумлению и зависти киноиндустрии, они остановили выбор на HandMade.

Компания никогда не работала со звездами такого уровня, но Денис О’Брайен усмотрел тут возможность перехода от странноватых маленьких британских фильмов к Голливуду. Обеспечить этот переход должна была картина “Шанхайский сюрприз” (Shanghai Surprise) – эксцентрическая комедия, действие которой разворачивается в тридцатые годы в китайском портовом городе с традиционной репутацией гнезда порока. Со своей обычной, иногда похожей на чудо ловкостью О’Брайен раздобыл 17 миллионов, чтобы профинансировать фильм – самый большой бюджет HandMade за всю историю компании.

Решающим фактором, который привлек двух звезд, была окружавшая Джорджа (и тяготившая его самого) магия бывшего битла; в результате он стал исполнительным продюсером “Шанхайского сюрприза”, а кроме того, сочинил и записал пять песен для саундтрека и сам снялся в камео в роли певца в ночном клубе.

Китайское правительство не разрешило снимать непосредственно в Шанхае из-за слишком откровенных сценических шоу Мадонны (хотя в фильме она играла сестру милосердия христианской миссии и была прилично одета на протяжении всего действия), так что съемки пришлось перенести в Гонконг, который тогда доживал свои последние дни в статусе британской колонии.

На съемочной площадке немедленно воцарился хаос. Каждую натурную локацию осаждали папарацци, и британские, как водится, были худшими из всех. Режиссер Джим Годдард с первого же дня утратил контроль над двумя главными актерами и так и не смог его вернуть. Шон Пенн постоянно дрался с фотографами, а один раз даже приказал своему телохранителю окатить их из пожарного шланга. Британская съемочная группа настолько возненавидела мужа и жену, что наградила их прозвищем “Токсичные Пенны”[50].

В конце концов Денис О’Брайен надавил, чтобы Джордж летел в Гонконг и там использовал свою битловскую магию, чтобы восстановить мир на съемочной площадке. Он злился, что О’Брайен так его эксплуатирует, – не догадываясь о подлинных масштабах этой эксплуатации.

Когда съемочная группа вернулась в Лондон для съемки интерьерных сцен на Shepperton Studios, Джордж созвал пресс-конференцию, чтобы попытаться остановить бесконечный поток негативных репортажей в британских газетах. К несчастью, это сразу возымело обратный эффект: верная своему мэрилиновскому образу, Мадонна явилась на мероприятие с часовым опозданием, а Пенн и вовсе не пришел.

Джордж на протяжении всей пресс-конференции выглядел воплощением дискомфорта и довольно демонстративно жевал жвачку в знак презрения к собравшимся писакам. По его словам, он ожидал, что пресса создаст “определенный ажиотаж” в Гонконге, но “слишком высоко оценил их умственные способности”.

Он явно чувствовал себя неловко рядом с Мадонной, а та впоследствии жаловалась, что он мешал ей отвечать на вопросы журналистов, а сам при этом справлялся из рук вон плохо. “Он постоянно говорил не то, что нужно, чтобы успокоить людей, – сказала она, – ляпал что попало, а заодно и меня подставлял”. Никогда еще ведущий так остро не нуждался в том, чтобы его самого вели.

“Шанхайский сюрприз”, что неудивительно, потерпел полный провал. Сексуальную химию между Мадонной и Пенном, которую слишком хорошо было слышно из их трейлера в перерывах между дублями, совершенно не удалось перенести на экран. Не было сделано и попытки заманить в кинотеатры огромную армию фанатов Мадонны, выжав песню или две из ее уст в форме купидонова лука, которую она сохранила даже в роли сотрудницы христианской миссии. Даже работа над альбомом-саундтреком, которым занимался Джордж, была заброшена. “Приятная особенность «Шанхайского сюрприза», – комментировала New York Times, – состоит в том, что его можно смотреть [в кинотеатре] почти в полном уединении”.

Для HandMade это не стало финансовой катастрофой, поскольку Денис О’Брайен сумел заранее продать фильм в достаточное число стран, чтобы покрыть бюджет, а значит, его окончательное разоблачение на некоторое время откладывалось.

Но для Джорджа это стало, можно сказать, смертным приговором. Проект подвернулся как раз в тот момент, когда ему удалось бросить курить – привычку к непрерывному курению он завел еще в школьные годы в “Инни”. В ситуации нового, непривычного стресса, связанного с необходимостью сдерживать, а не спускать с цепи суперзвездное эго, привычка снова овладела им, и на этот раз уже навсегда.

Поместье в шестьдесят один акр в самом дальнем юго-восточном углу Мауи оказалось не таким уединенными, как думалось сначала. Через его сад, всего в десяти метрах от дома, построенного Джорджем и Оливией, проходила тропинка, оказавшаяся дорогой, находящейся в общественном пользовании и при этом единственной, что вела к самому популярному на острове месту для рыбалки.

Люди, проходившие по ней в ужасающей близости от дома, неизменно пребывая в прекрасном отпускном настроении, не оставляли камня на камне от идеальной тишины, топтали цветы Джорджа, а иногда даже сворачивали с тропинки, чтобы заглянуть в окно его спальни. Страх стать жертвой очередного Марка Дэвида Чепмена (который, кстати приехал с Гавайев, чтобы убить Джона) усугублялся детской фобией “слишком любопытных соседей”.

Он перегородил привычную для прохожих тропинку металлическим барьером с двумя характерно прямолинейными предупреждениями – “не входить” и “проход запрещен”. Соседи возмутились, и началась юридическая тяжба, которая в конце концов дойдет до суда; он тем временем возобновил поиски идеального убежища.

Его друг Джеки Стюарт, объездивший весь мир, подбросил ему одну идею во время Гран-при Австралии, среди ревущих толп и бензиновой вони, без которых Джордж тоже не мог жить: рассказал ему про остров Гамильтон в архипелаге Уитсандей, расположенном в центре побережья Квинсленда и составляющем часть Большого Барьерного рифа.

Прошло некоторое время, пока они с Оливией смогли добраться до острова, но он моментально пленил их обоих. На его полутора квадратных милях стояло тогда единственное бунгало; остальное могло сойти за готовый тропический сад, если бы не множество водившихся в нем варанов, гигантских зимородков и валлаби (особенно валлаби). Джордж приобрел шесть акров на утесе с видом на океан, где они начали строить еще одно безопасное (как они надеялись) убежище.

В 1987 году он урвал время от HandMade, чтобы сделать свой первый альбом за пять лет с помощью сопродюсера, который представлял собой полную противоположность “Токсичным Пеннам”.

Джефф Линн был таким же универсальным талантом, как и сам Джордж, но с более продолжительным опытом: гитарист, певец, автор песен и продюсер, сначала в составе группы The Move в конце шестидесятых, затем со своим квазиклассическим Electric Light Orchestra (ELO), который часто называли “Beatles семидесятых”. Линн был родом из Бирмингема, где акцент такой же резкий, как в Ливерпуле; впервые “скаузер” и “брамми” создадут столь звездный творческий союз.

Линн вспоминает свой первый визит во Фрайар-Парк и как его напугало все это готическое великолепие и еще больше – перспектива знакомства с одним из величайших своих кумиров. “Оливия встретила меня в дверях и сказала: «Джордж ждет внизу у озера. Он приготовил лодку, чтобы покататься». Он держался очень дружелюбно и, когда я сел, сказал: «Когда поедем, не хватайся за борта. Держаться нужно жопой». Ну и все… Я сразу понял, что это наш человек”.

То же самое почувствовал и Джордж, поскольку Линн, помимо многогранных музыкальных дарований, оказался большим фанатом “Формулы–1”, а кроме того, высказал совершенную готовность обучиться игре на укулеле.

Альбом получил имя Cloud Nine, такое же, как у пластинки Temptations 1969 года, но на этот раз никаких юридических ужасов из-за авторских прав не последовало. Обычную звездную группу поддержки Джорджа, включавшую Ринго и Эрика Клэптона, на этот раз дополнил пианист, который, казалось бы, давным-давно перерос сессионную работу, – это был Элтон Джон; он недавно оправился от болезни, поначалу принятую за рак горла в терминальной стадии, а сейчас находился под огнем злобной гомофобной кампании газеты Sun. Джордж был не единственным, для кого студия во Фрайар-Парке стала оазисом терапевтического спокойствия.

Светлое влияние Джеффа Линна ощущалось во всем, но больше всего в песне “When We Was Fab”, которую они написали вместе с Джорджем и которая, собственно, подшучивала над битловскими годами и их главным проклятием – “в те времена, когда все, что у нас было – это подоходный налог”. В конце даже звучала короткая кода на давно заброшенном ситаре.

Элтон был одновременно воплощением социально ответственной музыки и любимцем королевской семьи, особенно тогдашнего принца Уэльского и хорошо разбирающейся в поп-музыке принцессы Дианы. В рамках продвижения Cloud Nine Элтон уговорил Джорджа выступить вместе с Ринго на гала-концерте в пользу благотворительного Фонда принца (Prince’s Trust), созданного для поддержки неблагополучной молодежи, став хедлайнерами программы, в которой также выступили Эрик Клэптон, Брайан Адамс и Дэйв Эдмундс. “Без них, – напомнил Элтон собравшимся, объявляя экс-битловский дуэт, – не было бы и нас”.

Альбом Cloud Nine был встречен как лучшая работа Джорджа со времен All Things Must Pass и принес ему неожиданный хит: “Got My Mind Set On You”, кавер песни Джеймса Рэя 1962 года, достигла первого места в США и второго в Британии; строка о необходимости “кучи денег на повседневные траты” содержала иронию, которую уловили лишь пара бухгалтеров.

Это будет последний сольный студийный альбом, который он доделает до конца.

Несмотря на монументальный документ о расторжении партнерства, подписанный экс-битлами в 1974 году, между ними оставались многочисленные неразрешенные споры, и встреча на высшем уровне в лондонском отеле Dorchester в 1983-м, на которой Джона представляла Йоко, так их и не разрешила.

Тем не менее враждебные чувства Джорджа к Полу, похоже, несколько стихли, чему, несомненно, способствовал успех HandMade – особенно по сравнению с катастрофическим кинематографическим опытом Пола с картиной “Передай привет Брод-стрит” (Give My Regards to Broad Street) 1984 года. Сразу после выхода Cloud Nine они вместе поужинали и поговорили лучше, чем за много последних лет.

В январе 1988 года, с изрядным опозданием, Beatles были введены в Зал славы рок-н-ролла. Пол отказался присутствовать на церемонии, сославшись на “деловые разногласия”. В присутствии Йоко и двух сыновей Джона, Джулиана и Шона, Джордж на этот раз выбрал абсолютно верный тон, легко пошутив по поводу отсутствия Пола и не смущаясь репликами совершенно пьяного Ринго:

“Мне особо нечего сказать, потому что я ведь Тихий битл. Жаль, что Пола здесь нет, потому что речь была в кармане именно у него. Все мы знаем, почему Джон не может быть здесь, и я уверен, что он пришел бы, и мне трудно стоять здесь и представлять Beatles… то, что от них осталось… Мы все так любили его, и все мы очень любим Пола”.

Во время сессий Cloud Nine они с Джеффом Линном затеяли игру: выбирали музыкантов, с которыми больше всего хотели бы играть в одной группе. Джордж выбрал Боба Дилана; Линн – Роя Орбисона, с которым Beatles гастролировали по Британии в 1963 году, сместив его с верхней строки в афишах, когда разразилась битломания.

Весной 1988-го Джордж был в Лос-Анджелесе по делам, связанным с новым проектом HandMade – комедией “Выписка” (Checking Out). Одним из первых, кого он навестил в свободную минуту, был гитарист, певец и автор песен Том Петти, самый блондинистый персонаж в кантри-роке; он изредка сопровождал Боба Дилана в гастрольных турах со своей группой The Heartbreakers.

Петти был еще одним из тех, кого Харрисон обратил в культ укулеле. “Помню, как Джордж появился у меня дома с двумя укулеле и сказал: «Нам, возможно, понадобится больше». Он открыл багажник своей машины, и тот был просто набит этими укулеле”.

Джорджу требовался би-сайд для его третьего сингла с Cloud Nine, песни “This Is Love”, также написанной вместе с Джеффом Линном. Так вышло, что Линн в этот момент тоже был в Лос-Анджелесе и готовился в своем обычном многозадачном режиме продюсировать альбомы как Тома Петти, так и Роя Орбисона – того самого, что фигурировал в их с Джорджем игре с именами в студии.

Разумеется, у Линна нашлось время, чтобы помочь Джорджу сочинить би-сайд, после чего Орбисон, с которым они как раз ужинали и который вблизи оказался совсем не похож на ту ледяную статую из британского пакетного тура 1963 года, сказал, что хотел бы прийти в студию посмотреть, как они работают. Позже, когда Джордж заехал к Тому Петти за оставленной у него гитарой, Петти тоже решил присоединиться.

Найти студию в такой короткий срок казалось делом невозможным, но тут Джордж вспомнил, что у Боба Дилана есть маленькая студия в гараже его дома в Малибу. Дилан мог не подходить к телефону месяцами, но на этот раз взял трубку с первого гудка, сказал, что они могут воспользоваться студией, а он сделает им барбекю.

На следующий день Джордж с Линном начали работать над песней, у которой уже были приятные аккорды, но еще не было внятной темы, пока Джордж, рассматривая крохотное утилитарное пространство, не обратил внимания на картонную коробку с надписью “Обращаться осторожно” – случайное, но идеальное описание его собственного хрупкого эго.

Лишь тогда он в полной мере осознал, что в гараже также находятся Рой Орбисон и Том Петти, а Боб Дилан снаружи разжигает барбекю, и импульсивно решил, что они тоже должны принять участие.

Когда Джордж принес Мо Остину в Warner Brothers песню “Handle With Care”, которую они написали впятером, первой реакцией Остина было, что это блестяще, второй – что будет преступным расточительством использовать песню в качестве би-сайда, и вместо этого они впятером должны вместе сделать альбом.

Остальные четверо были рады принять участие в том, что казалось забавным побочным развлечением в придачу к их реальным карьерам, но проблема состояла в том, что у Боба Дилана через девять дней начиналось турне и он не знал, когда снова будет свободен. Поэтому Джордж заставил их написать и записать еще девять песен на головокружительной скорости – по одной в день – в домашней студии живущего в Лос-Анджелесе Дэйва Стюарта, половины британского дуэта Eurythmics.

При всем напряжении это почти не было похоже на работу, поскольку все они оказались фанатами Monty Python – непроницаемый на вид Рой Орбисон особенно – и соревновались в цитировании шоу едва ли не больше, чем сочиняли или записывали. И младшие собратья их гитар всегда были под рукой, чтобы поднять настроение; Том Петти вспоминал, что даже после самого долгого дня в студии “укулеле не смолкали до рассвета”.

Они были идеальной супергруппой, но без того стресса, который, как в свое время наблюдал Джордж, едва не уничтожил Эрика Клэптона в Cream. Самым главным для него здесь было то, что в группе царила настоящая демократия: они делили авторские кредиты и вокальные партии поровну, чего никогда не было у Beatles.

Подыскивая фолковое, госпельное, коллективное имя в духе тридцатых годов, они решили назваться The Traveling Wilburys – по фразе Джорджа: если в записи были недочеты, он говорил: “Мы закопаем это (we’ll bury it), когда будем сводить”.

Альбом под вымышленным именем был не просто капризом суперзвезд. Все они были подписаны на разных лейблах, и Джордж не хотел никаких тяжб из-за нарушения контрактных обязательств, сродни тем, что начались после концертов для Бангладеш. Поэтому они продолжили маскарад, прикинувшись членами одной семьи: Джордж стал Нельсоном Уилбери, Орбисон – Лефти Уилбери, Дилан – Лаки Уилбери, Петти – Чарли Т. Уилбери-младшим, а Линн – Отисом Уилбери. Мо Остин оценил эту предосторожность и поддержал шутку, выпустив альбом The Traveling Wilburys Vol. 1 на специальном лейбле Wilbury.

Нельзя было выбрать момента лучше. Поп-аудитория шестидесятых, которой теперь было под сорок и которую уже много лет поочередно бомбил панк и дурачило диско, ощущала себя заброшенной и забытой. Слушатели обоих полов с радостью приняли незамысловатый гитарный саунд Wilburys и небывало свободный и расслабленный вокал Джорджа, который время от времени дополнялся то приглушенным рычанием Дилана, то нотками бархатистой скорби от Орбисона. Люди с достаточно длинной памятью заговорили о “скиффле восьмидесятых”.

Альбом был за полгода продан тиражом в два миллиона экземпляров, заработал тройную “платину”, выиграл “Грэмми” и подтолкнул карьеры Дилана, Орбисона и Петти. Орбисону, увы, оставалось немного времени, чтобы воспользоваться плодами этого, потому что через два месяца после выхода альбома он умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти двух лет. Во втором сингле Wilburys, “End Of The Line”, присутствовал его вокал, но на видео, снятом через некоторое время после записи песни, были только фотография Орбисона и его гитара, стоящая в кресле-качалке.

Прискорбно, что один из Уилбери достиг конца пути так скоро и лишь в пятьдесят с небольшим – и он окажется не последним.

В сентябре 1988 года десятилетие HandMade Films было отмечено роскошным ужином в шатре на территории киностудии Shepperton, на который были приглашены все важные персоны британской киноиндустрии.

Это был вечер триумфа для Дениса О’Брайена – до такой степени, что среди 120 гостей присутствовали великодушно принявшие приглашение члены команды Monty Python, которые девять лет назад уклонились от его менеджмента, и даже Стив Эббот, тогдашний штатный бухгалтер HandMade, успешно спасший их из когтей О’Брайена.

В числе застольных речей был и спич Майкла Пейлина, который шутливо воздал должное нечаянному основателю компании, лорду Дэлфонту из EMI, свернувшему проект “Жития Брайана” из-за “кощунственного” сценария, и ее “нежданному спасителю, явившемуся в образе Джорджа Харрисона”.

Беззаботный Пейлин даже упомянул о том, что “пайтоны” отказались от услуг О’Брайена после того, как Стив Эббот забил тревогу по поводу предполагаемого распределения их денег между “великим множеством островов [предположительно офшоров], чьих названий я не слышал с тех времен, когда еще собирал марки”.

В тот вечер в отношениях Джорджа с О’Брайеном появились первые трещины, и они не имели никакого отношения к легким шпилькам Пейлина. Уже раньше у них начался разлад из-за его участия в Traveling Wilburys: успех группы был еще впереди, а пока что О’Брайен, неспособный оценить ее значение, считал Wilburys ненужным отвлечением от дел HandMade.

Кроме того, 85 000 фунтов, которые О’Брайен потратил на вечеринку, казались абсурдным мотовством, словно вдруг дохнуло Apple Corps в ее самые расточительные периоды. Собственная краткая речь Джорджа началась словами: “Спасибо, что пришли, а теперь все проваливайте”, что блестящая публика приняла за эксцентричный ливерпульский юмор и ответила почтительным смехом.

Даже тот факт, что из Америки специально прилетел Карл Перкинс, чтобы сыграть на вечеринке после ужина, не смог умиротворить Джорджа, потому что выяснилось, что О’Брайен без его ведома организовал съемку предположительно частного мероприятия телекомпанией Granada Television.

“Помню, с каким бешенством он налетел на Дениса, – говорит Стив Эббот, – и кричал: «Давай, покажи это по телевизору, ублюдок»”. “Джордж был очень недоволен в тот вечер”, – подтверждает Майкл Пейлин. Тем не менее он по-прежнему не догадывался, что именно скрывают от него большие очки и рот куклы-чревовещателя.

Во время экономического бума эпохи Тэтчер в середине восьмидесятых банки охотно выдавали в кредит основные суммы, необходимые для финансирования фильмов HandMade, извлекая выгоды из престижа, который давало сотрудничество с бывшим битлом, и оставаясь в уверенности, что на случай возврата в распоряжении Джорджа есть все деньги мира. Но после недавней серии кассовых провалов банкиры начали требовать каких-то осязаемых свидетельств.

Поэтому О’Брайен привлек к работе консультанта Джона Рейсса, который раньше работал финансовым директором в Thorn/EMI; О’Брайен часто имел с ним дело по поводу видеорелизов HandMade. Непосредственной задачей Рейсса стала подготовка балансового отчета Джорджа Харрисона, и для этого нужно было изучить файлы О’Брайена более детально, чем это позволили Стиву Эбботу девять лет назад.

Рейсс ожидал, что составление балансового отчета для Джорджа потребует длительных совещаний с ним самим. Однако они встречались лицом к лицу только дважды, причем оба раза вскоре после начала встречи появлялся О’Брайен и оставался до конца. “Скоро я понял, что Джордж не имеет никакого представления о своих финансах и полностью зависит от Дениса”.

К тому же он загадочным образом почти не демонстрировал внешних признаков того богатства, какого можно было бы ожидать от бывшего битла. Все его повседневные расходы оплачивала компания О’Брайена EuroAtlantic, как когда-то это делали Apple Corps и компания Брайана Эпстайна NEMS. “Иногда, – вспоминает Рейсс, – он приезжал в контору аж из Оксфордшира, чтобы взять 50 фунтов наличными, которые были ему нужны, чтобы заплатить одному из своих садовников”.

Во многих отношениях будучи законченным мошенником, О’Брайен тем не менее не сумел соблюсти первейшее правило из учебника мошенников: по ходу дела уничтожать каждый компрометирующий документ. “Словно нацисты, Денис сохранил каждый клочок бумаги, – говорит Рейсс. – Все улики против него были здесь, в его собственном кабинете”.

Документы показали, что “не существует единого юридического лица, охватывающего всю деятельность Джорджа; все было распределено по сети компаний и партнерств, находившихся в разных юрисдикциях. [Денис] говорил Джорджу, что это ради оптимизации налогов, но в действительности это было сделано для создания непрозрачности”.

После всех этих десятилетий в Beatles и после Beatles стоимость его активов была “ничтожной” по сравнению с активами его собственного менеджера. Помимо Фрайар-Парка у него были только дом на Мауи и недостроенный дом на Большом Барьерном рифе Австралии, причем оба недавно пострадали от ураганов. Тем временем у О’Брайена, помимо яхты и замка на Фишерс-Айленде, теперь имелся дом в Швейцарии и еще один в штате Нью-Йорк, по-видимому приобретенные за счет Джорджа.

Недавний успех его сольного альбома, а затем еще одного с Traveling Wilburys мало изменил ситуацию. Поток роялти был нерегулярным, непостоянным, и его точную цифру невозможно было зафиксировать в документах. А когда роялти поступали, О’Брайен или одна из его многочисленных дочерних компаний вычитали из них до 50 процентов в качестве менеджерской комиссии, причем даже с тех доходов, что относились к той эпохе, когда О’Брайен еще не управлял финансами Джорджа.

Хотя многое из этого можно было квалифицировать просто как сомнительные методы, Рейсс обнаружил серию повторяющихся эпизодов настоящего обмана – наглого, хладнокровного обмана в огромных очках и с неподвижным ртом чревовещателя. Всякий раз, когда HandMade занимала деньги в банке, Джордж подписывал гарантийное письмо – как он полагал, на равных паях с О’Брайеном. “Я обнаружил все эти письма с подписью Джорджа, которые, как утверждал Денис, он тоже подписывал, но на самом деле он их не подписал. Если бы надо было погасить все кредиты одновременно, Джордж потенциально оказывался перед лицом долга примерно в 32 миллиона фунтов”.

Рейсс пошел со своими открытиями к Рэю Куперу, главному союзнику Джорджа в офисе, который сам давно подозревал О’Брайена, и они решили вместе поехать во Фрайар-Парк и лично сообщить новости. “Оливии не было, а маленький Дхани бегал по дому в пижаме. Когда он отправился спать, мы поужинали пастой и салатом, которые для нас своими руками приготовил битл.

Потом Джордж отвел нас в свою музыкальную комнату, где были все эти гитары, подаренные ему такими людьми, как Элвис и Клэптон, и спросил: «О чем же вы хотите со мной поговорить?» Я рассказал ему о том, что мы обнаружили, и посоветовал обратиться к независимому финансовому консультанту, если он не хочет увидеть в газетах заголовки «Битл обанкротился». На этом он нас обоих выставил. Думаю, он был в некотором роде страусом. Он не любил плохие новости и надеялся, что они как-нибудь рассосутся сами собой”.

Как и предполагали оба разоблачителя, первым делом Джордж позвонил Денису О’Брайену, который тут же принял меры, чтобы заглушить любые возможные утечки изобличающей информации в дальнейшем. Когда Рейсс следующим утром пришел на работу в офис EuroAtlantic, то узнал, что письмо от О’Брайена о расторжении его контракта консультанта уже отправлено. Вскоре после этого О’Брайен уволил по телефону Рэя Купера, не сказав ни единого слова благодарности за девять лет службы.

Джордж мог еще какое-то время держать голову глубоко зарытой в песок. Пока что никакие кредиторы не ломились в дверь HandMade, и О’Брайену удалось замять дело, объяснив сеть сомнительных офшорных компаний священной заботой об экономии его налогов. Даже когда кредиторы действительно начали колотить в дверь – и их становилось все больше, – его по-прежнему держали в полном неведении.

В 1990 году HandMade предстояло выпустить еще один фильм под их с О’Брайеном совместной эгидой – комедию “Монахини в бегах” (Nuns on the Run) с Эриком Айдлом в главной роли. Картина имела значительный успех, собрав почти 11 миллионов долларов в США и 3,5 миллиона фунтов в Великобритании, однако, по словам Айдла, “ни единого пенни” не попало в его карман. “Обоих дистрибьюторов Денис надул на какой-то другой сделке, так что они наотрез отказались отдавать какие-либо деньги”.

Но даже подобное обращение с его любимым “пайтоном” не помогло вытряхнуть песок из волос Джорджа.

Последнее десятилетие его жизни началось с мощного напоминания о пережитом им величайшем моменте – и как музыканта, и как человека, – в 1971 году, и, как и в тот раз, должно было случиться нечто, чтобы его к этому подтолкнуть.

Крах коммунизма по всей Восточной Европе вскрыл внутреннее устройство многих отвратительных тоталитарных режимов, но ни один не казался более леденящим, чем тирания румынского диктатора Николае Чаушеску и его столь же жестокой и коррумпированной жены Елены. Наследием четы Чаушеску, наряду с разрушенной экономикой и разграбленной государственной казной, стала сеть государственных детских домов, где около 100 тысяч детей были брошены буквально умирать.

Когда появились первые телевизионные репортажи о страданиях и нищете, с которыми едва могли справиться обычные международные гуманитарные агентства, Джордж работал в Лос-Анджелесе над вторым альбомом Traveling Wilburys и Оливия Харрисон была во Фрайар-Парке одна. Она испытала те же ужас и сострадание, что и Джордж по отношению к голоду и геноциду в Бангладеш.

Она была очень решительной женщиной – что позже наглядно продемонстрирует в своем собственном доме – и, вместо того чтобы просто пожертвовать деньги какому-нибудь фонду помощи, она, не сказав ни слова Джорджу, полетела в столицу Румынии, чтобы посмотреть, какова ситуация на самом деле и как тут лучше помочь. Когда они в следующий раз созвонились, она сказала: “Я в Бухаресте”.

В течение следующей недели она своими глазами наблюдала адские дыры без умывальников и туалетов, где обитали голодные дети в лохмотьях, нередко подвергавшиеся физическому и сексуальному насилию, а во многих случаях навсегда прикованные к своим грязным кроватям и зараженные ВИЧ через нестерильные иглы.

Ее откликом стало создание частного фонда под названием “Акция спасения румынских ангелов” (Romanian Angels Appeal), что положило конец жестокой безымянности жертв. С дипломатическим мастерством, которое она демонстрировала на протяжении всего процесса, она даже сумела преодолеть всегда непростые отношения бывших битлов и убедить Йоко Оно Леннон, Линду Маккартни и вторую жену Ринго, американскую актрису Барбару Бах, принять активное участие в проекте.

Поскольку Джордж все еще находился в студии с Traveling Wilburys, Оливия спросила, не запишут ли они благотворительный трек для сбора средств в духе Band Aid и Live Aid. Они немедленно отложили то, чем занимались, и по предложению Боба Дилана записали старую кантри-песню “Nobody’s Child”, у которой было много кавер-версий, в том числе одна битловская, когда они были аккомпанирующей группой Тони Шеридана в Гамбурге. Джордж написал дополнительный куплет специально о брошенных румынских детях.

Из этого сингла вырос целый благотворительный альбом в духе Concert For Bangladesh, но в этот раз состоявший из готовых записей, пожертвованных, среди прочих, Ринго, Стиви Уандером, Элтоном Джоном, Эриком Клэптоном, Bee Gees, Guns N’ Roses и Полом Саймоном. Джордж был лишь его составителем, а не продюсером и вообще держался в тени, чтобы не отвлекать внимание публики от важности самого дела.

Доходы от альбома и сингла Traveling Wilburys позволили отправить в Румынию десять грузовиков с продовольствием и медикаментами, причем “накладные расходы” были оплачены заранее, чтобы обеспечить прямую доставку помощи детям. Это стало лишь началом программы помощи, которую Оливия продолжит позже в память о Джордже, поддерживая новые приюты с гуманными условиями, клиники и школы.

Оставшись вчетвером, “братья” Wilbury выпустили свой второй альбом, в шутку назвав его Traveling Wilburys Vol. 3, с новым набором псевдонимов: Джордж теперь был Спайк, Дилан – Бу, Джефф Линн – Клейтон, а Том Петти – Мадди. Альбом не повторил огромного успеха своего предшественника, но все же попал в Top 20 США и Великобритании и стал платиновым.

В начале марта 1991 года Джордж побывал на первом из серии концертов Эрика Клэптона в Альберт-холле. Когда они встретились за кулисами, Клэптон посоветовал ему немного попутешествовать по-настоящему, в форме гастрольных туров, чтобы не потерять связь с покупающей пластинки публикой. Джордж, казалось, готов поддаться соблазну, однако воспоминания о туре Dark Horse 1974 года все еще были слишком болезненными.

Клэптон и Патти, когда-то первая жена Джорджа, развелись в 1988 году после девяти лет брака, в течение которых его алкоголизм и все более откровенные измены заставили ее вспоминать жизнь с Джорджем, при всей его медитативной мизантропии, как сравнительно легкую.

С тех пор Клэптон начал запоздалый процесс взросления: сначала он полностью завязал с выпивкой, затем завел ребенка с итальянской киноактрисой Лори Дель Санто. Хотя отношения с Дель Санто оказались недолгими, к отцовству он отнесся с полной серьезностью, тем самым став самостоятельной личностью, а не просто подражанием восхищавшим его музыкантам, в первую очередь Джорджу.

Через пару недель после серии концертов в Альберт-холле Клэптон отправился в Нью-Йорк повидать своего обожаемого сына Конора, которому теперь было четыре года. Пока он готовился забрать Конора из квартиры в небоскребе, в которой жила Дель Санто, мальчик, оставшийся без присмотра, подошел к открытому окну, упал с высоты пятьдесят третьего этажа и разбился насмерть.

Темные времена наступили для человека, который, по словам его бывшей жены, “никогда прежде не сталкивался с жизнью”. Клэптон, пребывая в бездне скорби и вины, написал реквием по Конору – песню “Tears In Heaven”, которая парадоксально стала его самым продаваемым синглом и принесла множество наград, доставивших ему не больше радости, чем гвозди, вбиваемые в крышку гроба. Друзьями, к которым он обращался чаще всего и которые никогда его не подводили, были Джордж и Оливия.

В декабре того года Клэптону предстояло дать двенадцать концертов в Японии. Хотя они в первую очередь были терапией для него самого, он увидел в них способ отблагодарить Джорджа за поддержку, облегчив ему возвращение на сцену, как однажды уже сделал в 1969 году с турне Delaney & Bonnie.

Случилось так, что Джорджу в тот момент тоже требовалось куда-нибудь сбежать от очередного медийного скандала, по сравнению с авторами которого его старые антагонисты из музыкальных изданий выглядели образцами точности и трезвости. Американская желтая газетенка The Globe, продающаяся у касс в супермаркетах и торгующая фантастическими выдумками под видом фактов, недавно обвинила его в том, что он “поклонник Гитлера… и любит расхаживать в нацистской форме”.

Самым разумным было бы проигнорировать всю эту историю, дав очевидной нелепости говорить за себя и тем самым ограничив ее читательскую аудиторию падкими на скандалы покупателями продуктов; вместо этого Джордж нанял знаменитого лос-анджелесского адвоката Берта Филдса, чтобы обрушить на таблоид иск на 200 миллионов долларов, тем самым добившись того, что эта помойка действительно стала известна на весь мир.

“Эрик сказал ему: «Можешь взять мою группу и все мое оборудование», – вспоминает тогдашняя ассистентка Клэптона Вивьен Гриффин. – Но даже при этом Джорджу понадобилось немало времени, чтобы принять решение. Сначала он согласился, потом передумал, потом сказал, что не хочет работать с [менеджером Клэптона] Роджером Форрестером, хотя в конце концов Роджер все же поехал”.

В результате ему предстояло стать хедлайнером тура, в котором он исполнял бóльшую часть сет-листа из двадцати четырех композиций, а Клэптон лишь аккомпанировал ему, за исключением блока из четырех песен в середине шоу.

Этот замечательный жест дружбы на самом деле вбил клин между старинными лучшими друзьями, и легкость и малость этого жеста не сделали его менее губительным. Джордж взял с собой пару укулеле для стихийного совместного музицирования, которым так наслаждался с Wilburys, но оказалось, что Клэптон совершенно равнодушен к укулеле и нимало не склонен обращаться в новую веру.

Как всегда, Джордж был воплощением непоследовательности: сначала, сразу после смерти Конора, он относился к Клэптону с крайней чуткостью, но затем не проявил никакого сочувствия к его положению выздоравливающего алкоголика в турне, где все остальные участники по-прежнему кутили напропалую. Напротив, он снова проявил то качество, которое Патти назвала “ветреностью” – когда он во время тура Delaney & Bonnie, еще до того, как она узнала, что Клэптон одержим ею, пытался свести их на ночь, чтобы самому попытаться трахнуть ее сестру Полу.

“Эрик не тусовался с группой, – вспоминает Вивьен Гриффин, – но Джордж постоянно приглашал их в свой номер выпивать и слушать, как он играет на укулеле. Он вроде как переманил их и расколол команду”.

Ветреность, возможно, зашла еще дальше. Когда турне добралось до Хиросимы, Клэптон узнал, что мать Конора, Лори Дель Санто, – у которой к тому моменту был другой парень, с которым она родила еще одного сына, – летела к нему из Милана с целью устроить нечто вроде эмоционального посмертного разбирательства. “Когда Лори прилетела, Эрик поговорил с ней, объяснив, что ее присутствие абсолютно неуместно и он не желает ее видеть, – говорит Вивьен Гриффин. – Однако Джордж был с ней очень ласков, и она в результате задержалась на несколько дней”.

В 2007 году, когда Джорджа уже не было в живых, Дель Санто рассказала, что у них был короткий роман, который для нее был “сладкой местью” Клэптону за то, что тот бросил ее после рождения Конора, а для Джорджа – запоздалым наказанием друга за то, что тот увел Патти.

В мотив мести со стороны Джорджа вряд ли можно поверить, и был роман или не был – невозможно проверить по прошествии стольких лет. Однако Вивьен Гриффин вспоминает, что об этом судачили девушки-бэк-вокалистки – а уж о таких-то вещах они всегда узнают первыми.