Позднее Джордж будет утверждать, что они с Патти настолько давно жили фактически порознь, что окончательное расставание прошло для него почти незамеченным. Однако на деле для экс-битла и кумира миллионов трудно было представить себе большее унижение, чем быть брошенным женой.

На самом деле уход Патти привел к длительному запою, чему-то вроде смягченной версии джоновского “потерянного уик-энда”, причем напиток в обоих случаях был один и тот же – коньяк Courvoisier пять звезд, целую бутылку которого он мог осушить в один присест, плюс резко возросшее употребление кокаина и травы.

Его новый холостяцкий статус заставил сердца женщин по всему миру биться быстрее от мысли, что для них, возможно, еще не все потеряно. Но это продолжалось недолго: уже через пару недель он начал встречаться с моделью Кэти Симмондс, которая прежде была подругой Рода Стюарта, так что теперь ей пришлось спешно перестраиваться с футбола, пива и буги-вуги на медитацию и вегетарианство.

В поисках утешения после безрадостного завершения своих отношений с Патти он вновь обратился к Индии и к Рави Шанкару – своему наставнику, одновременно приемному отцу и протеже. Он прилетел в Бомбей на церемонию освящения нового дома Шанкара, а потом остался там на два месяца.

В 1973 году он стал продюсером альбома Shankar Family And Friends, на котором собрал виртуозов из индийского ансамбля и семьи Шанкара, включая его сына Шубхо и невестку Лакшми, и своих друзей, западных рок-звезд вроде Ринго и Билли Престона – очередной новаторский эксперимент в области мировой музыки. Из этого родился проект Ravi Shankar’s Music Festival from India (MFI) – гастрольное ревю, которое Джордж поддерживал в качестве спонсора и в котором регулярно принимал личное участие.

Концерт MFI в Альберт-холле стал первым мероприятием в поддержку благотворительного фонда Material World Charitable Foundation, который Джордж учредил во время выхода альбома “для продвижения разнообразных художественных проектов и философских течений” и для поддержки целого ряда благотворительных организаций. Чтобы обеспечить фонду надежный и долговременный источник дохода, а также избавить его от налоговых проблем, которые продолжали досаждать Concert For Bangladesh, Джордж передал фонду авторские права на девять из одиннадцати песен их альбома Living In The Material World.

Альбом Shankar Family And Friends предполагалось выпустить на Apple Records, где Джордж к тому времени практически единолично отвечал за поиск и продвижение новых талантов. Однако к 1974 году Apple фактически свернула активную деятельность – и оставался лишь один способ обеспечить для важного для него проекта запуск такого уровня, какой он хотел.

К тому моменту несколько ведущих британских поп-звезд последовали примеру Beatles и создали собственные лейблы – в частности, так поступили Rolling Stones, когда им наконец удалось вырваться из лап Аллена Клейна. Следуя модели Apple, такие лейблы были не самостоятельными коммерческими организациями, а сателлитами крупных звукозаписывающих компаний, которые платили все бóльшие и бóльшие деньги за престижную возможность выпуска их продукции и дальнейшего ее маркетинга и дистрибуции.

Контракт Джорджа с Apple в качестве записывающегося артиста действовал еще два года, но ничто не мешало ему учредить собственный лейбл и работать на нем исключительно в качестве скаута и продюсера, пока он не освободится от контрактных обязательств с Apple и не сможет выпускать на новом лейбле собственные записи.

Несмотря на то что дистрибьюторы Apple, компании Capitol и EMI, предлагали ему гораздо больший аванс в счет будущих роялти, он принял предложение в один миллион долларов за четыре альбома от гораздо более скромного лейбла A&M, на голливудских студиях которого был записан Shankar Family & Friends. Он все еще злился на Capitol за то, что они так бездушно отнеслись к альбому Concert For Bangladesh, и рассчитывал, что A&M будут более внимательными партнерами. Буква A в названии лейбла указывала на одного из его сооснователей – трубача Герба Алперта, который в 1960-х годах руководил знаменитым биг-бендом Tijuana Brass, а теперь строил чрезвычайно успешную сольную карьеру.

Свой лейбл Джордж назвал Dark Horse (“темная лошадка”) – так в мире скачек называют аутсайдера, который внезапно вырывается вперед, обгоняя безоговорочного фаворита и оставляя его далеко позади, – точно так же, как сам он недавно обскакал Леннона и Маккартни. В поисках логотипа он обратился к индуистской мифологии и обнаружил там Уччайхшраваса – семиглавого летающего коня, на котором скачет Индра, царь богов небесных.

Рави Шанкар со своими family & friends стал первым, кого подписала Dark Horse Records, наряду с Биллом Эллиотом и Бобби Пёрвисом, двумя молодыми певцами и авторами песен из Саут-Шилдса, составлявшими дуэт под названием Splinter (“Щепка”), хотя на самом деле они скорее напоминали обрезки, оставшиеся от дебюта Джорджа в качестве продюсера художественного фильма.

Поскольку больше некому было этим заниматься, ему достался финальный проект Apple Films – экранизация комедии Дэвида Холливела “Малыш Малкольм и его борьба с евнухами” (Little Malcolm and His Struggle Against the Eunuchs), которую они с Патти видели на сцене всего через две недели после свадьбы; тогда он был несколько шокирован всеми этими шутками про эрекцию. Он также отвечал за саундтрек фильма, и когда бывший роуди Beatles Мэл Эванс представил ему Splinter, он озвучил с их помощью ключевую сцену, в которой они исполняют свою песню “Lonely Man”.

Фильм “Малыш Малкольм” – качественная работа с Джоном Хёртом и Дэвидом Уорнером в главных ролях – едва не остался на полке, когда обнаружилось, что он входит в число совместных активов Beatles, арестованных по иску Пола в Высоком суде в 1971 году. Режиссер Адам Купер признавал заслугу Джорджа в том, что он вызволил фильм, впоследствии тепло принятый критикой и взявший призы на фестивалях в Берлине и Атланте. Все это стало ценным опытом на пути к будущей карьере в киноиндустрии, которая почти вытеснит музыку из его жизни.

После эпизодической роли в “Малыше Малкольме” участники Splinter переместились во Фрайар-Парк для записи альбома, на котором Джордж был не только продюсером, но и сам сыграл на нескольких инструментах, чтобы подкрепить их две акустические гитары. При всем благоговении они не могли не отметить, сколько Courvoisier он выпивает и как часто тот одинокий человек, о котором они пели – “цепляющийся за прошлое и ушедшее”, – словно появляется перед ними во плоти.

Его собственный следующий альбом, хотя и выходил по-прежнему на Apple, должен был называться Dark Horse. И наиболее очевидным способом обеспечить альбому и новому лейблу максимальную известность был гастрольный тур. Еще до 1971-го он бы сразу отмел эту мысль. Но Концерт для Бангладеш снова пробудил в нем вкус к живым выступлениям, а заодно продемонстрировал, насколько сильно изменилась публика со времен битломании.

Изменились и организаторы гастролей, и самым подходящим кандидатом на роль промоутера этого чрезвычайно деликатного тура был Билл Грэм – основатель прославленного концертного зала Fillmore в Сан-Франциско и первый представитель этой профессии, у которого было нечто похожее на душу. После долгих переговоров во Фрайар-Парке Грэму удалось получить согласие Джорджа провести в ноябре–декабре 1974 года концертный тур, причем только по Северной Америке, с выступлениями в сорока трех крупных залах в двадцати шести городах.

Однако это должно было быть совсем иное турне, не похожее на совместные путешествия с Джоном, Полом и Ринго. Он не собирался выдавать одни и те же старые хиты под шквал Великого Визга; он хотел продолжать и развивать сотрудничество с кругом музыкантов, который уже сложился вокруг его сольных альбомов. И прежде всего тур был способом привлечь больше внимания к артисту, которого он считал куда более достойным внимания, чем он сам. Он принял устрашающий график Грэма лишь с тем условием, что Рави Шанкар с его оркестром будут равноправными хедлайнерами концертов.

Среди музыкантов, которых он отобрал для турне, был Том Скотт, молодой джазовый саксофонист из Калифорнии, изучавший индийскую ритмическую систему под руководством Харихара Рао – одного из самых выдающихся учеников Шанкара; Скотт играл на альбоме Shankar Family & Friends. “В первый же день Джордж подошел ко мне в студии и сказал: «Ты ведь тот парень, что учился у Харихара, верно? – вспоминает Скотт. – Не хочешь потусоваться вместе после сессии? – Фигасе! Потусоваться с самим Джорджем Харрисоном во плоти? Да вообще!»”

Они пересеклись снова, когда джаз-роковая группа Скотта L. A. Express сопровождала Джони Митчелл в ее концерте в лондонском театре New Victoria. Джордж пригласил Скотта во Фрайар-Парк, и довольно скоро последовало приглашение войти в состав гастрольной группы; такое же приглашение получил и барабанщик L. A. Express Джон Герин.

“Он был восхитительным человеком – добрым, забавным и скромным, – вспоминает Скотт. – Его мелодичный стиль игры слайдом был мгновенно узнаваем – после двух-трех нот ты знал, что это он, – но, хотите верьте, хотите нет, он считал себя всего лишь «нормальным» гитаристом. Странная ситуация – пытаться убедить человека с такой всемирной славой оценивать себя чуть повыше”.

Новость о том, что первым экс-битлом, который отправится в турне под собственным именем, будет именно тот их них, кто главным образом несет ответственность за прекращение концертной деятельности Beatles в 1966 году, произвело сенсацию в музыкальной прессе по обе стороны Атлантики. По случайному совпадению эта новость появилась в том же номере Melody Maker, что и большая фотография Пола, чья группа Wings наконец-то добилась коммерческого успеха на волне моды на глэм-рок.

Ни триумфы Джорджа в последние годы, ни восхищение окружавших его молодых музыкантов вроде Тома Скотта не могли смягчить его враждебных чувств по отношению к человеку, которого он считал главным виновником своих передряг в Beatles. “У меня не было никакой веры в себя [к моменту, когда они распались], после стольких лет, проведенных с Полом Маккартни, – говорил он интервьюеру примерно в это время. – Потому что он загубил меня как гитариста”. Ну что можно на это сказать: со стороны ничего подобного заметно не было.

Билл Грэм вскоре смог отрапортовать, что турне Джорджа Харрисона Dark Horse “разошлось подчистую” – то есть все сорок три концерта были распроданы. Международные медиа слетелись на пресс-конференцию в отеле Beverly Wilshire в Лос-Анджелесе, чтобы услышать от Джорджа, чем турне не будет: оно не будет повторением Концерта для Бангладеш, сказал он журналистам, и уж тем более ни в коем случае не станет воссоединением Beatles – хотя недавно бывшим членам группы предложили 15 миллионов долларов за один-единственный совместный концерт.

“Одна из причин, по которой я это делаю [отправляюсь в тур], – сказал он, – в том, что я стал превращаться в адвоката или бухгалтера. Я хочу попробовать снова стать музыкантом”.

Как и следовало ожидать, вскоре посыпались вопросы о романе Патти и Эрика Клэптона. Сначала Джорджа спросили, не собирается ли он написать своего рода “опровержение «Layla»” – песни, с помощью которой Клэптон добивался его жены – и в концертных залах, и в записи.

Он не пытался уклониться от темы. “Эрик Клэптон много лет был близким другом, и я очень рад тому, что это случилось”.

“Как вы можете этому радоваться?” – настаивал журналист.

“Потому что он классный. Я предпочитаю, чтобы она была с ним, а не с каким-нибудь придурком”.

Намерен ли он теперь получить развод?

“Нет, – сказал он, – это такая же глупость, как брак”.

Однако, как это часто бывало, он слишком поторопился.

Взлет лейбла Dark Horse был стремительным, вполне достойным Пегаса. Его первый релиз, альбом дуэта Splinter под названием The Place I Love с мультиинструментальным сопровождением Джорджа, попал в чарт Billboard, а сингл из альбома, “Costafine Town”, вошел в топ–20 в Британии, Австралии и Южной Африке.

С самого начала Джордж твердо решил избежать той сумасбродной расточительности, что погубила Apple. Dark Horse базировался в офисе его бизнес-менеджера Дениса О’Брайена в Мейфэре и располагал лишь минимальным штатом. Еще одно яркое отличие от Аллена Клейна: О’Брайен работал исключительно в рамках своей компании EuroAtlantic, которая обслуживала все аспекты профессиональной и личной жизни Джорджа, и не пытался вмешиваться в его выбор артистов или их продвижение.

В августе Dark Horse открыл еще один, столь же непритязательный офис в Лос-Анджелесе, в одном помещении со своей материнской компанией A&M. Несколько раз после этого Джордж имел случай пообщаться по телефону с работницей маркетингового отдела A&M по имени Оливия Ариас. Заинтригованный тем, что услышал, он попросил Крис О’Делл, которая к тому времени вернулась в Лос-Анджелес, сфотографировать Оливию на “Полароид”, “чтобы увидеть, настолько ли она красива, насколько красиво звучит”.

Крис удалось отвертеться от неловкого поручения, но Джордж сам все выяснил в октябре, когда прилетел знакомиться со своим новым персоналом на Западном побережье. Его приезда никто не ожидал, и, когда он явился в штаб-квартиру A&M один, на скромной арендованной машине, лишь Оливия Ариас заметила его – и тут же превратила себя в приветственный комитет, состоящий из одного человека.

Оливия, которой тогда было двадцать шесть, родилась в Лос-Анджелесе в семье выходцев из Гуанахуато в Центральной Мексике. Ее происхождение было таким же пролетарским, как у Джорджа: отец работал в химчистке, мать была швеей. Однако она от природы обладала элегантностью и достоинством, которые нашли у него отклик быстрее, чем любая широкая, зазывная калифорнийская улыбка.

Оказалась, что она серьезно занимается медитацией и является последовательницей Махараджи Джи, так называемого “гуру-мальчика”. В момент, когда она познакомилась с Джорджем, она собиралась уволиться из A&M, уйти из музыкального бизнеса и стать членом какой-то коммуны. Этот план был отложен, когда он попросил ее остаться и работать исключительно на него.

Когда-то давно, когда они еще были вместе с Патти, астролог предсказал Джорджу, что некая “темноволосая женщина” обретет значение в его жизни. Он всегда считал, что речь идет о какой-то уроженке Индии, зато Крис, как только увидела Оливию Ариас, сразу “поняла, что это она. У них было одно свидание, и с тех пор они больше не расставались”.

Альбом под названием Dark Horse был во многом автобиографичным, в духе Леннона или Маккартни, однако название казалось не слишком удачным, поскольку в альбоме почти не было ничего “темного”, скрытого. На пресс-конференции перед началом тура Джордж даже рассказал, где находятся две важные отсылки к его образу жизни последнего времени, который сам он сравнил со знойным американским блокбастером – романом, кинофильмом и телесериалом Peyton Place.

Первой такой отсылкой была песня “So Sad”, раскрывающая, как он на самом деле себя чувствовал после крушения брака с Патти, хотя он не сделал ни малейшей попытки спасти этот брак: не “опровержение «Layla»”, а опровержение самой оптимистичной песни, которую он когда-либо написал, – “теперь пришла зима, чтобы затмить солнце”. Второй была “Simply Shady” – исповедь от первого лица о его “небольшом загуле”, когда “[я] сошел с рельсов настолько безумно / что мои чувства рухнули в пропасть”.

А недавнее исцеляющее возвращение в Индию вдохновило песню “It Is He (Jai Sri Krishna)”, написанную после посещения священного города Вриндавана, где Джордж, Рави Шанкар и их спутники пять часов подряд исследовали его храмы и святыни, распевая бхаджаны – духовные песни. Но даже безмятежная на первый взгляд “Maya Love” показывала, что Индия уже не действует на него так, как раньше: слово “майя” на санскрите означает “иллюзия”.

История Патти и Клэптона тоже нашла себе место в альбоме, поданная в том духе прощения, к которому пресс-конференция отнеслась с недоверием, хотя и не самым деликатным образом. Это была кавер-версия песни Everly Brothers “Bye Bye Love” с одним перефразированным куплетом: “Надеюсь, она счастлива / и старина Клэппер тоже”.

Несколько неуместной и вне контекста казалась “Ding Dong, Ding Dong” – попытка создать бессмертный рождественский хит типа “Merry Xmas Everybody” группы Slade или “I Wish It Could Be Christmas Every Day” группы Wizzard – со словами, заимствованными из еще одного речения сэра Фрэнка Криспа, выбитого во Фрайар-Парке: “Звони старому на выход / звони новому на вход / ложь гони звонком на выход / звони истине на вход”.

Возможно, это и не было прямым признанием, но во всяком случае отсылало к тому унизительному моменту, когда Патти застукала его на месте преступления вместе с Морин Старки и отказалась верить объяснению, что Морин просто “устала и прилегла отдохнуть”. В видео, сопровождающем песню, есть эпизод, в котором толпа разряженных пиратов врывается на самую высокую башню Фрайар-Парка, срывает пиратский флаг, которым Патти сигнализировала, что с нее хватит, и возвращает флаг с мантрой ОМ на его законное место.

На обложке альбома не было ни намека ни на каких темных лошадок: важнее было свести счеты по старинной личной обиде. Поэтому на обложке красовалась групповая фотография класса 1956 года школы “Инни”, опирающаяся на гигантский цветок лотоса на фоне Гималаев. Тринадцатилетнего Джорджа переместили из безымянной группы школьников в центре оригинального фото в центр верхнего ряда и покрасили ему лицо в синий цвет, а директор школы по прозвищу Баз – безжалостный блюститель школьного единообразия – получил мишень на груди, словно в тире.

Этот внезапный нырок в личное застал большинство критиков врасплох, но отнюдь не в смысле приятного удивления. Музыкальная пресса разгромила Dark Horse, причем одни из самых свирепых рецензий появились в изданиях, которые превозносили до небес All Things Must Pass и Living In The Material World, но теперь, казалось, совершенно о них забыли.

В статье под заголовком “Трансцендентальная посредственность” Джим Миллер из Rolling Stone писал: “Сказать по правде, Джордж Харрисон никогда не был великим артистом. Вопрос в том, научится ли он когда-нибудь грамотно развлекать публику”. Боб Уоффинден из New Musical Express, еще один бывший панегирист, отверг альбом как “чепуху и ерунду”.

Публика, похоже, была согласна. В Америке Dark Horse добрался до четвертого места в чарте Cash Box (чего хватило для статуса золотого диска), но быстро опустился вниз и исчез из рейтинга; в Британии он вообще не попал в чарты.

Это было совсем не похоже на гастрольные туры Beatles, когда они вчетвером носились по своему безумному миру в компании всего двух роуди. Теперь Джордж возглавлял команду из семидесяти человек, которая путешествовала на арендованном авиалайнере с символами ОМ на фюзеляже и включала его новую спутницу Оливию Ариас, подругу, а теперь снова личную ассистентку Крис О’Делл, бизнес-менеджера Дениса О’Брайена, промоутера Билла Грэма, а также отца Джорджа – Гарольда Харрисона.

Он взял с собой девятерых западных музыкантов – каждый с женой или подружкой; Рави Шанкар привез 14 индийских исполнителей, многие из которых никогда не выезжали из Индии; они обошлись без жен или подружек, зато у них имелся отдельный повар и три переносные кухни, чтобы все они могли соблюдать свои весьма разнообразные пищевые правила.

У Джорджа, безусловно, не было ни малейших сомнений, кто тут настоящий хедлайнер. Изначально он хотел, чтобы на афишах значилось “Джордж Харрисон и Рави Шанкар” и чтобы там стоял дисклеймер: “Не приходите, если вам не нравится индийская музыка”. Хотя Грэм сумел его от этого отговорить, чрезвычайно дорогой в печати сувенирный буклет-программка был битком набит цитатами из Кришны и его изображениями, а также максимально подробными биографиями всех без исключения исполнителей на ситаре.

Каждый вечер, представляя на сцене Шанкара и его ансамбль, он совершал пранам – церемониальный полупоклон с касанием лба сложенными ладонями, – и не просил публику, а скорее приказывал ей слушать внимательно, вскипая при любых признаках нетерпения в зале.

Рок-турне, как и политика, во многом зависит от удачи, и, казалось, туру Dark Horse не везет с самого начала. Еще на пресс-конференции, отвечая на вопросы, Джордж чувствовал, что у него болит горло – обычная для него проблема на протяжении всей жизни, – и к первому концерту гастролей недомогание превратилось в острый ларингит. Несмотря на постоянные полоскания и травяной чай, его певческий голос почти пропал, и в моменты, когда нужно было брать ноты в высоком регистре (в том числе, к несчастью, на словах “То, что я чувствую, я не могу выразить”), он мог только хрипеть, словно выброшенная на берег рыба, в то время как верный Билли Престон подхватывал дискантом пропущенные ноты. Пресса с радостью окрестила тур “Хриплой лошадкой” (Dark Hoarse).

Взять с собой в тур папу – это было неслыханное дело в те времена, хотя после четырех лет жизни с Джорджем во Фрайар-Парке Гарольда Харрисона, этого осмотрительного ливерпульского водителя, десятилетиями ездившего без единой царапины, было не узнать: теперь волосы Гарольда кудрями ниспадали на плечи, и он щеголял в кричащих рок-н-ролльных шмотках, среди которых был атласный пиджак, расшитый розами, точь-в-точь как у Джорджа.

В свои шестьдесят пять он по-прежнему оставался поразительно привлекательным и получал немало закулисных авансов от женщин – вовсе не только ради того, чтобы подобраться поближе к его сыну, – однако после смерти Луизы Гарольд, несмотря на уговоры всех трех сыновей, так ни на кого больше и не посмотрел.

Если уж на то пошло, то это скорее 31-летний Джордж казался немного старомодным со своим джинсовым комбинезоном, который он обычно носил на сцене, с волосами, которые теперь уж слишком кудряво ниспадали, а усы казались чуть слишком пышными. Некогда второй по красоте битл исхудал и пожелтел, поскольку слишком мало ел, принимал слишком много наркотиков и, несмотря на больное горло, по-прежнему прикуривал одну от другой едкие французские сигареты Disque Bleu.

Beatles никогда не приходилось играть на сцене, которая была бы оборудована чем-то большим, чем три одинаковых усилителя Vox, однако рок-аудитория семидесятых желала световых шоу и зрелищности. Даже Rolling Stones, этой когда-то чисто блюзовой группе, пришлось добавить в свои живые выступления гламурной показухи и вульгарной театральности, а Мик Джаггер теперь выступал в роли стриптизера не меньше, чем певца.

Однако визуальное оформление сцены у Джорджа состояло только из логотипа Dark Horse и флага с мантрой ОМ. Грэма особенно бесило, что он начинал концерт не с какой-нибудь песни, а с однообразно петляющего инструментала “Hari’s On Tour (Express)”, который он сочинил для совместного альбома с Томом Скоттом.

За этим следовал основной сет, в котором были лишь три из его битловских песен – “Something”, “While My Guitar Gently Weeps” и “For You Blue”, – плюс, неожиданно, джоновская “In My Life”, ностальгическое настроение которой, казалось бы, должно было не слишком его привлекать. Не было ни “Here Comes The Sun”, ни “If I Needed Someone”, ни “I Want To Tell You”, ни “Taxman”, несмотря на его многочисленные новые претензии к жадным налоговикам – как британским, так и американским.

В холодном трезвом свете семидесятых другие артисты его поколения начали осознавать, насколько им повезло, что у них все еще есть поклонники и что капля признательности не повредит. Даже Боб Дилан, это воплощение неприветливости, со времени недавнего возвращения на сцену играл подборку своих старых хитов почти без презрительной усмешки.

Однако Джорджу песни, обожаемые миллионами, представлялись досадной повинностью, от которой надо было, стиснув зубы (а стискивать зубы он умел очень хорошо), отделаться как можно быстрее. Кроме того, это были уже не совсем те самые любимые песни, поскольку он изменил в них слова, словно очищая тексты от неудобных воспоминаний: “Пока моя гитара нежно улыбается… если есть что-то на пути, мы сдвигаем это в сторону, найди себе другого любимого… в моей жизни я люблю Бога больше”.

Он не реагировал на мольбы Билла Грэма увеличить в сете долю битловских песен (эти просьбы обычно передавались через Тома Скотта). “Он велел мне ответить Грэму: «Вот эти песни мы будем играть, – вспоминает Скотт. – Если кто-то хочет вернуть деньги, может их получить»”.

Его старания максимально продвинуть альбом Dark Horse наносили, казалось, столь же сильный ущерб остальной его сольной музыке: например, альбом All Things Must Pass был представлен всего двумя композициями. Однажды вечером, когда кто-то из зала выкрикнул просьбу сыграть “Bangla Desh”, он огрызнулся: “Не надо просто орать «Бангладеш», помогите им чем-нибудь”.

Пресса продолжала безжалостно язвить, особенно Rolling Stone, чей корреспондент Бен Фонг-Торрес следовал за Джорджем по маршруту турне. После еще одного убийственного заголовка в RS – “Неуклюжая поступь в материальном мире” – Джордж на время изменил своему обычному правилу “никаких интервью”, чтобы расставить точки над i специально для Фонг-Торреса. “Мне плевать, если никто не придет на меня посмотреть или не купит у меня больше ни одной пластинки, – сказал он. – Мне без разницы – но я буду делать то, что ощущаю в себе”.

Среди бесконечных стрессов тура он не мог не вспоминать 1966 год и последние гастроли Beatles, когда в половине стран, которые они посетили, им угрожали убийством. И хотя ни на одном концерте 1974 года публика не проявляла ни малейшей враждебности – несмотря даже на скудость битловской части программы, – он признавался Крис О’Делл, что никогда не выходит на сцену без мысли о том, не станет ли он после всех этих лет первым из четверых, кого застрелят.

Оливия оказала на него мгновенное благотворное воздействие, смягчая приступы его раздражения и неврозы в ходе переездов и выступлений, поводы для которых он склонен был преувеличивать в сто раз, и со всем возможным тактом делала все от нее зависящее, чтобы сократить потребляемое им количество спиртного и наркотиков. С Оливией он становился гораздо более физически раскованным, чем когда-либо видела Крис, и, что еще удивительнее, ему было все равно, что это все видят. “Они всегда держались за руки, а их головы соприкасались, когда они разговаривали, [Джордж] так и льнул к ней при каждой возможности”.

В финале шоу в Талсе, штат Оклахома, на сцене появился Леон Расселл в своей серебряной бороде, чтобы исполнить партию фортепиано в “My Sweet Lord”. Поскольку утверждения, что рифф из трех нот представляет собой плагиат песни “He’s So Fine” группы Chiffons, продолжали циркулировать, Джордж на протяжении всего тура использовал аранжировку Билли Престона в стиле соул, в которой рифф был не так заметен, надеясь таким образом избежать новых исков о компенсации.

Новая неудача постигла его 30 ноября в Чикаго, когда Рави Шанкар перенес легкий сердечный приступ и был вынужден отказаться от концертов на весь канадский отрезок тура и передать управление ансамблем своей невестке Лакшми. Однако к 13 декабря он был готов составить компанию Джорджу, Билли Престону и чрезвычайно гордому Гарольду в первом визите британской рок-звезды к американскому президенту в Белом доме.

Президентом в это время был Джеральд Форд, сменивший Ричарда Никсона после того, как уотергейтский скандал вынудил того уйти в отставку: “надежная пара рук”, говорили о нем; настолько тупой, говорили о нем, что не мог одновременно идти и чесать задницу (или, как говорили некоторые, одновременно идти и жевать жвачку). Джордж подарил президенту значок ОМ и в ответ получил булавку с буквами WIN, означавшими текущую президентскую инициативу “Победим инфляцию сейчас”.

Все, что было связано с Beatles, никак не удавалось держать на расстоянии, ведь Джон к этому времени уже вернулся в Нью-Йорк, чтобы попытаться помириться с Йоко, но при этом все еще жил с Мэй Панг, молодой американкой китайского происхождения, которую сама Йоко отправила с ним в “потерянный уик-энд” в двойной роли любовницы и сторожа.

Пара присутствовала на концерте Джорджа в Nassau Coliseum на Лонг-Айленде 15 декабря, а потом они вчетвером с Джорджем и Оливией поужинали в люксе в отеле Plaza. Этот отель когда-то принял на себя первый удар битломании в Америке, и именно здесь через четыре дня предстояло подписать финальные документы о расторжении партнерства группы Beatles.

В доброжелательной атмосфере “Плазы” Джон и Джордж на время забыли свое обычное отвращение к прошлому Fab Four и предались воспоминаниям о том снежном дне в феврале 1964 года, когда, казалось, половина Нью-Йорка визжала внизу на улице у дверей отеля, а единственным укромным местом в их люксе оказалась ванная. После ужина к ним неожиданно присоединилась Морин Старки, только что прилетевшая из Лондона, и Джордж болтал с ней так непринужденно, словно той постыдной интерлюдии на полу в отдаленных спальнях Фрайар-Парка никогда не было.

Тур должен был завершиться тремя шоу в Madison Square Garden – на той же площадке, где состоялся его триумф с Концертом для Бангладеш. Здесь же совсем недавно имел место и триумф Джона, который, сильно нервничая, недавно вернулся к живым выступлениям, неожиданно появившись на концерте Элтона Джона в День благодарения, был встречен оглушительной овацией и после этого почти уговорил Йоко принять его обратно.

Поэтому он был настроен отказаться от правила “никаких воссоединений” и при этом оказался настолько убедителен, что Джордж смягчил правило и со своей стороны. Решили, что Джон присоединится к нему на сцене во время финального концерта Джорджа в “Гардене” 19 декабря – по иронии судьбы, в тот самый день, когда они должны были подписать документы о прекращении своего делового партнерства.

Джордж очень хотел подписать документы, но утром 19 мая Мэй Панг позвонила с новостью: астролог Джона сказал ему, что звезды в неблагоприятном расположении, так что он не приедет на подписание в Plaza. В таком случае, заорал в трубку Джордж, пусть забудет и о совместном выступлении этим вечером: “Я начал тур без него и как-нибудь закончу без него”.

Подписание документа на 67 страницах состоялось в одном из самых раззолоченных салонов Plaza, и серьезность момента была несколько подорвана тем, что Джон прислал вместо себя воздушный шарик. Поскольку Ринго был в Лондоне и должен был подписать документ там, в наличии были только Джордж и Пол, и так случилось, что в тот момент они не разговаривали друг с другом (хотя Пол с Линдой должны были в тот день прийти на концерт в “Гарден” – оба сильно загримированные).

На кинокадрах, снятых на церемонии, видно, как Джордж подписывает страницу за страницей, притворяясь, что не замечает Пола, сидящего в двух метрах от него. “Понятия не имею, что я подписываю, – бормочет он (и зубы его никогда не были сжаты крепче), – я просто хочу, чтобы это закончилось”. Невозможно выдумать более печальный эпилог для дружбы двух мальчиков из школы “Инни”, которые когда-то так оживленно обсуждали Элвиса и гитары в утреннем автобусе из Спика в центр города.

После завершения тура Джордж отправился на Гавайи, чтобы снять стресс в компании Оливии и своего перкуссиониста Эмиля Ричардса с женой. В этой поездке родился сиквел песни “While My Guitar Gently Weeps”, только на этот раз без слез, подразумеваемых названием. Скорее, “This Guitar (Can’t Keep From Crying)” была ответным уколом в адрес разгромных рецензий, особенно от Бена Фонг-Торреса, которые, если верить песне, лишь укрепили его способность “подняться, если упаду… и даже вскарабкаться на стены Rolling Stone” – хотя на самом деле ничего подобного эти рецензии не сделали. Никогда в жизни он не будет доверять ни одному автору этого журнала.

После этого Джордж и Оливия на какое-то время разъехались каждый по своим делам, и он, несмотря на гавайский отдых, вернулся в Британию перед самым Рождеством в гораздо худшем состоянии, чем после какого-либо тура с Beatles. Добравшись до Фрайар-Парка, он сразу отправился в сад, чьи цветники являли собой аудиторию, которая, он знал, точно никогда его не подведет. “В тот момент, – скажет он позже, – я был как никогда близок к нервному срыву”.

Теперь пришло время задуматься о том, что в значительной степени отошло на второй план из-за стресса последних двух месяцев: жена сопровождала его лучшего друга в турне по США как бы в виде прелюдии к дальнейшей совместной жизни, так что унизительный для него разрыв еще дольше оставался в заголовках.

Патти никогда не разрешалось сопровождать его в турне, когда он был битлом, и после жизни Рапунцель, которую она вела во Фрайар-Парке, она чувствовала себя восхитительно, каждый вечер стоя в боковых кулисах очередной сцены, пока Эрик Клэптон творил волшебство с помощью куска электрифицированной древесины. А когда дело доходило до “Layla” – песни, которую он написал, обожая ее, ее охватывала “опьяняющая, сокрушительная страсть… совсем не похожая на глубокую, нежную любовь, которую [я] испытывала к Джорджу”.

Однако у Клэптона все было наоборот. Те пять лет, что он преследовал Патти без всякой надежды, она была для него единственной женщиной в мире, но теперь, когда он наконец ее завоевал, соблазны снова стали манить со всех сторон. В ночь перед тем, как она присоединилась к нему в Бостоне во время американского тура, он трахнул одну из своих бэк-вокалисток.

Всепоглощающая страсть Патти мгновенно сменилась смятением, когда она обнаружила, что, избавившись от героиновой зависимости, которой он когда-то пытался ее шантажировать, Эрик стал алкоголиком. Как и у Джорджа, его любимым напитком был коньяк Courvoisier – в данном случае разбавленный 7Up, – и он начинал пить сразу после завтрака.

“Хотя я была безумно влюблена в Эрика, до меня дошло, что он совершенно распадается, – вспоминает она. – И я подумала: «Что же я наделала, связавшись с этой компанией сумасшедших, в которой он верховодит?»”

Перед тем как она покинула Фрайар-Парк, Джордж в последнем порыве нежности сказал ей, что она всегда может вернуться, если жизнь не сложится. Чтобы загладить впечатление от своего беззаботного кавера на “Bye Bye Love”, он позже послал Клэптону и ей записку, которая напомнила ей о том милом человеке, которого она когда-то знала: “Э+П Боже, благослови нас всех. С любовью от Дж.”.

В то лето она была с Клэптоном на Ямайке, где он записывался в своем новом регги-стиле, который уже принес ему прорывной сингл “I Shot The Sheriff”. Там ее навестила Крис О’Делл, ее единственная подруга во Фрайар-Парке, порхавшая от одного стойбища рок-мегазвезд к другому, словно Ариэль из “Бури”, только с кудряшками.

Подбадриваемая Крис, Патти позвонила во Фрайар-Парк, но именно в этот момент в комнату вошел Клэптон и решил, что она замышляет вернуться к Джорджу. Вспыхнула яростная ссора, которая закончилась тем, что Патти заперлась в ванной, а Клэптон так свирепо пнул дверь, что сломал себе палец на ноге.

К декабрю она переехала в его суррейский особняк Hurtwood Edge, чьи жалкие шесть спален и сад в пару акров казались крошечными после Фрайар-Парка. В отличие от вполне самостоятельного, находчивого Джорджа, Клэптон вел изнеженное существование, защищенный своим менеджером Роджером Форрестером от всех досадных проявлений реальности, – даже экзамен на вождение за него сдавал похожий на него роуди. Он не был способен справиться даже с самыми простыми делами: по всему дому Патти обнаруживала коробки, полные чеков за концерты на общую сумму в сотни тысяч фунтов, которые он не удосужился обналичить.

Если вся ее семья обожала Джорджа, то Клэптона, после его романа с ее младшей сестрой Полой, которую он использовал как подмену Патти, совершенно не жаловали, и он отвечал им взаимной холодностью. “Он ненавидел даже, когда моя мать или сестра Дженни просто звонили мне”, – вспоминает она.

Если Джордж никогда не был ревнивцем, по крайней мере до самых последних дней, то Клэптон оказался свирепым собственником и тайком следовал за ее машиной в Гилфорд – где они когда-то назначали свидания и куда она теперь ездила за покупками, – чтобы проверить, нет ли у нее свидания с кем-то другим.

Она не ожидала, что Джордж как-то объявится после возвращения из турне Dark Horse, но в Рождество он неожиданно появился в Хертвуд-Эдже – как раз когда они с Клэптоном и разнообразными гостями сидели за обеденным столом.

Клэптон был нераскаянным мясоедом, так что ей пришлось отказаться от вегетарианства, которое она практиковала с Джорджем, и теперь ей было стыдно, что он застал ее за поеданием индейки. Однако он сказал что-то шутливое на эту тему, принял ее предложение выпить вина и отведать рождественского пудинга, и дальше они разговаривали без малейшей неловкости. Только позже она подумала: как грустно, что у него, похоже, не было никакого другого места, куда пойти в Рождество.

Какое-то время длился неловкий переходный период, когда Клэптон чувствовал потребность все время извиняться за случившееся. “Я не разозлился на него, и, думаю, это всегда его раздражало, – скажет Джордж годы спустя, когда наконец решит подробно поговорить на эту тему. – Думаю, что в глубине души он хотел, чтобы это меня действительно вывело из себя, но этого не случилось… потому что иначе [Патти и мне] пришлось бы пройти через все эти ссоры и разводы. И… она ведь ушла, чтобы продолжать жить в том же стиле, к которому привыкла, и на самом деле для меня это было очень удобно”.

Помогало и то, что у него теперь появился новый романтический интерес, занимавший его на гораздо более глубоком уровне, чем что-либо прежде. Стоицизм, которому он научился в Индии, также несомненно пригодился, хотя даже йоги Гималаев могли бы почесать голову при виде причудливого нового треугольника, который пришел на смену прежнему, более традиционному. Но ведь йоги ничего не знали о бесконечно привилегированных рок-звездах или о том, что даже самый откровенный сексизм для них все еще не был преступлением.

Джордж и Эрик не просто остались друзьями – они еще больше сблизились, в то время как женщина, за благосклонность которой они когда-то бились на дуэли на гитарах, вдруг стала почти невидимой.

“Эти двое были так близки, – вспоминает Патти. – А я просто была кем-то, кто посередине”.