Джордж собирался приступить к работе над продолжением All Things Must Pass в начале 1972 года. Но он не учел, насколько затянутся дела, связанные с концертами для Бангладеш, и каким множеством способов этот проект подтвердит старую поговорку: “Ни одно доброе дело не остается безнаказанным”.

Первая и самая серьезная проблема возникла из-за того, что у Аллена Клейна совершенно не было опыта в этом странном, новом для него мире бескорыстных дел. Клейн не зарегистрировал проект “Бангладеш” в Америке в качестве освобожденной от налогов благотворительной организации до начала операций, как того требовал закон. В результате Налоговое управление отказалось признать проект благотворительным и постановило, что от восьми до десяти миллионов долларов дохода от фильма и тройного концертного альбома надлежит заморозить на условном депозите, пока спор не будет разрешен (а разрешен он будет лишь примерно через десять лет).

Официальные лица Британии оказались не менее жестокосердными. Джордж надеялся, что правительство в данном случае освободит альбом от обычно внушительного налога на покупку, чтобы он был доступен для максимально широкой аудитории, и тем самым увеличит объем помощи Бангладеш. Он лично обратился к финансовому секретарю казначейства[47], но тот отнесся к просьбе снисходительно-юмористически.

“Извините, – сказал ему чиновник, – все это, разумеется, делает честь вашим возвышенным идеалам, но стране нужны деньги”.

Возникла также дискуссия о том, какая звукозаписывающая компания должна издать альбом: Capitol/EMI, дистрибьютор продукции Apple в США, или лейбл Боба Дилана CBS – на том основании, что именно Дилан был главным хедлайнером концерта. Capitol выиграла, но за это должна была уступить CBS права на дистрибуцию кассет на территории США и дистрибуцию пластинок и кассет во всех остальных странах.

Обложка альбома не приглаживала действительность: на ней был изображен голодный бангладешский ребенок, сидящий рядом с пустой миской из-под еды. Маркетологи Capitol назвали фото “слишком депрессивным”, но Джордж заявил, что в этом-то и состоит весь смысл, и отказался что-либо менять.

К альбому прилагался 64-страничный буклет, обвинявший армию Западного Пакистана в “намеренном установлении режима террора” против бенгальского населения Восточного Пакистана и называвший происходящее “величайшим злодеянием со времен уничтожения евреев Гитлером”. Совсем не похоже на битла, который был вынужден держать рот на замке в худшие годы войны во Вьетнаме.

Большинство лейблов, на которых были подписаны участники концерта, прониклись духом благотворительности и не стали требовать гонораров или роялти за выступления “своих” артистов. Единственным исключением оказалась сама Capitol, что было тем более удивительно, так как ее новым генеральным директором был Баскар Менон, первый выходец из Индии, достигший таких высот в британской индустрии звукозаписи, что уж от него-то, казалось, можно было ожидать большего сочувствия.

Однако к этому времени компания, еще недавно счастливо купавшаяся в океанах битловских прибылей, испытывала финансовые трудности, и задача Менона состояла в том, чтобы вытянуть ее любыми возможными способами. Поэтому он настоял, чтобы Capitol получала 25 центов с каждого проданного экземпляра благотворительного альбома Джорджа, и даже потребовал, чтобы Apple выплатила Capitol около полумиллиона долларов в качестве компенсации высоких затрат на упаковку.

Джордж делал все возможное, чтобы успеть выпустить и альбом, и документальный фильм, пока память о концертах еще не остыла. Но если аудио концерта удалось записать безупречно, то киносъемка была серьезно подпорчена: одна камера у самой сцены была, как выяснилось впоследствии, не в фокусе на протяжении всего шоу, а другую загораживали свисающие кабели. Поэтому бóльшую часть сентября они с режиссером Солом Свиммером монтировали в Нью-Йорке отснятый материал, пытаясь, насколько возможно, замаскировать недостатки, а на завершающем этапе им помогал Боб Дилан.

Из-за бесконечных придирок Баскара Менона к мелким деталям контракта альбом опоздал к рождественскому сезону – и на рынке тут же появились бутлеги. Capitol разослала в музыкальные магазины чудовищно безвкусные постеры с призывом: “Спаси деток – не покупай пираток!”

В конце концов Джорджу пришлось публично атаковать руководителя лейбла, на котором выходил его же проект, и он сделал это на съемочной площадке прайм-таймового ток-шоу Дика Кэвитта, в котором вообще-то должен был анонсировать “Рагу” – в кои-то веки вышедший документальный фильм о Рави Шанкаре. То ли в шутку, то ли всерьез он пригрозил, что отдаст альбом CBS – и пусть Менон только попробует подать на него в суд.

Угроза подействовала, и на пороге нового 1972 года Concert for Bangladesh наконец вышел. Отзывы последовали такие, что и трехмесячная задержка, и неудачный момент выхода мгновенно утратили всякое значение. Журнал Circus не мог найти достаточно лестных слов для “музыки, которая буквально врывается в твою жизнь”. Rolling Stone описал альбом как “рок, достигший зрелости”, а The Guardian – как “величайший акт великодушия рока”. Что касается Джорджа, то каждая рецензия практически причисляла его к лику святых.

“Дух, который он порождает своими собственными поступками, вдохновляет, – написал критик Джон Ландау. – Концерт для Бангладеш стал звездным часом Джорджа. Он все это организовал и провернул”. Несмотря на безжалостный британский налог на покупку, альбом продавался огромными тиражами и в марте 1973-го получил премию Grammy в категории “Альбом года”.

За пределами шоу-бизнеса единственным публичным признанием, которого удостоились Джордж с Рави Шанкаром и Алленом Клейном, номинальным соорганизатором проекта, стала награда ЮНИСЕФ “Ребенок – отец взрослого” за “новаторский подход к сбору средств”.

О Клейне нечасто говорили комплиментарно, но и в этот раз светлый образ немедленно померк, когда журнал New York обвинил продюсера в том, что он снимает навар в размере $ 1,44 с каждого экземпляра альбома, опубликовав список и других тайных бенефициаров, который предположительно включал Дилана (25 центов с экземпляра), а также авторов и издателей песен (50 центов).

Клейн отверг обвинения в незаконном присвоении, заявив, что дело обстоит ровно наоборот – альбом приносит ему одни убытки, – и подал на журнал в суд с требованием возместить ущерб в размере 150 миллионов долларов. После первоначального всплеска шумихи в прессе иск был отозван. Но от шутки, которая пошла гулять в музыкальной индустрии, избавиться оказалось не так-то просто – она перефразировала рекламный джингл зубной пасты Pepsodent: “Ты удивишься, куда исчезла желтизна”: “Ты удивишься, куда исчезли деньги / Когда Клейн устраивает благотворительный концерт”.

Вечером 28 февраля Джордж и Патти собирались провести редкий для них совместный вечер в Лондоне – в надежде вспомнить более счастливые времена. Их пригласили на афтепати после концерта Рика Нельсона – того самого Рикки, бывшего кумира подростков пятидесятых, от которого когда-то млела Патти. Джордж часто подтрунивал над ней из-за этого – еще в те времена, когда он подтрунивал над ней нежно.

Но в тот вечер они едва успели отъехать от Хенли. С тех пор как Джордж последний раз здесь проезжал, схема движения на съезде к автостраде М4 изменилась, а поскольку он, как всегда, гнал на своем белом “мерседесе” слишком быстро, он пролетел через кольцевую развязку по прямой и врезался в бетонный фонарный столб.

Никто из них не был пристегнут, и оба запросто могли погибнуть – удар смял всю переднюю часть “мерседеса”. Патти получила серьезное сотрясение мозга и сильный ушиб ребер, у Джорджа был рассечен лоб. Ему пришлось перелезть через нее, потерявшую сознание, чтобы выбраться наружу и остановить проезжающую машину, чтобы попросить о помощи; лицо его было настолько залито кровью, что первый затормозивший водитель его не узнал.

Пару доставили в больницу общего профиля Мейденхеда, где предприимчивый сотрудник умудрился сделать фото окровавленного Джорджа в машине скорой помощи, и оставили на ночь; затем его отпустили домой, а Патти перевели в частную клинику, где ей предстояло провести две недели.

Его привлекли к ответственности за неосторожное вождение и во второй раз за год отобрали права. Мучаясь угрызениями совести из-за того, что произошло с Патти, он, казалось, вновь стал прежним милым Джорджем – но лишь на то время, которое потребовалось для заживления ее ушибленных ребер, когда малейшее движение отзывалось мучительной болью. Стоило ей полностью восстановиться, как вокруг него снова выросла ледяная стена.

Во Фрайар-Парке в эти дни было полно народу – наводился окончательный лоск на студию звукозаписи, в которой Джордж теперь собирался делать бóльшую часть работы. Часто он был настолько поглощен либо студией, либо садом, что Патти приходилось общаться с ним через Терри Дорана.

Окружавшие его люди, почти сплошь мужчины, относились к нему с пиететом, который был бы немыслим в компании “Битлз” с их бесконечной взаимной дружеской пикировкой. “Я однажды спросила его: «Зачем тебе все эти подпевалы?»” – вспоминает она. – “Он ответил: «Потому что это лучше, чем если тебе все время противоречат»”.

Аллен Клейн, насколько она помнит, побывал во Фрайар-Парке лишь однажды, но ей и этого хватило, чтобы его раскусить. “Почему-то мы уселись играть в «Счастливую семейку» – эту невинную детскую карточную игру. И я поняла, что Аллен мухлюет”.

Поскольку именно она в свое время рассказала Джорджу о медитации, ей было очень грустно, что он исключил ее и из этой части своей жизни. Его друг-кришнаит и “студийный страж” Шьямасундар недавно познакомил Джорджа со свами Бхактиведантой Прабхупадой – 70-летним основателем Международного общества сознания Кришны (ИСККОН), который увел его гораздо дальше, чем это удавалось скромным гуру из Азиатского музыкального кружка.

Обществу нужна была постоянная штаб-квартира в Великобритании, и Джордж, с щедростью, на какую иногда был способен, купил для кришнаитов псевдотюдоровский особняк Piggotts Manor близ Уотфорда в графстве Хартфордшир.

Он регулярно навещал свами в его новой резиденции – которая теперь была переименована в Бхактиведанта-Мэнор, – и вел с ним долгие беседы, больше похожие на сеансы самоанализа, чем на духовные консультации. Сохранилась запись одной из этих бесед, из которой видно, что он вполне осознает, что в его личности присутствуют одновременно две противоречивые стороны – та раздвоенность, которую Ринго называл “мешком четок и мешком кокаина”.

“Я хожу по кругу, – говорит он свами. – Может, это из-за того, что я Рыбы, понимаете? [Символ этого знака зодиака состоит из двух рыб, одна плывет туда, другая – сюда]. Бывают периоды, когда я безостановочно повторяю мантры, и бывают другие моменты, когда я снова обращаюсь в демона, понимаете?”

“Ты не демон, – говорит Бхактиведанта, знающий толк в лести. – Ты полубог. Ты каким-то образом прилепился к Кришне. И это тебе поможет”.

Джордж говорит, что пытался читать “Бхагавадгиту” на санскрите, но все эти “точки” (то есть огласовки, указывающие, как произносить буквы) бесконечно сбивали его с толку. Шьямасундар советует ему слушать в записи, как свами читает книгу, и заучивать произношение на слух. “Я что угодно могу выучить на слух”, – говорит Джордж.

Шьямасундар читает отрывок вслух, затем переводит: “Какие бы действия ни совершали великие люди, простые люди им следуют. И какие бы стандарты они ни устанавливали, весь мир им следует”.

“Вот тебе и наставление к действию, – говорит ему свами. – Милостью Кришны, ты – один из великих людей”.

Джордж никогда не проявлял по отношению к Патти умышленной жестокости, но обидное равнодушие всегда было частью его натуры. Патти уже не была его единственной музой: он написал песню о Крис О’Делл, единственной своей сотруднице, которая умела находить с ним общий язык, не проявляя и тени подобострастия.

“Miss O’Dell” не имела ничего общего с застенчивым эротическим напряжением “Something”; это был бодрый кантри-номер, в котором он умолял Крис позвонить ему – он действительно иногда просил ее об этом даже теперь, когда она больше не работала на него, – чтобы разобраться с проблемой, которую любой другой счел бы неразрешимой. Тем не менее он нарочно дал Крис послушать эту песню, когда Патти была в комнате, словно пытаясь спровоцировать свару между двумя своими музами. Однако дружба, объединявшая обеих женщин, устояла перед этими замыслами: Патти просто обняла Крис и сказала, что очень рада, что Джордж отдал ей дань признания.

В такие моменты она часто ловила себя на том, что думает об Эрике Клэптоне, который своей “Layla” столь дерзко провозгласил на весь мир, что обожает ее. По правде говоря, ей не следовало бы иметь с Клэптоном ничего общего после его непродолжительного романа с ее юной сестрой Полой – которая для него была исключительно заменой самой Патти, – превратившего Полу в героиновую наркоманку с разбитым сердцем. Патти изо всех сил гнала от себя мысль, что сейчас, пусть и ненадолго, Эрик свободен.

Но каким бы холодным и пренебрежительным ни был Джордж, это не могло убить ее любовь или хотя бы надежду на то, что он каким-то чудом вновь станет тем человеком, за которого она в 1966 году вышла замуж. К тому же она видела, как безжалостно бывшую жену битла могут выкинуть во внешнюю тьму: когда Синтия Леннон развелась с Джоном из-за его измены с Йоко, она получила в виде компенсации всего 100 000 фунтов.

В августе того года Джордж нанес Патти еще одно унизительное оскорбление: объявил, что едет на юг Франции и в Португалию, но переднее пассажирское сиденье в машине “зарезервировано для Кришны”. “Я вел машину около двадцати трех часов, – с гордостью будет рассказывать он позже свами Прабхупаде, – и всю дорогу распевал мантры”.

Через два месяца он наконец приступил к работе, которую так долго откладывал – записи продолжения All Things Must Pass; работа шла в домашней студии размером с бальный зал, которая отныне будет известна под названием FPSHOT (Friar Park Studios Henley-on-Thames).

Предполагалось, что это будет очередная копродукция с Филом Спектором, которого снова с колоссальными затратами доставили из Нью-Йорка. Однако со времен All Things Must Pass подстегиваемая алкоголем паранойя Спектора совершила поистине квантовый скачок, и после пары пробных сессий он залег на дно в своем люксе в лондонском Inn On The Park, откуда его не удавалось выманить ни телефонными звонками, ни телеграммами.

Джордж, не желавший его потерять, получил разрешение отеля подняться на крышу над люксом Спектора и затем пробраться в номер через окно, чтобы умолить продюсера вернуться к работе, – нешуточный риск, если учесть, что с пистолетом Спектор теперь не расставался ни на улице, ни дома. Так или иначе, после пары таких смертельно опасных альпинистских экспедиций Харрисону пришлось признать поражение.

Впрочем, оно и к лучшему: после гималайских масштабов записи All Things Must Pass с целым оркестром в студии он хотел более интимного звучания с группой меньшего размера и состоящей из друзей вроде Ринго, Клауса Формана и пианиста Ники Хопкинса. Не будет на этот раз и Эрика Клэптона, с которым пришлось бы соперничать: Клэптон в конце концов решился сделать попытку избавиться от своей героиновой зависимости.

От сессий All Things осталось столько неиспользованного материала, что его хватило бы, чтобы обеспечить новому альбому мощный взлет, особенно с учетом того, что он должен был состоять всего из одной пластинки. Но Джордж написал почти полностью новый набор песен, и большинство из них открыто или иносказательно говорили о том, что все заметнее тяготило его: как можно совместить положение крупнейшей рок-звезды мира, каковой он, несомненно, теперь являлся, с простотой и смирением – единственным путем к тому, чтобы стать по-настоящему духовным существом?

Заглавный трек “Living In The Material World” был вдохновлен долгими беседами с Бхактиведантой о призрачности человеческого бытия и необходимости вырваться из бесконечного цикла рождений и новых воплощений – то есть достичь состояния высшего освобождения, которое в индуизме называется мокша.

Текст, по меркам Джорджа, был чрезвычайно личным – он касался того конкретного материального мира, в котором Джордж оказался вместе с “Джоном, Полом и Ричи” (имя, под которым все близкие знали Ринго), и признавался в том, что использовал свое тело “как автомобиль” (что не так уж много значило, учитывая его недавние демонстрации мастерства вождения).

Если в “My Sweet Lord” он выступал словно предстоятель в глобальной молитве, то теперь он казался уязвимым и неуверенным в себе – надеялся “не заблудиться и не сбиться с пути”, прежде чем увидит “Духовное Небо… милостью Господа Шри Кришны”.

Однако по мере того как работа над альбомом близилась к завершению, материальный мир снова выдвинулся на передний план. В апреле 1973 года предстояло продлевать менеджерский контракт Аллена Клейна, который четыре года назад подписали все бывшие битлы, кроме Пола.

Джордж и Ринго естественным образом обратили взоры на Джона, который в первую очередь и нанял Клейна, а затем неизменно защищал его от бесконечных обвинений в мошенничестве, которые тянулись за ним из Нью-Йорка. Но теперь непрерывный поток уличающих свидетельств о его работе в Apple заставил даже Джона признать, что, возможно, Пол с самого начала был прав насчет Клейна.

Для Джорджа последней каплей стала неспособность Клейна защитить проект “Бангладеш” от Налоговика (Taxman), которого Джордж ненавидел лютой ненавистью еще со времен битловского “Револьвера”. Следующим летом ему придется подписать чек на миллион фунтов от Apple в адрес Налоговой службы Великобритании.

Итак, контракт Клейна не был продлен, и он, словно разминаясь перед неизбежными судебными баталиями, немедленно подал в суд на Джорджа за то, что тот предположительно не погасил заем примерно в 270 тысяч долларов, выданный ему клейновской компанией ABKCO, а также заявил, что Harrisongs Inc., владеющая правами на песни Джорджа в США, должна по справедливости принадлежать ABKCO.

Одно из множества изменений, произошедших в мире поп-музыки с 1969 года, заключалось в том, что звезде уровня Джорджа требовался уже не просто менеджер на все руки, а чрезвычайно специализированный финансовый советник. Его друг, комический актер Питер Селлерс, порекомендовал Джорджу американского адвоката-экспата по имени Денис О’Брайен, который сумел навести порядок в сложных финансовых делах Селлерса после того, как тот снялся в фильмах о Розовой пантере.

В отличие от коренастого Клейна с лицом уличного хулигана и набриолиненными волосами, О’Брайен оказался угловатым и лысым, в огромных очках и с постоянной застывшей улыбкой, словно у куклы-чревовещателя. Он завоевал симпатию Джорджа, сделав экстравагантные комплименты его уму – вместо того, чтобы предсказуемо похвалить его музыку: “Председатель совета директоров Shell, Rio Tinto Zinc, IBM, Ford… Я знаком со всеми этими людьми, но никогда не встречал никого, кто был бы настолько собран”.

На Джорджа, в свою очередь, произвели большое впечатление цивилизованные манеры О’Брайена и то, что он, по-видимому, отлично разбирался в экономике суперзвезд: “За двадцать минут, – говорил он, – Денис может извлечь из балансового отчета больше, чем большинство людей за двадцать часов”.

Это наблюдение окажется чрезвычайно верным, хотя и не совсем в том смысле, который он имел в виду.

Ни одного альбома со времен All Things Must Pass не ожидали с таким нетерпением, как Living In The Material World. Уже через два дня после его релиза в США (30 мая) Американская ассоциация звукозаписывающей индустрии сертифицировала альбом как золотой – было продано более полумиллиона экземпляров. Во второй раз Джордж взобрался на “двойную вершину Billboard”: и альбом, и сингл с него “Give Me Love (Give Me Peace On Earth)” заняли первые места в соответствующих чартах журнала.

По большей части альбом отражал влияние Бхактиведанты и собственных духовных исканий Джорджа; у песен были космические, но не слишком цепляющие названия вроде “The Light That Has Lighted The World”, “The Day The World Gets Round” и “The Lord Loves The One (That Loves The Lord)”. Часто его голос, казалось, почти растворялся в напеве мантры, и за него начинала говорить его слайд-гитара.

Впрочем, настроение было не исключительно духовным. Более насмешливая сторона его гения брала слово в “Sue Me Sue You” – блюзовой мелодии, толковавшей о таких неприятных и новых для него вещах, как условное депонирование и вручение судебных повесток. “Miss O’Dell” заняла место, на котором когда-то могло находиться любовное послание Патти. Единственным продуктом вторичной переработки стала нетипично антинаркотическая “Try Some Buy Some”, которая уже выходила в исполнении Ронни Спектор, жены Фила, и которую Джордж теперь перепел поверх заново смикшированной спекторовской “стены звука”.

Он следовал (или так казалось) наставлениям Бхактиведанты о смирении и отказался продвигать альбом обычным способом, в виде интервью для прессы и телевидения; его ближайшее публичное появление на сходном по духу мероприятии состоялось лишь через два месяца после выхода альбома, когда он вместе с Бхактиведантой принял участие в религиозной процессии, прошедшей через центр Лондона.

Журнал Rolling Stone возглавил восторженный хор американских рецензий, заявив, что альбом “не имеет себе равных в качестве акта веры, чудесного в своем сиянии”. В более циничной Британии в нем почувствовали проповедническую назидательность, которой All Things Must Pass сумел избежать. Тони Тайлер из New Musical Express назвал альбом “приятным и грамотно сделанным, скучноватым и не бросающим вызова. А кроме того, потрясающе неоригинальным и – по крайней мере, с точки зрения текстов – вязким, полным повторов и, черт возьми, настолько благочестивым, что орать хочется”.

По контрасту с этим домашнюю жизнь во Фрайар-Парке, несмотря на всю его монастырскую атрибутику, никоим образом нельзя было назвать благочестивой. В прошлом Джордж всегда вел себя относительно осмотрительно, изменяя Патти, но после того, как Эрик Клэптон публично заявил, что влюблен в нее, он, кажется, почувствовал право делать это открыто – теперь порой с ее подругами и даже под их собственной крышей.

Одним из его побочных музыкальных проектов в то время была работа с Ронни Вудом, который вскоре станет “роллингом”, а в то время еще был лид-гитаристом у Рода Стюарта в составе группы Faces. Джордж помог Ронни написать песню “Far East Man” для его дебютного сольного альбома, сыграл в ней на слайд-гитаре и добавил бэк-вокал – а также завел роман с его женой Крисси.

Вуды жили неподалеку, в Ричмонде, и пока Ронни был на гастролях с Faces, Крисси часто ночевала во Фрайар-Парке. Однако Джордж постоянно утверждал, что между ними ничего нет, и обвинял Патти в паранойе.

В начале лета 1973 года он отказался поехать с Патти в отпуск в Португалию и вместо этого отправился в Испанию с Крисси Вуд – якобы в гости к художнику-сюрреалисту Сальвадору Дали. Пока они отсутствовали, Ронни явился во Фрайар-Парк и провел там несколько дней – чисто по-дружески. Он, казалось, ничуть не был расстроен тем, что Джордж отправился куда-то с его женой, и легкий характер Ронни был словно бальзам для Патти. Возможно, он бы не чувствовал себя столь же беззаботно, знай он, что Джордж пытался организовать секс втроем с Крисси и подружкой Элвина Ли – еще одного гитариста первого эшелона.

В своей автобиографии Ronnie он вспоминает одну из ночей, когда они с Крисси гостили во Фрайар-Парке, и обмен женами – одна из забав семидесятых – принял до предела мачистские формы. “Я отвел Джорджа в сторону и сказал ему, что, когда придет время отправляться в постель, я пойду в комнату Патти. Он, внешне невозмутимый, указал на комнату, где жили мы с Крисси, и сказал: «А я буду спать там»”.

“Когда пришло время, мы встали у дверей соответствующих спален. «Мы правда собираемся это сделать?» – спросил я. «Увидимся в суде», – ответил Джордж – и мы вошли”.

Каким бы ни был текущий политический климат в отношениях Джона, Пола и Джорджа, все трое были все так же привязаны к Ринго и ощущали, что обязаны помочь ему в их новой жизни порознь. Джордж, опираясь на собственный трудный путь к сочинительству, стал наставником Ринго как автора песен и помог ему написать, а потом и спродюсировал два его хита, “It Don’t Come Easy” и “Back Off Boogaloo”, причем не стал настаивать на указании соавторства.

Ринго уже начал успешную карьеру в кино, появившись в фильмах Candy и The Magic Christian, однако в 1973 году решил поставить съемки на паузу ради записи сольного альбома в Лос-Анджелесе. Куча доброжелательных друзей – в том числе Билли Престон, Гарри Нилсон, Марк Болан и четыре участника The Band – кинулись помогать ему. А его собственное влияние – умиротворяющее, как всегда, – должно было помочь впервые свести всех бывших битлов вместе на записи.

Джон, сорвавшийся в “пьяную самоволку” от Йоко (позже он назовет этот период своей жизни “потерянным уик-эндом”), как раз оказался в Лос-Анджелесе; Джордж тоже был здесь, как и Рави Шанкар, с которым они работали над совместным альбом. Он заглянул в студию на сессию Ринго и обнаружил, что среди прочих треков есть и “Photograph” – песня, которую они совместно написали два года назад и даже сделали пробную запись во время одной из пауз в работе над “Living In The Material World”. Также была запланирована новая песня Джона Леннона под названием “I’m The Greatest”, в записи которой Джон согласился лично принять участие.

На какой-то момент старое битловское очарование вернулось, и продюсер Ричард Перри и все остальные звезды сессии смотрели и умилялись, пока Джон и Джордж вместе пели бэк-вокал на “I’m the Greatest”. Полу, которого недавно признали виновным в выращивании конопли на его шотландской ферме, в настоящее время был запрещен въезд в США – да и в любом случае он пока не был готов к примирению с Джоном и Джорджем. Но он тоже предложил для альбома песню “Six O’clock”, которую Ринго позже записал с участием Линды и самого Пола в лондонской студии Apple.

В качестве сингла с альбома была выбрана “Photograph”, которая стала международным хитом, была продана в Америке тиражом более миллиона экземпляров и получила золотой статус. Джордж снова помог карьере друга, которого вскоре так грубо обломает.

До сих пор жена Ринго Морин была наименее заметной из четырех битловских супруг. Ливерпульская парикмахерша, которую он приметил в толпе в Cavern, была маленькой и тихой, с огромными глазами, обведенными глубокими тенями, делающими ее похожей на панду. С момента их свадьбы в 1965 году она скромно держалась на заднем плане и, казалось, была вполне довольна тем, что сидит дома и нянчится с их сыновьями Заком и Джейсоном и дочерью Ли.

Однако она была совсем не такой мышкой, какой казалась, особенно если другие женщины проявляли слишком большой интерес к Ринго. Вскоре после того как тогдашняя личная ассистентка Джорджа Крис О’Делл вполне невинно поболтала с Ринго на вечеринке, она узнала, что Морин звонила Патти и подробно расспрашивала, что это за Крис и чем она занимается.

На Крис произвели большое впечатление отношения Ринго и Морин, похожие на неугасающий роман. “Они всегда держались за руки. Каждый раз, когда [Морин] брала сигарету, Ринго внезапно появлялся рядом со своей серебряной зажигалкой. Он смотрел на нее с обожанием, она смотрела на него с любовью, и когда она выдыхала дым, то опускала глаза, словно этот момент был слишком интимным – даже для мужчины и женщины, которые состоят в браке восемь лет”.

Когда Джон переехал в Нью-Йорк с Йоко, он продал Ринго свой Титтенхерст-Парк – георгианское поместье в Аскоте, всего в тридцати минутах езды от Хенли. И то ли в одной, то ли в другой из двух усадеб, в названии которых присутствовало слово “парк”, Джордж нарушил первую заповедь битловского ордена, насущную во веки веков: “Не возжелай жену другого битла”.

Первые подозрения у Патти возникли, когда она вернулась из поездки к матери в Девон и обнаружила несколько фотографий Морин, которые Джордж сделал во Фрайар-Парке во время ее отсутствия. Кроме того, выяснилось, что ожерелье, которое Морин надевала в ее присутствии, было подарком от него. Но, даже когда ему предъявили такие улики, он ни в чем не признался.

Очень скоро он даже перестал дожидаться, когда Патти куда-нибудь уедет из дома. Поздно вечером, когда она сидела одна в огромном зале Фрайар-Парка в компании одних лишь выключателей в форме монашеских физиономий, вдруг появлялась Морин под предлогом того, что хочет “послушать Джорджа в студии”, и она все еще была в доме на следующее утро, не демонстрируя ни малейших признаков стыда и не извиняясь. “Она вела себя в таком духе, что у нее есть полное право провести ночь с Джорджем, если ей захочется”, – вспоминает Патти.

Затем их роман распространился и на дневное время: Джордж исчезал с Морин в верхних комнатах дома, в то время как музыканты в его студии звукозаписи дожидались, когда начнется работа. “Я тогда подумала: «Они намеренно тычут мне этим в лицо, – говорит Патти. – Он и Морин хотят, чтобы я знала, что происходит»”.

Окончательно выведенная из себя, она отправилась искать роковую спальню – длительный процесс, поскольку на выбор имелось более двадцати комнат – и забарабанила в дверь. Джордж открыл и продемонстрировал ей Морин, лежащую на матрасе на полу, но по-прежнему отказался признать какую-либо вину. “О, она просто немного устала, – объяснил он. – Она отдыхает”.

Жена-француженка или итальянка в такой момент могла бы схватиться за револьвер. Более мягкий английский ответ Патти заключался в том, что она атаковала Морин с помощью пары водяных пистолетов, а затем показала большой фак кришнаитской добродетельности, которую Джордж мог включать и выключать, когда ему было удобно.

На самом высоком шпиле Фрайар-Парка развевался флаг с мантрой ОМ, означавший, что в доме практикуют медитацию. Патти вспомнила, что где-то в чулане был припрятан другой флаг, оставшийся от костюмированной вечеринки из более веселых времен: пиратский череп со скрещенными костями. С помощью двух симпатизирующих ей студийных инженеров она спустила ОМ и подняла “Веселого Роджера”.

Близилось Рождество, и Крис О’Делл, только что вернувшаяся в Англию после изматывающего американского турне Rolling Stones, где она работала личным ассистентом Мика Джаггера, получила приглашение провести праздник во Фрайар-Парке. Она почувствовала неладное в первый же вечер, когда они с Патти сидели в библиотеке с заехавшим в гости Ронни Вудом, а Джордж и Морин уединились на маленьком диванчике в вестибюле и “выглядели очень интимно и пылко”. На следующее утро, когда Джордж принес Крис чашку чая в постель, он сказал ей, что трахается с Морин.

Затем она услышала всю историю от Патти: как Джордж и Морин крутили роман прямо у нее под носом; как, когда она попыталась рассказать Ринго, что происходит, а он совершенно ничего не знал, тот впал в ярость – никто никогда не видел Ринго таким – и отказался ее слушать.

Подтверждение последовало следующим вечером, когда Джордж, Патти и Крис ужинали с Ринго и Морин в Титтенхерст-Парке, сидя за длинным кухонным столом, за которым Джон и Йоко еще недавно планировали свои последние эскапады в Европе, прежде чем отправиться в Америку в поисках большей толерантности – и найти ее.

Демонстрируя свое знаменитое пренебрежение к светским условностям, Джордж заявил Ринго: “У меня роман с твоей женой”, – достаточно громко, чтобы услышали все остальные. Это были почти те же самые слова, которые сказал ему Эрик Клэптон, говоря о Патти – но в тот раз они были, по крайней мере, произнесены не в присутствии посторонних.

“Воцарилась абсолютная тишина, – вспоминает Крис О’Делл, – как будто все сердца разом перестали биться. Наконец [Ринго] взглянул на Джорджа. «Лучше уж ты, чем кто-то, кого мы не знаем», – сказал он”.

Несмотря на то что праздничное настроение, естественно, улетучилось, Ринго все же устроил роскошную новогоднюю вечеринку в Титтенхерсте. Джордж, Патти и Терри Доран собирались ехать туда из Фрайар-Парка на машине Джорджа, но в последний момент Патти вдруг вспомнила, что забыла что-то нужное в спальне, побежала туда – и увидела в окно задние фонари машины, исчезающие в ночи; Джордж, самым жестоким образом демонстрируя пренебрежение, уехал без нее.

Ей пришлось самой ехать за рулем в Аскот сквозь туман, такой густой, что машины из-за него еле ползли. Когда пробила полночь, она окончательно застряла в пробке, которая, казалось, никогда не сдвинется, и все водители вышли из своих машин и пожелали друг другу счастливого 1974 года.

В ее случае казалось сомнительным, что пожелание сбудется. Единственным поздравлением от Джорджа, когда она наконец добралась до вечеринки, были слова: “Давай разведемся в этом году”.

Однако их брак продолжал кое-как ковылять еще несколько месяцев. Великая страсть Джорджа к Морин выгорела дотла, а Морин с Ринго в результате настолько отдалились друг от друга, что в следующем году развелись. Джон назвал эту историю “практически инцестом”, и отныне, если кто-то осмеливался поднять эту тему при Джордже, он использовал этот же оборот, опуская слово “практически”, чтобы пресечь дальнейшие расспросы.

Он больше не говорил с Патти о разводе, но, когда в их жизни снова появился Эрик Клэптон, эта перспектива стала еще более реальной. Клэптон избавился от героиновой зависимости с помощью метода нейроэлектростимуляции – своего рода электрической акупунктуры, помогающей справиться с ужасными симптомами абстиненции. Ради успеха лечения ему пришлось расстаться с Алисой Ормсби-Гор; сама она так и не сможет избавиться от пагубной привычки (и, не имея свойственной рок-звездам защитной скорлупы, умрет от чудовищной передозировки в возрасте всего сорока двух лет).

Теперь карьера Клэптона снова встала на рельсы; у него была новая группа, с которой он сделал 461 Ocean Boulevard – свой второй сольный альбом в качестве ведущего вокалиста. Позже тем же летом у него впервые появится сингл номер один – кавер-версия песни Боба Марли “I Shot The Sheriff”.

Однако от другой зависимости его не могла спасти даже нейроэлектростимуляция. После пяти лет судорожных преследований, домогательств и униженных просьб – ничто из этого не возымело длительного эффекта – он был все так же одержим женой своего лучшего друга – и чувством вины из-за этого.

Он снова стал постоянно появляться во Фрайар-Парке – якобы для того, чтобы повидать Джорджа, но на самом деле пользовался каждой возможностью, чтобы прихватить Патти, причем теперь уже на трезвую голову. “Джордж, должно быть, понял, что у нас роман, но он никогда этого не говорил, – вспоминает она. – Я чувствовала, что он хочет разрушить наш брак, хочет избавиться от меня. Мы были как палочки для еды – некогда соединенные вместе, а потом разорванные надвое”.

Клэптон отправлялся в свое первое американское турне после избавления от героина и под собственным именем. Перед отъездом он явился во Фрайар-Парк с двумя приятелями-музыкантами, Питом Таунсендом и Грэмом Беллом, и велел им отвлекать Джорджа разговорами у него в студии, пока Клэптон сделает последнюю попытку убедить Патти уехать с ним. Он был “страстным, отчаянным и убедительным”, но она все еще колебалась.

Только в июле она сумела набраться смелости и пришла к Джорджу в студию поздно ночью, чтобы сказать, что больше не может выносить их “нелепую и полную ненависти жизнь… Я очень хотела верить ему, когда он сказал, что все исправит, но я была уже на пределе… Когда он пришел в постель и лег рядом, я чувствовала, что ему грустно. «Не уходи», – сказал он”.

На следующий день она уехала из безумного особняка, который любила не меньше, чем он сам; у нее не было никакого плана на ближайшее будущее – разве что улететь в Лос-Анджелес и остановиться у своей сестры Дженни, которая, в некотором роде следуя семейной традиции, вышла замуж за Мика Флитвуда, барабанщика и сооснователя Fleetwood Mac. В довершение ее страданий кредитные карты, которыми Джордж позволял ей пользоваться, оказались аннулированы.

Клэптон, который в это время был на гастролях в Америке, вскоре узнал о случившемся и позвонил ей к Дженни: он просил ее встретиться с ним на следующей неделе, когда он будет играть в Бостоне, – но явно не только для того, чтобы она посмотрела шоу.

И на этот раз она сказала “да”.