Письмо, адресованное “Патти Харрисон, Фрайар-Парк” и помеченное “Срочно” и “Экспресс”, было не менее загадочным, чем любой девиз или афоризм из завещанных сэром Фрэнком Криспом. Автор письма, начинавшегося с обращения “Дражайшая Л” и написанного мельчайшим курсивом, желал знать, любит ли она еще своего мужа или у нее есть “другой возлюбленный”? И “осталось ли в твоем сердце чувство ко мне?” Подпись гласила: “вся моя любовь э”.

Под “э” подразумевался Эрик, то есть Клэптон – лучший друг ее мужа, наконец признавшийся в давно скрываемом обожании. Не поняв, кто такой “э” и озадаченная обращением “Дражайшая Л”, Патти решила, что это какое-то заблудившееся послание от одной из поклонниц Джорджа, но тут раздался звонок от нетерпеливого Клэптона. Она честно сказала ему, что знать не знала о его чувствах, и беседа закончилась с обоюдным ощущением неловкости.

Учитывая холодность, которая теперь исходила от Джорджа, и его измены, на которые она постоянно закрывала глаза, подобные знаки внимания от почти столь же блестящего мужчины в огромной степени повысили самооценку Патти. Однако тесная дружба Джорджа и Эрика сделала бы любую ободряющую реакцию с ее стороны вдвойне рискованной.

Имелось и дополнительное затруднение, возникшее еще во времена тура с Delaney & Bonnie, когда Джордж предложил жену на ночь Клэптону, не сказав ей самой ни слова: так он планировал отвлечь внимание Патти от того, что сам он задумал трахнуть ее младшую сестру Полу, которой было тогда всего восемнадцать.

В конце концов с Полой переспал сам Клэптон, рисовавший себе в воображении, будто это ее старшая сестра, а потом завязал с ней роман, несмотря на недавнюю помолвку с Алисой Ормсби-Гор, которая была не только ровесницей, но и хорошей подругой Полы.

Хотя Патти по-прежнему ничего не знала о том, что Джордж подбивает клинья к Поле, “ветреная” часть его натуры, казалось, наслаждалась, демонстрируя жене, что его чувства к ее сестре далеко не просто братские. Если они вдвоем прогуливались в саду Фрайар-Парка и он замечал, что Патти смотрит на них из окна, он непринужденно обнимал Полу за плечи.

Патти пустилась в то, что считала мимолетной интрижкой с Клэптоном, чтобы мягко и незаметно отомстить Джорджу за его всеобъемлющее увлечение Кришной. В любом случае их отношения были ограничены сложной политической подоплекой. Роман необходимо было держать в абсолютной тайне во Фрайар-Парке, где Клэптон часто бывал, чтобы пообщаться с Джорджем, а приезжать к Эрику в его дом в Суррее Патти не решалась, потому что там их могла застукать Пола, а если нет, так Алиса Ормсби-Гор.

Они лишь однажды осмелились сходить в кино в центре Лондона – выбрав самый непопулярный дневной сеанс, где их никто не узнал. В остальном их свидания в основном происходили в Гилдфорде, в паре миль от дома Клэптона, где они встречались под городскими часами, словно герои “Короткой встречи”, но в джинсовом прикиде и туфлях на платформе.

Все это творилось, пока Джордж делал насквозь духовный All Things Must Pass с Клэптоном, руководившим группой звездных сессионных музыкантов – при этом частенько под мощным кайфом (хотя это никогда не сказывалось на его игре): хроническая неуверенность в себе плюс чувство вины из-за ухаживаний за Патти привели к тому, что он подсел на героин. Словно искушая судьбу, он принимал его на глазах у всех в кафетерии EMI, где Beatles никогда даже косяк не смели выкурить.

Клэптон продолжал менять музыкальных партнеров столь же неутомимо, как и сексуальных. Запись All Things Must Pass еще не закончилась, а он уже начал репетировать с тремя лучшими американскими музыкантами из студийной группы, собираясь создать первый состав, в котором он будет вокалистом-фронтменом, а не просто виртуозным солистом. Даже здесь проявилось странное самоуничижение, свойственное его натуре: словно подражая названию какой-нибудь нью-йоркской ду-воп-группы 1950-х, они назвались Derek and the Dominos.

Когда сессии All Things Must Pass в студиях EMI завершились, новому квартету потребовалась репетиционная база в Лондоне, поэтому Клэптон позаимствовал у Джорджа его ассистентку Крис О’Делл, чтобы она подыскала им квартиру в южном Кенсингтоне, а затем щедро подкармливала риелторов деньгами по мере того, как хата превращалась в рок-н-ролльный свинарник. Здесь также могли регулярно встречаться Патти и Клэптон, хотя она продолжала настаивать на сохранении платонических отношений.

Но Эрик хотел большего и даже попытался привлечь на помощь сверхъестественные силы. В сборном концерте, частью которого был живой дебют Derek and the Dominos, принимал участие белый блюзовый певец и пианист, известный по сценическому имени Dr John – зловещий тип, выступавший в костюмах с карнавала Марди Гра из родного Нового Орлеана и, по слухам, владевший магией вуду.

После шоу Клэптон попросил Доктора Джона задействовать магию, чтобы заставить Патти уйти от Джорджа к нему. Предполагаемый колдун вручил Эрику небольшую плетеную соломенную коробочку, которую следовало носить в кармане, и написал заговор для тайного ритуала, который гарантированно наведет на объект любовные чары.

В защиту вуду надо сказать, что магии толком не дали шанса проявить себя. Пару недель спустя в Вест-Энде состоялась премьера скандального ревю Oh! Calcutta!, продюсером которого был менеджер Клэптона Роберт Стигвуд. Джордж и Патти были приглашены, но, поскольку у Джорджа оказались на этот вечер другие – неуточненные – планы, с ней отправился изысканный Питер Браун, бывший топ-менеджер Apple, после прихода Клейна перебежавший к Стигвуду.

Она понятия не имела, что Клэптон тоже был на премьере, и, когда после антракта вернулась на свое место, обнаружила Эрика в соседнем кресле – он уговорил прежнего владельца пересесть.

Джордж совершенно не интересовался, куда в тот вечер отправилась Патти. Но становилось уже поздно, и он, в соответствии с синдромом неверного мужа, почувствовал приступ собственнического инстинкта. Он явился в дом Роберта Стигвуда, где была в разгаре вечеринка после премьеры, и обнаружил Патти в саду вдвоем с Клэптоном. “Он спросил, что происходит, – вспоминает она, – и, к моему полному ужасу, Эрик сказал: «Я должен сказать тебе, чувак: я влюблен в твою жену»”.

Джордж ничего не ответил – возможно, потому, что для него это не стало большим сюрпризом, – а лишь спросил Патти, с кем из них она намерена провести эту ночь. Она твердо ответила: “Я еду домой с тобой, Джордж”.

Продолжить разговор в ближайшее время не получилось, поскольку сразу после этого Клэптон улетел в Майами записывать первый (и, как выяснится впоследствии, единственный) альбом Derek and the Dominos. С ним поехала Пола – и он почти не скрывал, что рассматривает ее просто как замену Патти.

Слишком хорошо понимая, каким искушениям подвергнется Пола, Патти – а также их третья сестра Дженни и их мать, – пытались отговорить ее. “Но ей не терпелось окунуться в рок-н-ролльную жизнь, как Дженни и мне. А когда кто-то настолько решительно настроился потусоваться, с этим уж ничего не поделаешь”.

На эти сессии в Майами пришлась одна из еще редких в то время попыток Клэптона попробовать себя в вокале и в сочинении песен. Какое-то время назад его совершенно очаровала персидская сказка XII века о юноше Маджнуне, безнадежно влюбленном в знатную девицу по имени Лейла. Отец Лейлы не желает даже слышать о подобном женихе и выдает дочь за более подходящего кандидата, а Маджнун от горя сходит с ума.

Клэптон уже вообразил себя Маджнуном, а Патти – Лейлой (отсюда и “Дражайшая Л”, которой он адресовал свое признание). Теперь он написал песню, которая частично была отчаянной мольбой о ее любви, а частично – откровенной критикой Джорджа: “Я пытался дать тебе утешение, когда твой старик подвел тебя…” Первая часть песни строится на рыдающем риффе в исполнении дуэта Клэптона и блестящего (и вскоре погибшего) гитариста Дуэйна Оллмана – словно акустическое воплощение сексуального возбуждения.

Когда Клэптон вернулся в Лондон, он попросил Патти приехать в Южный Кенсингтон, в квартиру, которую сняла для Dominos ассистентка Джорджа Крис О’Делл, и там трижды проиграл ей кассету Layla, внимательно наблюдая за лицом Патти в ожидании реакции. Она вспоминает, это была смесь трепета от того, что “самая мощная, трогательная песня, которую я когда-либо слышала”, была написана о ней – и смятения из-за того, что ее текст мгновенно расшифруют не только муж, ее семья и друзья, но и десятки тысяч людей, которые купят альбом.

Больше всего ее огорчала мысль о том, что Пола, которая была с Клэптоном все то время, что он создавал эту песню, рано или поздно узнает, что вовсе не она ее героиня. “Она по-настоящему верила, что Эрик в нее влюблен, – скажет позже Патти. – А потом выяснилось, что он написал песню про меня, а не про нее, и в конце концов она поняла, как ее использовали… Думаю, это разбило ей сердце”.

Но как бы скверно она себя ни чувствовала из-за Полы, “песня одержала верх надо мной, когда я поняла, что вдохновила такую страсть и такой творческий взрыв. Я больше не могла сопротивляться”. Но ее капитуляция, дала она понять, была лишь минутной слабостью.

После мучительной сцены в саду у Роберта Стигвуда Джордж оставался странно безучастным, ни разу не потребовал у Патти никаких объяснений (что она с радостью бы приняла как знак того, что она ему не окончательно безразлична) и не стал выяснять отношений с Клэптоном. Однако между ними все же состоялось нечто вроде рок-н-ролльного варианта “дуэли на пистолетах на рассвете”, которой мог бы потребовать обманутый викторианский муж – только в данном случае это были гитары на закате.

Как-то вечером Джордж пригласил Клэптона во Фрайар-Парк, и Клэптон был уверен, что его ожидает величественное выяснение отношений по поводу Патти. Оказалось, однако, что Джордж ждет его в огромном парадном холле с двумя гитарами и двумя усилителями, расставленными словно для концерта, хотя единственными зрителями были Патти, актер Джон Херт, случайно зашедший в гости, и многочисленные монахи, взирающие с выключателей.

Не обменявшись и парой слов, Клэптон и Джордж начали обмениваться краткими вызывающими фразами на двух гитарах. Внешне выглядело как джем, но со стороны Джорджа это явно была дуэль из-за Патти. Зная, что не сможет победить Клэптона на равных, он выбрал себе лучшую из двух гитар, и постоянно подливал Клэптону бренди, в то время как сам пил только чай. Победитель объявлен не был, и Джордж больше никогда не вспоминал этот эпизод.

Когда вышла первая пластинка Derek and the Dominos – альбом Layla And Other Assorted Love Songs, – прежняя неловкая любовная записка Клэптона превратилась в признание мощностью в тысячу ватт; песни, написанные в Майами, пока Пола заглядывала ему через плечо, были в основном о чувстве вины из-за преследования Патти, о ее неизменном сопротивлении и недостойных крайностях, до которых его все это довело, словно Маджнуна из персидской сказки.

Песня “Bell Bottom Blues” – якобы о джинсах, которые он привез ей из Америки, – мелодраматически вопрошала: “Хочешь посмотреть, как я ползу к тебе по полу?” “I Looked Away” вызывающе заявляла: “И если казалось грехом / Любить чужую жену… / Думаю, я продолжу грешить”. Текст песни “I Am Yours” адаптировал строки персидского поэта XII века Низами Гянджеви, автора поэмы “Лейли и Маджнун”: “Как бы далеко ты ни была / Не дует ветра, что не донес бы до меня твое благоуханье”. И, как полагается, на пластинке имелся блюз, годный для тоски и разочарования любого масштаба: “Любил ли ты когда-нибудь женщину? / Та-а-ак сильно, чтобы трепетать от боли?”

Обложка альбома, на которой была помещена картина франко-датского художника Эмиля Теодора Франдсена де Шомберга “Fille Au Bouquet” (“Девушка с букетом”), стала самой красноречивой уликой: лицо с таинственной улыбкой, обрамленное “сердечком” из золотых волос и белых цветов, имело поразительное сходство с Патти.

Всесторонне (как ему казалось) подготовив почву, Клэптон без предупреждения нагрянул во Фрайар-Парк; Джордж отсутствовал, и Патти была дома одна. Эрик заявил, что не может жить без нее и она должна уехать с ним сию же минуту. Когда она отказалась, он извлек из кармана маленький пакетик и сообщил, что в нем героин, который он тут же начнет употреблять, если она не согласится (хотя на самом деле и так уже плотно на нем сидел).

В ужасе она попыталась выхватить пакетик, но он зажал его в кулаке, а кулак спрятал в карман. После непродолжительной борьбы он вырвался и исчез в ночи. Она увидит его снова только через восемь месяцев.

Судьба альбома All Things Must Pass демонстрировала полную противоположность его же названию. После “My Sweet Lord” он выдал второй сингл-блокбастер – “What Is Life”, также наполовину духовную, наполовину любовную песню, при этом излучающую joie de vivre[46], на которую Джордж, казалось, никогда не был способен – ни на пластинках, ни в обычной жизни.

Разгромив Джона и Пола в чартах синглов, Джордж помог сделать то же самое тому из своих товарищей по Beatles, кто никогда не жаловался на то, что его “задвигают”. Ринго с 1968 года пытался дописать песню с весьма уместным в данном случае названием “It Don’t Come Easy”; теперь Джордж помог ему доделать вещь (не потребовав включить его в соавторы), спродюсировал ее, добавив щедрые порции своей гитары в ее самом тяжелом изводе, и наблюдал, как она взлетает на вершину чартов в Америке, где “Power To The People” Джона добралась только до 11-го места, а “Another Day” Пола – до пятого.

Он сохранил деловые отношения с Филом Спектором, и у него имелась куча собственных песен, не использованных на All Things Must Pass. Вместо того чтобы приберечь их для сиквела, он предложил их в качестве материала для дебютного альбома Ронни Спектор – супруге Фила, которая недавно ушла из Ronettes, чтобы начать сольную карьеру.

Однако возвращение к совместному продюсированию со Спектором произошло в момент, когда “Свенгали от поп-музыки” находился в самом нестабильном из своих состояний, и результатом стал лишь один сингл Ронни – “Try Some, Buy Some”, который вообще не попал в чарты. Ронни Спектор позже напишет леденящие кровь мемуары о жизни с супругом-собственником – настолько маниакальным, что он обнес их дом колючей проволокой, завел сторожевых псов, отобрал у нее всю обувь, чтобы не дать ей сбежать, и угрожал убить ее и выставить тело в стеклянном гробу, который уже поджидал в подвале, если она когда-либо посмеет его бросить.

“Где хит, там и иск”, гласит поговорка. Однако на протяжении долгого времени плагиат в поп-музыке редко становился предметом судебного разбирательства: песни, как правило, были настолько элементарными, что неизбежно копировали одна другую, да и роялти за них – за исключением очень немногих авторов – приносили сущие гроши.

Ставки неизмеримо повысились с приходом молодых исполнителей нового поколения, особенно Beatles, которые писали собственный оригинальный материал, а их синглы и альбомы продавались многомиллионными тиражами. Когда “Yesterday” возникла в голове Пола в 1965-м, он несколько недель проверял, точно ли это его собственная мелодия – а не что-то, что он бессознательно запомнил и за что его могут засудить. Кроме того, иски о плагиате не обязательно касались той или иной песни целиком: начальная строка джоновской “Come Together” почти дословно цитирует строку из “You Can’t Catch Me” Чака Берри, за что алчный Берри в конце концов потребует заплатить.

Однако первым попался Джордж. На самом пике своего двойного триумфа – он создал мировой хит и показал “фак” Леннону и Маккартни – он обнаружил, что оказался под судом за нарушение авторских прав. Американская издательская компания с простецким названием Bright Tunes Music заявила, что фраза из трех нот, лейтмотив “My Sweet Lord” – это плагиат мелодии “He’s So Fine” – хита черной женской вокальной группы Chiffons 1963 года.

Некоторые сомнения в том, что “My Sweet Lord” полностью принадлежит авторству Джорджа, высказывались и раньше. Он начал писать эту песню во время тура с Delaney & Bonnie, и на нее повлияли как “Oh Happy Day” Эдвина Хокинса, так и слайд-гитарный стиль Делани Брамлетта. Брамлетт утверждал, что это он придумал и отдал Джорджу рифф песни и готовые слова “Мой Господь… О, мой Господь”, за что Джордж пообещал ему соавторство, которое так и не реализовалось.

Несмотря на тревожные звоночки по поводу “It’s Johnny’s Birthday” и “Congratulations”, мысль о том, что его обвинят в плагиате из-за “My Sweet Lord”, никогда бы не пришла Джорджу в голову. Он, безусловно, помнил “He’s So Fine” Chiffons, однако эта песенка казалась бесконечно далекой от его духовного гимна всех религий сразу, не говоря о том, что госпел-версия Билли Престона вышла двумя месяцами раньше All Things Must Pass, и никаких юридических проблем не возникло.

По неудачному стечению обстоятельств, как раз во время работы над альбомом All Things Must Pass появилась – и с относительным успехом прошла по обе стороны Атлантики – новая версия “He’s So Fine” в исполнении американской кантри-певицы Джоди Миллер. Несколько членов звездной студийной группы Джорджа отметили, что она похожа на “My Sweet Lord”, но он отмахнулся.

“Он до смерти боялся оказаться под судом, – вспоминает Патти. – Я была рядом, когда он писал эту песню, и это заняло у него немало времени. Он даже не давал мне слушать радио на случай, если он случайно услышит что-нибудь, неосознанно использует это в песне и кто-нибудь подаст на него в суд”.

Аллен Клейн первоначально рассматривал иск как не слишком серьезный и организовал встречу втроем с Джорджем и президентом Bright Tunes Сеймуром Барашем с расчетом на досудебное урегулирование. В своей типичной манере он сделал Барашу “предложение, от которого невозможно отказаться”: Джордж приобретает права на “He’s So Fine” (автор которой, Ронни Мак, умер вскоре после того, как песня стала хитом в исполнении Chiffons), выкупив заодно весь бэк-каталог Bright Tunes. Но Бараш в ответ заявил, что авторские права на “My Sweet Lord” должны перейти к его компании – а он взамен выделит Джорджу 50 процентов роялти.

Соглашения достичь не удалось, и дело о плагиате будет блуждать по американским судам в течение следующих четырех лет – и все это время роялти Джорджа с одного из величайших поп-хитов всех времен будут заблокированы на эскроу-счете.

Несмотря на множество незабытых обид из его битловских лет, он отвергал все просьбы дать интервью о распаде группы, укрепляя в общественном мнении образ Ринго и себя самого как несчастных детей, жертв грязного развода родителей.

Он много общался с Джоном, чей Титтенхерст-Парк в Аскоте находился всего в нескольких минутах езды от Фрайар-Парка, но избегал любых публичных мероприятий, на которых была малейшая вероятность столкнуться с Полом. В список провинностей Пола оба они добавили музыку, которую он предпочел играть со своей новой группой Wings, и его решение превратить жену Линду в “творческую половинку”, которой когда-то был Джон.

В мае 1971-го Клаус Форман переживал нелегкий развод с женой, и Джордж пригласил друга пожить во Фрайар-Парке столько, сколько понадобится. “Я спросил его, что он думает о новом альбоме Пола с Линдой, – вспоминает Форман. – Все, что сказал Джордж: «Что ж, так он, по крайней мере, не шляется без дела»”.

Альбом, о котором шла речь, назывался Ram, и его обложка, на которой Пол держал за витые рога черномордого барана со своей шотландской фермы, явно была обязана антигламурному портрету Джорджа на All Things Must Pass. Однако, продаваясь столь же огромными тиражами, Ram не вызвал такого же восторга у критиков.

Rolling Stone назвал альбом “невероятно незначительным”, “монументально неактуальным” и “эмоционально безвоздушным”. Village Voice писал о “классическом несоответствии формы и содержания”. Журнал Playboy обвинил Пола в том, что он “выдает техничную легкость за содержательность”, и сравнил эффект от прослушивания с “наблюдением за человеком, жонглирующим пятью гитарами… это впечатляет, но постоянно спрашиваешь себя, ради чего он вообще так напрягается”.

Один из треков, “Too Many People”, представлял собой завуалированную отсылку к отношениям Джона и Йоко и ко всему тому, что Йоко, по мнению Пола, заставила того отвергнуть: “Это была твоя первая ошибка / Ты ухватил свой счастливый шанс / И разломал его надвое”.

Джон как раз в это время делал свой первый сольный альбом без Plastic Ono Band, заглавная песня которого предлагала “представить себе, что все люди [на Земле] живут в мире”. На укол Пола Джон ответил “ядерным ударом”, записав дополнительный трек под названием “How Do You Sleep?”, слова которого могли состязаться с “Too Many People” в своей абсурдной несправедливости: “Единственное, что ты сделал, – это «Yesterday»”, – дикое заявление! На одной из фотографий, вложенных в конверт альбома, мы видим Джона, который, явно пародируя обложку Ram, осторожно держит за уши озадаченную свинью.

“How Do You Sleep?” содержит соло на слайд-гитаре в исполнении Джорджа, совершенно не похожее на нежный, томный рифф “My Sweet Lord”: здесь мы слышим грубую, нервную тираду, которая, кажется, совершенно солидарна с вербальной инвективой Джона. Поистине, “мне отмщение, и Аз воздам, говорит Аккорд”.

В то время индийский субконтинент, который в свое время настолько обогатил жизнь Джорджа, привлек его внимание к чему-то гораздо более возвышенному, чем сведение счетов с бывшими товарищами по группе или борьба за право собственности на отдельные музыкальные ноты. На этот раз его увлекли не музыка или религии Южной Азии, а ее история и политика.

В результате хаоса, в который погрузилась Индия в 1947 году, после окончания британского колониального правления, возникло новое государство Пакистан, населенное по преимуществу мусульманами и состоявшее из двух сегментов, расположившихся к востоку и западу от Индии, в которой преобладали индусы. В состав Восточного Пакистана вошла часть бывшего индийского региона Бенгалия, известного своей самобытностью.

Западный Пакистан, ставший административным и экономическим ядром разделенной страны, всегда ущемлял гораздо более бедный восточный регион, ограничивая инвестиции в его развитие, пренебрегая его политическими и правовыми институтами и подвергая дискриминации богатый бенгальский язык и литературу. В марте 1971 года Восточный Пакистан в одностороннем порядке провозгласил независимость, приняв имя Бангладеш.

Последовавшая за этим война между бенгальскими сепаратистами и пакистанской армией, нередко прибегавшей к геноциду, была лишь одной из многочисленных родовых мук Бангладеш. За полгода до провозглашения независимости тропический циклон “Бхола” принес небывалые ливни и наводнение апокалиптического масштаба, разрушившее страну. Теперь миллионы перепуганных беженцев оказались между двух огней: с одной стороны – зверства пакистанских военных, с другой – разгул стихии. Голод и болезни, включая холеру, царили повсеместно.

Джордж в тот момент находился в Лос-Анджелесе, где они с Рави Шанкаром дорабатывали саундтрек к фильму Raga – документальной картине о жизни и музыке Шанкара, съемки которой уже не раз прерывались. Ужасы, разворачивающиеся в Бангладеш, внезапно оказались очень близкими – ведь Шанкар был родом из бенгальской брахманской семьи, несколько членов которой оказались в числе жертв кризиса.

У Шанкара уже возникли мысли о благотворительном концерте, в котором наряду с его собственным ансамблем индийских музыкантов принял бы участие и его бывший ученик по игре на ситаре, но он не хотел злоупотреблять дружбой с Джорджем, предлагая ему это. Джордж, однако, ухватился за возможность вернуть долг Индии, а заодно поддержать человека, которого он ценил превыше всех в мире. Кроме того, это был шанс использовать вновь обретенную свободу, чтобы публично высказаться по моральному вопросу, чего ему никогда не дозволялось в качестве битла.

Он немедленно предложил идею концерта, в котором объединятся восточная музыка Шанкара и западная, его собственная, – синтез, на который до сих пор редко кто отваживался. Он был готов уговорить избранных друзей-суперзвезд, чтобы они сыграли в концерте безвозмездно, ради благотворительности. Очевидной площадкой для мероприятия такого масштаба казался нью-йоркский Madison Square Garden, вмещавший 20 000 человек. Но единственным доступным слотом здесь было воскресенье 1 августа, то есть всего через пять недель.

Несмотря на катастрофически короткое время для подготовки, проект разросся далеко за рамки одноразового концерта. Помимо продажи билетов, которая, по расчетам Джорджа, должна принести около 25 000 долларов, были также запланированы живой тройной альбом и фильм-концерт. Кроме того, он напишет и спродюсирует (совместно с Филом Спектором) сингл, который одновременно станет рекламой концерта и привлечет внимание мира к бедствиям Бангладеш.

Его бывшая ассистентка Крис О’Делл, к тому времени вернувшаяся в Америку, работала над организацией концерта, а его старый соратник Нил Аспиналл, выживший в “большой чистке”, устроенной Алленом Клейном в Apple, занимался подготовкой к записи альбома и фильма. Однако решающий аспект – вербовку знаменитостей – Джордж взял на себя и теперь проводил долгие часы на телефоне. “Он никогда раньше не ставил подобные шоу, – вспоминал Аспиналл. – И, на мой взгляд, требовалось немалое смирение, чтобы обзванивать людей, каждый раз очевидно рискуя получить отказ”.

Промосингл “Bangla Desh” (распространенное написание в те годы) был выдержан в гимническом духе “My Sweet Lord” и “All Things Must Pass”. Слова едва ли дотягивали до масштабов темы – “Ты уж дай немного хлеба / Чтоб голодных накормить”, – но, вероятно, никакие не дотянули бы. Добавляя эмоционального веса, на стороне В была размещена “Deep Blue” – песня о смерти его матери Луизы и его страданиях, когда он смотрел, как она угасает.

Он также каким-то образом выкроил время, чтобы спродюсировать подборку музыки Рави Шанкара под названием Joi Bangla, в которую вошли и несколько бенгальских песен, запрещенных в годы доминирования Западного Пакистана. Восхищенный Шанкар назвал это “чудом”.

Сингл “Bangla Desh” добрался до десятого места в Британии и достиг 13-го в Америке. Дон Хекман в Village Voice сделал лестные для Джорджа сравнения с тем, чем занимались в тот же самый момент другие экс-битлы: “Не имею ничего против бесконечного копания в собственной психике, которому предается Джон Леннон, или поисков в области сладости и светлости, которыми занимается Пол Маккартни, но в данный момент я испытываю гораздо более сильную симпатию к Джорджу Харрисону, который активно пытается сделать что-то со страданиями в мире вокруг нас”.

В конце июля на последних полосах New York Times появился скромный анонс концерта “Джорджа Харрисона и его друзей” в Madison Square Garden вечером 1 августа; о цели концерта не упоминалось. Билеты были сметены с такой скоростью, что пришлось добавить еще одно, дневное шоу.

На пресс-конференции, забитой журналистами под завязку, Джордж назвал этих “друзей”: Ринго Старр, Леон Расселл, Билли Престон, Эрик Клэптон и Боб Дилан. Рядом с ним сидел присоединившийся к проекту Аллен Клейн – для него это был первый опыт участия в добром деле.

Прошло всего четыре месяца с момента официального распада Beatles, и упоминание имени Ринго тут же породило слухи об их возможном воссоединении на сцене, пусть и без Пола, и никакие опровержения, которые Джордж устало повторял, не могли развеять эти слухи. На самом деле Джон первоначально принял приглашение выступить, но затем отказался, обнаружив, что приглашение не распространяется на Йоко.

Один из журналистов довольно снисходительно поинтересовался у Джорджа, каково ему “быть парнем номер один, звездой”. “Я предпочел бы быть частью группы, – ответил Джордж. – Но нам пришлось сделать именно так, чтобы получить деньги [для Бангладеш]. Я должен был выставить себя на первый план – и надеяться, что друзья придут и помогут мне”.

Но двое его самых главных друзей, настоящих Друзей с большой буквы Д, делали скорее нечто совершенно противоположное помощи, прежде чем наконец разделить с ним сцену “Гардена”.

Эрику Клэптону быстро надоели Derek and the Dominos – как ему надоедала любая группа, – и он засел у себя дома в сельском Суррее в компании с девятнадцатилетней Алисой Ормсби-Гор и своей героиновой зависимостью, причем дочь пэра неоднократно рисковала добрым именем отца, добывая для Эрика героин, сама же искала забвения, выпивая по две бутылки водки в день.

Несмотря на все фокусы с Патти, Джордж не мог и мысли допустить, чтобы Клэптон остался за бортом концерта для Бангладеш. Целую неделю он бронировал для него места на один рейс за другим до Нью-Йорка и заказывал лимузины, которые встречали его в аэропорту Кеннеди, но напрасно. Многие из ведущих лид-гитаристов осаждали Джорджа в надежде получить эту работу, и в конце концов Джордж отдал ее Джесси Эду Дэвису из группы блюзмена Тадж Махала. Однако стоило Терри Дорану приехать домой к Эрику, чтобы сообщить, что в его услугах больше не нуждаются, как тот немедленно сообщил, что приедет.

Нечего было и пытаться протащить его ежедневную дозу через американскую таможню, и Джордж пообещал, что необходимый запас будет ждать Эрика в отеле. К несчастью, это оказалась “уличная бодяга” – то есть героин был настолько разбавлен тальком или сухой детской молочной смесью, что был примерно в 10 раз слабее, чем требовал организм Клэптона. Поэтому Эрик провел следующие три дня, запершись у себя в номере, в жестокой ломке, обливаясь потом и колотясь от озноба, пока Алиса и помощники Джорджа рыскали по городу в поисках барыги с товаром достаточной чистоты. В таком состоянии он едва обратил внимание, что Патти тоже приехала в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с Джорджем в этот грандиозный момент; она приняла мудрое решение держаться от Клэптона подальше.

Участие Боба Дилана тоже оказалось под вопросом. В последний раз, когда Дилан играл живьем в Нью-Йорке, пуристы от фолка освистали его за то, что он “ушел в электричество”, и этот опыт все еще не давал ему покоя.

Когда они с Джорджем накануне концертов отправились осмотреть Madison Square Garden, Дилан встревожился еще больше. “Он посмотрел на все эти кинокамеры и на свет, увидел, какого размера зал, и сказал: «Нет, чувак, это не по мне»”, – вспоминал Джордж. – “Я сказал, что это и не по мне тоже: «Это первый раз, когда я делаю что-то подобное самостоятельно. Ты хотя бы выступал как сольный артист много лет»”.

Каждый из двух концертов собрал 20 000 зрителей, и совокупные продажи билетов принесли 250 000 долларов, то есть в десять раз больше, чем рассчитывал Джордж. При этом не было и намека на Великий Визг, который он находил столь отталкивающим в битловские времена. Аудитории обоих концертов слушали музыку в почтительной тишине, подобающей серьезности дела, которое они пришли поддержать, и даже аплодировали в благоговейно сдержанной манере, причем зрители первого из концертов вежливо похлопали даже после того, как Рави Шанкар и его музыканты провели краткую настройку инструментов на сцене.

Сам Джордж был охвачен приступом страха перед публикой, его тошнило, у него был расстроен желудок, и он испытывал сильнейшее искушение удрать подальше, как Дилан, пока не грянет роковой момент и надо будет “делать шоу”. Однако когда он вышел со своим белоснежным “стратокастером” на фоне светло-кремового костюма, когда уверенно вел концерт и сыграл – впервые вживую перед публикой – свои “Here Comes the Sun”, “Something” и “Wah-Wah”, в нем, казалось, было что-то от святого. И хотя публика этого так и не узнала, на этой сцене свершились два маленьких чуда.

Клэптон так и не смог побывать ни на одной репетиции, а поскольку сейчас он был до ушей накачан метадоном (заменителем героина), то не приходилось ожидать, что он сумеет взять хотя бы один осмысленный аккорд. Но когда пришла очередь “While My Guitar Gently Weeps”, он выступил вперед, чтобы сыграть соло дуэтом с Джорджем, и в нем было столько же взаимного тепла, сколько напряжения было в их дуэли на медиаторах из-за Патти во Фрайар-Парке.

В раскладке концерта, прилепленной сзади к “страту” Джорджа, значилось “Боб?” – и почти до последней минуты ответ выглядел как “Нет”; в самом деле, он был настолько застигнут врасплох, когда Дилан все же материализовался в кулисах с гитарой и губной гармошкой в держателе, что едва смог выдавить из себя слова, представляя “вашего – и моего – друга”.

И Дилан, будто в этом никто и не сомневался, выдал великолепный сет из пяти песен, в том числе “A Hard Rain’s Gonna Fall” (ничего удивительного для любого жителя Бангладеш) и “Just Like A Woman” с Джорджем и Леоном Расселлом на подпевках (ни намека на феминистский протест из-за строки “Она обламывается, прямо как маленькая девочка”).

Rolling Stone назвал концерты “кратким ослепительным отблеском всего лучшего, что было в шестидесятых”. Боб Уоффинден из New Musical Express написал, что они были “исповеданием веры” и что Джордж “вернул рок на путь истинный”. Рави Шанкар и его музыканты также получили заслуженное признание: Village Voice назвал Шанкара и его коллегу, выдающегося исполнителя на сароде Али Акбара Хана, “парой столь же уникальной, как Дилан и Харрисон”.

“А на следующий день, – подытожил Шанкар, – весь мир узнал имя Бангладеш”.

Все средства из фонда Джорджа и Рави Emergency Relief Fund, полученные от продажи билетов, концертного альбома и фильма, предполагалось передать Детскому фонду ООН (UNICEF) – нейтральной организации, которая не должна была задеть никакие политически чувствительные точки в зоне бедствия и с максимальной эффективностью доставить помощь туда, где в ней больше всего нуждались.

Джордж еще не знал этого, но уже сделал гораздо больше, чем просто облегчил конкретный гуманитарный кризис. Он изменил само восприятие рок-звезд как людей, мотивированных исключительно алчностью и эгоизмом, и показал, что шоу-бизнес может, если захочет, быть сообществом и мощной силой для производства добра. Концерт для Бангладеш станет образцом для подобных мероприятий в последующие десятилетия, от Live Aid до No Nukes и Rock Against Racism; многие из них будут большего масштаба, с большим числом звезд и большей прибылью – но ни одно не сможет сравниться с концертом Джорджа.