За пару месяцев до этого Джордж вернулся домой поздно вечером после целого дня, проведенного в Apple, и привез с собой молодую американку, которую представил Патти как Крис О’Делл – свою новую личную ассистентку, которая теперь будет жить с ними. Белокурые кудряшки и широкая улыбка Крис настолько напоминали его любимую кинозвезду Голди Хоун, что Патти заподозрила – а не предлог ли это посоперничать с любвеобильным Кришной прямо под их семейной крышей.

Подобное действительно случится позже и с другой женщиной, но в случае двадцатилетней Крис подозрения были простительными. С тех пор как она в 1969 году пришла на работу в Apple, за ней увивались несколько приятелей Джорджа из музыкальной среды и у нее уже был бурный роман с тем, кто в тот момент занимал вершину его личного хит-парада, – певцом и автором песен Леоном Расселлом, который дал ей прозвище “Леди-Рыбы из Apple”, соединив в нем ее место работы и крайне важный для него знак зодиака.

Собственно, Джордж и сам уже несколько раз пытался к ней подкатить, но Крис отражала эти попытки с достаточным тактом, чтобы они смогли остаться друзьями. Теперь его больше привлекали в ней впечатляющая работоспособность, абсолютная надежность и, казалось, безграничная терпимость к маленьким слабостям суперзвезд рока.

Во Фрайар-Парке она обнаружила семью, которая по-прежнему состояла лишь из самого Джорджа, Патти и Терри Дорана – его личного ассистента. Но, поскольку работа Крис заключалась в том, чтобы вести его ежедневное расписание, а функция Дорана – в том, чтобы быть его тенью, никакого соперничества не возникло.

Весна 1970 года выдалась на редкость холодной, и единственным теплым местом в доме оказалась огромная старинная кухня. Про себя Крис называла дом “мавзолеем”, но в присутствии Джорджа лояльно восторгалась им. Доран был абсолютно убежден, что в доме водятся привидения, и утверждал, что лично видел на хорах фигуру в странных одеяниях, которая исчезла, когда он окликнул ее. Крис пока не сталкивалась с настоящими призраками, но никогда не чувствовала себя по-настоящему уютно в окружении бесчисленных монахов, глазевших на нее даже с выключателей.

Оказавшись на такой относительно короткой дистанции от хозяина дома, она обнаружила, что существуют три совершенно разных Джорджа. Один – дружелюбный, остроумный человек, любивший поболтать и посплетничать, второй – зажатый, придирчивый и позволяющий себе убийственно язвительные личные выпады, и третий – либо бормочущий себе под нос мантры, либо разражающийся “духовными обличениями”, которые она покорно выслушивала до поздней ночи, когда Патти и Доран уже смывались под благовидным предлогом. Его жесткое вегетарианство она приняла с той же прагматичностью, хотя иногда тайком бегала в центр городка Хенли, чтобы с вожделением поглазеть на витрины мясных лавок.

Поначалу Крис казалось, что Патти держится с ней довольно холодно – из-за ошибочного предположения, что у новой ассистентки есть виды на Джорджа. И хотя Патти явно любила Фрайар-Парк и все его диковины не меньше, чем сам Джордж, совместная жизнь с ним в этом доме несколько угнетала ее жизнерадостную натуру, которую Крис помнила по предыдущим встречам в обществе.

Патти воображала, как она будет расцвечивать готический полумрак дома букетами, составленными из необъятного разнообразия цветов снаружи, но Джордж никогда этого не позволял. “Он говорил, что это ограбление сада. И мне приходилось заказывать то, что я хотела, у флориста в Хенли”.

Внешние признаки рок-звезды почти исчезли: с утра до вечера он был облачен в старый садовый комбинезон, бесформенную шляпу и резиновые сапоги, а за обедом говорил исключительно о реконструкции дома и парка, иногда прямо за столом ремонтируя какой-нибудь садовый инструмент. “Мира за пределами Фрайар-Парка словно не существовало, – напишет позже Крис в своих мемуарах Miss O’Dell, – и со временем стены, казалось, все больше смыкались вокруг нас, ограждая от любых внешних влияний”.

Однако внешнему миру все же удалось вторгнуться в усадьбу – причем с большим шумом, – когда Джордж пригласил три семьи из храма Радхи-Кришны пожить у него во Фрайар-Парке неопределенное время. Именно благодаря Джорджу певчие этой индуистской общины добились второго британского хита в Top 30 и снова выступили в Top Of The Pops с “Govinda” – древней песней из северной Индии, исполненной на оригинальном санскрите.

Идея заключалась в том, что женщины будут стряпать, а мужчины помогать в саду. Кришнаиты поселились на верхнем этаже дома, превратив его столовую в филиал своего храма и распространяя аромат благовоний и запах дала[44], достигавшие монашеских ликов в самых дальних концах дома.

С ними было несколько маленьких детей, которым взрослые позволяли играть в фонтане с южной стороны дома без всякого присмотра, очевидно полностью полагаясь на закон кармы. В двух случаях тонущих малышей в последний момент вытаскивал из воды Терри Доран, а потом откачивал местный врач, который в конце концов решительно заявил Патти, что больше не будет выезжать на подобные экстренные вызовы.

К двадцать шестому дню рождения Патти 17 марта она – при поддержке Крис – уговорила Джорджа устроить вечеринку, чтобы продемонстрировать друзьям недавно отреставрированные гроты. Двадцать с лишним человек гостей, включая самых верных союзников из битловского ближнего круга – Ринго, Нила Аспиналла и Дерека Тейлора с женами, – провели в свете факелов мимо пещер, кишащих гномами, скелетами и кривыми зеркалами, на дальнюю сторону лужайки, к подножию мини-Маттерхорна.

Именно после этой вечеринки Патти наконец перестала напрягаться по отношению к Крис, объяснив ей, что после замужества не могла позволить себе новых подруг, опасаясь, что на самом деле все они охотятся за Джорджем. “[Я сказала]: «Крис, мне правда очень хочется с тобой дружить, [но] ты останешься моей подругой лишь при одном условии: ты не позволишь Джорджу тебя заполучить». – «Хорошо, – сказала она, – договорились. Мне куда приятнее быть твоей подругой»”.

И таковы уж были дипломатические таланты “Леди-Рыбы из Apple”, что ей удавалось не позволять это Джорджу – или “Джеффри”, как они с Патти теперь называли его за глаза, – не проявляя к нему ни малейшей нелояльности. Теперь дом превратился из мавзолея в игровую площадку, полную приключений: они устраивали экспедиции в поисках проходов в забытые комнаты – таких еще оставалось несколько, – или пытались разглядеть, правда ли, что обнаженные херувимы на потолке бального зала носят подгузники, нарисованные из соображений пристойности монахинями, которые раньше здесь хозяйничали.

Как вскоре обнаружила Крис, медитация, передозировка архитектурой и даже садовые заботы не избавили “Джеффри” от тяги к некоему запретному белому порошку. “Патти спрашивала у меня по утрам: «Что там у нас сегодня, четки или кокаин?» – вспоминает она. – Если он пребывал в своем духовном пространстве, до него было не достучаться. Но стоило ему понюхать кокса, как он тут же хотел выпивать и тусоваться”.

Третий сольный (но первый с вокалом) альбом Джорджа вызревал, словно экзотический плод из оранжереи Фрайар-Парка, на протяжении двух последних лет существования Beatles, подпитываемый новым кантри-стилем Боба Дилана, фолк-роком The Band и Delaney & Bonnie, госпел-соулом Билли Престона и мантрами храма Радхи-Кришны.

Отправной точкой стал момент на сессиях Get Back, когда он показал остальным свое новое медитативное сочинение под названием “All Things Must Pass”, вдохновленным строкой из “Дао дэ цзин”, основополагающего текста даосизма. Джон и Пол приняли участие в прогоне с таким наплевательским равнодушием, какого он не видел с тех пор, как Джордж Мартин в 1962-м заставил их записывать в качестве демо для второго сингла “How Do You Do It?” Митча Мюррея вместо их собственной “Please Please Me”.

Хотя они дважды забраковали “All Things Must Pass” – сначала для Abbey Road, а потом и для Let It Be, – Джордж продолжал сочинять в том же духе. Во время турне с Delaney & Bonnie он решил написать спиричуэл – нечто вроде “Oh Happy Day” в обработке вокальной группы Edwin Hawkins Singers, которую Бонни Брамлетт частенько напевала за кулисами. Но если “Счастливый день” упоминал Иисуса по имени, то у Джорджа речь шла об абстрактном “сладком Господе”, пригодном для любой конфессии.

Всё новые “харрисонги” продолжали громоздиться поверх горы уже написанных раньше – таких, как “I’d Have You Anytime”, сочиненная в Вудстоке в соавторстве с Бобом Диланом, или “Behind That Locked Door” – послание поддержки Дилану накануне его выступления на фестивале на острове Уайт в 1969-м. В конце апреля 1970-го они с Патти снова навестили Дилана в Вудстоке, откуда Джордж привез новую дилановскую вещь “If Not For You”, на которую собирался сделать кавер. “Мы должны были отправиться потом в Лос-Анджелес, – вспоминает Патти. – Но в прессе по-прежнему было полно разговоров о том, как Мэнсон использовал песню «Piggies» в своих убийствах, и нас предупредили, что, если Джордж появится в Калифорнии, его могут арестовать”.

Фантастический новый дом Джорджа также начал просачиваться в его песни, тексты которых были окрашены экстравагантностью и каламбурами создателя Фрайар-Парка. “The Ballad of Sir Frankie Crisp” (она же “Let It Roll”) воспевала унаследованный им от сэра Фрэнка Криспа “фонтан вечной радости”, упоминая гроты и лабиринт. В тексте песни даже присутствует якобы средневековый определенный артикль “ye” (вместо “the”), который сэр Фрэнк повсеместно использовал в надписях, высеченных в разных местах дома и сада.

Впрочем, доведение всех этих ингредиентов до материализации в виде виниловой пластинки казалось делом явно второстепенным по сравнению с одомашниванием Фрайар-Парка – вплоть до момента, когда Пол де-факто объявил об уходе из группы. Джон и Джордж пришли в бешенство от формы, в которой это было сделано, – типичное для Пола желание привлечь внимание к собственной особе! – ведь они оба тоже внутренне давным-давно распрощались с Beatles, но молчали об этом ради общего блага. Бушевавшая в Джордже тихая ярость вновь заставила его сосредоточиться на альбоме, и через несколько дней он вернулся к работе в студии Abbey Road.

К его услугам был внушительный набор талантов, готовых помочь ему доказать, что он справится и без Beatles. Эрик Клэптон вызвался возглавить группу сессионных музыкантов, ядро которой составили лучшие из американских “друзей” Делани и Бонни Брамлетт, усиленные Ринго в его новом сольном статусе, Билли Престоном, Клаусом Форманом, Джинджером Бейкером из Cream, Гэри Брукером из Procol Harum, а также новым поколением юных поклонников в лице Питера Фрэмптона из Humble Pie и барабанщика Genesis Фила Коллинза.

Фил Спектор согласился стать сопродюсером альбома – и на этот раз Свенгали от поп-музыки не будет позволено своевольничать, как он делал это с треками Пола для Let It Be. По стечению обстоятельств Джон тоже заполучил Спектора в качестве сопродюсера своего дебютного сольного альбома с Plastic Ono Band, который также будет записываться в Abbey Road – и тоже с Ринго, Престоном и Форманом в составе – причем иногда в те же даты, что забронировал Джордж. Но он был полон решимости не дать никому себя хоть как-то ограничить.

Для названия альбома он выбрал имя дважды отвергнутой битлами песни, хотя слова “All Things Must Pass”[45] показались уже не столь таинственными, когда он проиграл Спектору 17 основных треков плюс еще примерно 20 дополнительных демо и дублей, часть которых восходила еще к 1966 году. Это [выход альбома] будет, сказал он, “как избавление от четырехлетнего запора”.

Процесс записи был задуман как полная противоположность сессиям Beatles, которые он часто ощущал как унылые и несправедливые. Чтобы способствовать ощущению гармонии и равноправия, он установил в студии небольшой индуистский алтарь и вновь пригласил одного из членов храма Радхи-Кришны присутствовать в качестве своего рода духовного контролера. По контрасту с диктаторскими, как ему запомнилось, повадками Пола, каждого участника разросшейся группы поощряли вносить предложения и выражать собственную индивидуальность в исполнении.

Однако, для того чтобы сохранить мирную обстановку там, где работал Фил Спектор, требовалось нечто больше, чем просто алтарь и Харе Кришна. Пока он дорабатывал Let It Be, Спектор держался относительно хорошо, но теперь, когда в Калифорнии приближалось начало суда над “семьей” Чарльза Мэнсона, его знаменитая паранойя закусила удила: вбив себе в голову, что он – следующий в хит-листе у каких-нибудь хиппи-убийц, Спектор никуда не выходил без телохранителя и при этом таскал при себе пистолет, который у него приходилось отбирать перед входом в студию.

Уже усевшись за микшерный пульт, вспоминал Джордж, “он не мог приступить к работе, пока не опрокинет примерно восемнадцать шотов вишневой водки”, а однажды, вдрызг пьяный и обдолбанный наркотиками, грохнулся на пол в студии и сломал руку. Периодически он исчезал без предупреждения, чтобы лечь на некоторое время в клинику в Пало-Альто, штат Калифорния, где пытался слезть с зависимостей, а затем столь же внезапно объявлялся снова, не демонстрируя никаких видимых признаков улучшения.

Стресс для Джорджа стал еще сильнее, когда Джон с Plastic Ono Band прибыли на Эбби-Роуд для записи альбома, на котором Спектор тоже был сопродюсером, а Ринго, Билли Престон и Клаус Форман должны были играть. Незадолго до этого Спектор в очередной раз исчез в Пало-Альто и не выходил на связь так долго, что Аллену Клейну пришлось дать объявление на правах рекламы в журнале Billboard: “Фил! Джон готов работать в эти выходные”.

Присутствие Джона в соседней студии неизбежно воскрешало воспоминания о тех самых шести годах творческого запора. “А ты что здесь делаешь?” – ледяным тоном осведомился Джордж, когда Джон и Йоко заглянули на сессию All Things Must Pass, но слегка оттаял, когда Джон сказал, что ему по душе то, что здесь творится.

Что же касается сессий Plastic Ono Band, то там главной деструктивной силой оказался не Спектор, а сам Джон. Он относился к альбому как к сеансу терапии, во время которого можно обнажить детские травмы и комплексы, которые все еще его мучили. Запись часто приходилось прерывать, когда он впадал в ярость или разражался слезами.

Джордж испытывал очень похожие эмоции, но свои он держал при себе, да и причины у них были совершенно иные. В прошлом году у его матери Луизы начались то и дело повторяющиеся головные боли, от которых врачи сначала отмахивались, уверяя, что они “психологического” происхождения, но в конце концов обнаружили у Луизы опухоль мозга. Затем, казалось, наступила ремиссия, но этой весной болезнь вернулась. Пытаясь удержать альбом на курсе и не дать своему сопродюсеру окончательно слететь с катушек, Джордж при этом беспрестанно мотался за 400 миль и обратно на полуостров Уиррал недалеко от Ливерпуля, где Луиза лежала в онкологическом центре больницы Клаттербридж. Прогноз был неутешительный.

Кэрол Бедфорд вернулась из Далласа в Лондон в мае – на этот раз с рабочей визой – и обнаружила, что “яблочные ошметки” все еще глубоко удручены заявлением Пола, которое, по всей видимости, анонсировало распад группы. Вскоре по приезде она оказалась в составе небольшой группы, которой Джон лично выдал билеты на лондонскую премьеру Let It Be (где сами битлы присутствовать не собирались). От этого они почувствовали себя чуть-чуть лучше.

Джорджевская фракция “ошметков”, несущая круглосуточную вахту на площадке перед входом Abbey Road, наблюдала, как он приезжает и уезжает – иногда вместе с Филом Спектором, иногда с Эриком Клэптоном, – и недоумевала, чем же они там занимаются вместе. При первой же возможности Кэрол вручила Джорджу большой букет желтых цветов – и, к собственному радостному изумлению, обнаружила, что он ее помнит.

Мало того – он, казалось, рад ее видеть (к немалому огорчению ее подружки, такой же заядлой джорджефилки Люси, которая “поджидала” его еще с 1967 года). Одним холодным вечером он приехал как раз в тот момент, когда группа, пытаясь поддержать бодрость духа, дрожащими голосами напевала “Hare Krishna”. Он опустил стекло автомобиля и протянул Кэрол благовонную палочку “чтобы помочь с пением”.

К ее растущему изумлению и смятению, внимание со стороны Джорджа не ослабевало. Однажды днем, когда они дежурили у Abbey Road, к ней подошел роуди Мэл Эванс и сказал, что Джордж спрашивает ее адрес. Обычно это были просто хитрости самого Эванса: узнав адрес, он скоро являлся туда самолично, чтобы предложить какие-нибудь особо удобные точки для наблюдения за битлами в обмен на секс. Но в данном случае просьба действительно исходила от Джорджа.

В другое утро, проводив взглядом Джорджа, уезжавшего из студии после сессии, продолжавшейся всю ночь, Кэрол отправилась прямиком на работу (она работала секретаршей) и вдруг увидела, что чуть впереди припаркован его белый “мерседес”. На этот раз через окно водителя был передан более существенный подарок – экземпляр “Автобиографии йога” Парамахансы Йогананды, которую, как сказал Джордж, сам он прочитал семь раз.

Выйдя из студии после еще одной ночной сессии, он помог едва стоявшему на ногах Филу Спектору забраться в лимузин, а затем подошел к стойбищу “ошметков”, опустился на замасленный бетон рядом со спальным мешком Кэрол и завел с ней продолжительную беседу. Казалось, ему нравится ее техасская прямолинейность: при всей почтительности к кумиру, свойственной всем “ошметкам”, она все же не побоялась отчитать его за грубости, которые он допускал в отношении ее и ее подруг, или за непрерывное курение, от которого не могла избавить никакая медитация.

Когда то, что делал Джордж на Эбби-Роуд, – что бы это ни было, – временно переместилось в студию Trident в Сохо, охотничий инстинкт “ошметка” немедленно привел ее туда же вместе с одной из родственных душ по имени Кэти. Когда Джордж вышел передохнуть, причем без обычного прикрытия роуди, вдруг оказалось, что они среди бела дня отправились на прогулку с битлом, на которого никто в толпе не обращал никакого внимания. Казалось, его особенно интересуют визитки секс-работниц, налепленные изнутри телефонных будок, и он с легкой ностальгией говорил, что они напоминают ему гамбургскую Репербан.

Восьмого июля его мать Луиза умерла от рака мозга в больнице общего профиля в Уоррингтоне в возрасте всего лишь пятидесяти девяти лет. Его отец Гарольд лежал в той же больнице с язвенным дерматитом, и Джордж, поочередно навещая родителей, уверял каждого из них, что второй идет на поправку – хотя в случае Луизы это с каждым разом звучало все менее убедительно.

Четвертого июля, в день, когда “Something” получила премию Новелло, он приехал навестить мать в последний раз и оставался у ее постели до самого конца. Еще в момент его рождения она предсказала, что он “вырастет особенным”, она рискнула семейным бюджетом, чтобы подарить ему гитару его мечты с настоящим вырезом, она сидела с ним до поздней ночи, пока он бился над своими первыми аккордами – и она так любила его битловскую славу, что повесила его фотографию в полный рост, с челкой и в пиджаке без воротника на верхней площадке лестницы, чтобы каждый посетитель мог ею восхититься. И последний жестокий удар, который нанесла ей болезнь, заключался в том, что она перестала узнавать сына.

Внешне невозмутимый, как всегда, он позже напишет песню под названием “Deep Blue”, заново проживая чувство беспомощности, которое испытывал, глядя на ее страдания; в песне слышался отголосок католической веры, которую она никогда ему не навязывала: “Когда я думаю о жизни, которой живу / Молю, о Боже, помоги мне, дай мне свой свет”.

Луизу оплакивали не только члены семьи и огромный круг друзей, но и сотни женщин, на чьи фанатские письма Джорджу она отвечала и с которыми затем поддерживала регулярную переписку. После этого в самых разных странах совершенно незнакомые женщины подходили к нему и говорили: “Я переписывалась с вашей мамой”.

Его старшая сестра Лу впервые за много лет прилетела из Иллинойса на частные семейные похороны в англиканской церкви Святого Уилфрида в деревне Граппенхолл близ Уоррингтона – недалеко от дома, который он купил родителям. Затем Луизу кремировали в крематории Уолтон-Ли.

Среди многочисленных венков был огромный букет белых гвоздик от Джона – которого Луиза всегда любила больше всех битлов, кроме одного, – и букет от “яблочных ошметков”. Джордж в ответ отправил им благодарственную записку, адресованную “Ступени, Сэвил-Роу, 3” с цитатой из сэра Фрэнка Криспа:

Речь цветов превыше цветов красноречия, и мы очень признательны вам всем за вашу любовь.

Не все поклонники оказались столь же тактичны. Через некоторое время после похорон Джорджу стало известно, что американский фан-клуб Beatles, который, как и британский, все еще отказывался признавать распад группы, анонсирует фанатские туры на могилу Луизы. Он немедленно отозвал у клуба свою рекомендацию, и остальные трое последовали его примеру.

Тихий и непритязательный Гарольд Харрисон совершенно растерялся, оставшись без своей энергичной спутницы, с которой они прожили вместе тридцать девять лет. Хотя Гарольд не хотел покидать их общий дом, Джордж все же убедил его переехать во Фрайар-Парк, где Патти встретила его со всей возможной теплотой. Однажды он привез Гарольда в гости на Сэвил-Роу, 3, по пути представив его “яблочным ошметкам”.

Теперь, когда Луизы не стало, а Лу вернулась в Америку, братья Харрисон стали еще ближе. Гарри, старший, также перебрался во Фрайар-Парк, чтобы стать управляющим усадьбы Джорджа, и поселился в монументальной сторожке привратника с женой Айрин и двумя детьми; Питер с семьей обосновался в Хенли, где легко нашел работу автомеханика по своей специальности.

Джордж вернулся к работе над “All Things Must Pass”, заканчивая трек, про который даже не думал, что когда-нибудь его запишет. Но сначала, похоже, требовались дополнительные полевые изыскания.

Однажды вечером, когда Кэрол неохотно оставила свой пост на ступенях Сэвил-Роу для редкого визита домой, он опять поджидал ее в своем белом “мерседесе” и предложил подбросить. Ни одна из “ошметков” ни разу не сидела ни в одной из его машин, и на столь близком расстоянии Кэрол впервые ощутила его запах – словно паломница, входящая в собор. “Это был аромат благовоний, но как будто бы свежих цветов, а не высушенной смеси”.

В свое время она смогла снять крошечную квартирку всего через пару улиц от Эбби-Роуд. Но вместо того чтобы просто подвезти ее к дому и высадить – что уже было бы чудом, – Джордж заглушил двигатель и заговорил с высокой девушкой из Техаса с такой открытостью, какой не проявлял даже к родным и самым близким друзьям: о потере матери, о том, как давят на него альбом и все еще неразрешенная ситуация с Beatles, даже о своем браке, который, как уже знали “ошметки”, “давал трещину”.

Никакой попытки наскока в духе любвеобильного Кришны сделано не было: наоборот, это сама Кэрол вдруг порывисто обняла его за шею, а затем, в ужасе от собственной дерзости, попыталась открыть пассажирскую дверь и сбежать. Ее длинный шарф зацепился за спинку сиденья, и когда Джордж потянулся к нему, чтобы ей помочь, шарф внезапно высвободился, взметнулся и хлестнул его по лицу.

Позже на той же неделе она и четверо других “ошметков” любовались рассветом, заливающим Эбби-Роуд, когда вдруг появился Мэл Эванс и, к их изумлению, пригласил их в студию послушать трек, который Джордж только что закончил: он назывался “Apple Scruffs” (“Яблочные ошметки”) и был данью их стойкости “в тумане и под дождем / сквозь радость и боль”. Поклонницы, которых он когда-то обзывал самыми пренебрежительными словами, стали его музами.

Запись All Things Must Pass по первоначальному плану должна была быть закончена всего за восемь недель, но из-за перфекционизма Джорджа в студии и перерыва из-за смерти Луизы работа растянулась на пять месяцев, заняв в общей сложности столько же студийных часов, сколько Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, но при этом по гораздо более высокой цене.

Фил Спектор не довел альбом до завершения, уйдя в конце лета, как было официально объявлено, из-за “проблем со здоровьем”. Однако массив вишневой водки и размахивание пистолетом не лишили его непревзойденного продюсерского чутья. На этот раз он, вместо того чтобы выстроить свою обычную “стену звука”, снес барьеры скованности.

Предыдущие артисты, воспользовавшиеся преимуществами спекторовской техники, такие как Тина Тернер или дуэт Righteous Brothers, обладали вокальной мощью, способной снести любую реальную стену, но голос Джорджа поначалу, казалось, несколько терялся на фоне его звездных аккомпаниаторов, если не его собственных гитарных риффов. С уважением – и тактом, какого работа Пола никогда не удостаивалась, – Спектор отправил Джорджу подробный разбор записи в ее текущем виде, указав места, в которых вокал Джорджа “тонул”, и повторяя: “[Голос] должен быть слышен постоянно, чтобы величие этих песен могло по-настоящему раскрыться”.

Но даже похвала такого масштаба не могла успокоить тревогу Джорджа по поводу проекта в целом. В сентябре он каким-то образом нашел время на сопродюсирование Encouraging Words – второго альбома Билли Престона, вышедшего на Apple, и дал Престону “All Things Must Pass” и “My Sweet Lord”, чтобы покупатели пластинок услышали эти песни за два месяца до появления его собственной версии – так сказать, максимально осторожно прощупал почву. Отзывы об обоих треках обнадеживали, но ни в какой хит-парад Престона не привели.

В ту ночь, когда работа над All Things Must Pass была наконец завершена, Кэрол и другие закаленные фанатки Джорджа, как обычно, дежурили снаружи. В очередной записке, адресованной на “Ступени, Сэвил-Роу, 3”, он сообщил им, что сам не знает, хорош получился альбом или плох, но “даже в худшие моменты я всегда чувствовал, что вашей вдохновляющей поддержки достаточно, чтобы я закончил эту штуку”.

All Things Must Pass вышел в конце ноября, став одним из первых тройных альбомов по обе стороны Атлантики. Два диска содержали обычную последовательность песен, а третий состоял из продолжительных джем-сессий, которые позволили его виртуозным сайдменам выдвинуться в центр студии. Единственная из них, в которой был вокал, – “It’s Johnny’s Birthday”, – была подарком Джону на тридцатилетие, который Джордж вручил лично, пока оба работали в Abbey Road, словно в попытке загладить свою прежнюю ледяную холодность.

Черно-белая обложка работы Барри Файнштейна была антитезой любого рок-звездного гламура и мистики. Одинокий Джордж сидит под дождем в саду Фрайар-Парка, в старых шмотках, мятой шляпе и резиновых ботах, в окружении четырех гипсовых гномов, принесенных из посвященного им грота, сам по-гномьи бородатый, но без их улыбчивости. Знатоки символики обложек, число которых гигантски выросло в битловскую эпоху, быстро угадали, кого призвана изобразить гротескная четверка, распластанная на мокром газоне, пока сам он излучает напряженную решимость.

Казалось, невозможно придумать более архаичный образ, однако после целого года спекуляций о том, куда двинется поп-музыка в семидесятые, это казалось ответом: бесшовное соединение восточных и западных музыкальных традиций, которое смягчит торжественную серьезность одной и вдохнет новую душу в другую. Голос без крупицы былой ливерпульской гортанности и теперь (спасибо Спектору) вибрирующий страстью и преданностью. Светоносные риффы слайд-гитары, красноречивые, словно человеческие голоса – столь же захватывающие, как совершенно свободные аккордовые последовательности, создающие нечто вроде акустического Фрайар-Парка со всеми его отклонениями и сюрпризами.

Ни один другой альбом со времен Sgt. Pepper не производил такого эффекта: All Things Must Pass возглавил британские и американские чарты, оставаясь на вершине восемь и семь недель соответственно и намного опередив как John Lennon/ Plastic Ono Band, вышедший неделей позже, так и альбом McCartney, появившийся еще в апреле. “My Sweet Lord” стала первым сольным синглом одного из битлов, достигшим первого места, – в данном случае одновременно с альбомом – и в Великобритании, и в США, и в процессе ставшим шестикратно платиновым.

Масштаб и амбиции альбома журнал Rolling Stone оценил как “«Войну и мир» рок-н-ролла… вагнеровский, брукнеровский – музыка горных вершин и дальних горизонтов”. Рецензент Melody Maker Ричард Уильямс сравнил выход All Things Must Pass с первыми экранными словами самой загадочной звезды немого кино Голливуда: “Гарбо заговорила – Харрисон стал свободным”.

Тем не менее в результате всего этого у Джорджа возникли юридические проблемы, причем из-за крошечной детали – поздравительной песенки к тридцатилетию Джона. Для этого он шутки ради использовал мелодию “Congratulations”, с которой Клифф Ричард выиграл “Евровидение” 1968 года и которая с тех пор стала гимном дня рождения королевы-матери.

Какой бы беззаботной ни казалась песенка, налицо был несомненный плагиат, и композиторы песни, Билл Мартин и Фил Коултер, тотчас подали иск, претендуя на свою долю роялти и требуя упомянуть их имена на пластинке. К счастью, иск удалось урегулировать во внесудебном порядке; вскоре, в гораздо более запутанном деле о плагиате, ему уже не так повезет.

Хотя все четыре битла к тому моменту уже выпустили сольные альбомы (а Ринго так даже два), миллионы их поклонников все еще цеплялись за надежду, что они как-то уладят свои разногласия и, по их собственным словам, “вернутся туда, где когда-то были”.

Пола считали единолично ответственным за раскол и атаковали со всех сторон – его даже публично освистали “яблочные ошметки”, – обвиняя в непомерном тщеславии и эгоизме: он, дескать, специально выбрал момент для объявления о своем уходе, чтобы обеспечить максимальную поддержку альбому McCartney. Он безуспешно протестовал: “Я не уходил из Beatles. Beatles ушли из Beatles – но никому не хочется быть тем, кто объявляет, что вечеринка окончена”.

Джон с тех пор высказался гораздо более резко в песне “God” с пластинки John Lennon / Plastic Ono Band; там он говорил о вновь обретенной благодаря Йоко вере в себя и перечислял все, во что он больше не верит. В самом конце, после “не верю в магию” и “в И-цзин”, “в Библию” и “таро”, в “Гитлера”, “Иисуса” и “Кеннеди”, в “Будду” и “мантры”, в “Гиты” и “йогу”, в “королей”, “Элвиса” и “Циммермана [то есть Боба Дилана]”, следовало “в Beatles” – приниженное намеренным отсутствием определенного артикля и как будто не спетое, а выплюнутое.

Тем временем Аллен Клейн тоже хватался за соломинку. Смирившись с тем, что не в его силах предотвратить распад, Клейн теперь надеялся лишь на отсрочку, чтобы они смогли отработать хотя бы часть огромного нового контракта на запись, который он заключил с Capitol в Америке. И в ноябре он убедил Джона и Джорджа, что в их собственных интересах сделать попытку примирения с Полом.

Он попытался сделать это и самостоятельно, пригласив Пола на встречу в Harlequin Suite в отеле Dorchester, где он с такой легкостью очаровал Джона и Йоко два года назад. Однако новая встреча завершилась уже через несколько минут, когда шурин (а теперь и адвокат) Пола Джон Истмен назвал Клейна “мудаком”.

Вскоре после этого Клейн убедил Джорджа первым протянуть руку дружбы Полу, когда оба случайно оказались в Нью-Йорке. Но в дни, когда All Things Must Pass возглавлял чарты по всему миру, Джордж не был настроен вести себя дипломатично с тем, кого считал главой заговора против себя, и лишь бросил ему: “Ты остаешься на чертовом лейбле [Apple]. Харе Кришна”.