Втечение первых двух лет брака, вспоминает Патти, “Джордж был просто божественным… милым и добрым”, его все обожали – и ее мать, и братья, и сестры. Но все резко изменилось после их паломничества в Ришикеш. Если учение Махариши и дало ему осознание цели в жизни, которого он никогда не находил с Beatles, она чувствовала, что оно также “забрало часть легкости из его души”.

Бесконечные медитации, пение мантр и вращение молитвенного колеса не приносили ему обещанный душевный покой, но лишь делали его угрюмым и раздражительным. “Он так хотел стать духовным существом, но никак не мог достичь уровня, которого желал, – вспоминает Патти, – и ему казалось, что его тормозят все эти проблемы с Beatles и Apple”.

Внутренний покой слишком легко сменялся внешней раздражительностью. Дерек Тейлор вспоминал, как однажды сидел рядом с ним на трансатлантическом рейсе, и Джордж вполголоса пел мантры, как вдруг одна из стюардесс спросила, не желает ли он чего-нибудь? “Отвали, – огрызнулся Джордж, – не видишь, я медитирую?”

Как и любой состоятельный уроженец северной Англии в те времена, он не одобрял, чтобы жена “ходила на работу”, и поэтому заставил Патти бросить успешную карьеру модели и связанную с ней приятную светскую жизнь в окружении молодых фотографов, которые теперь сами были такими же знаменитостями, как поп-звезды.

С таким опытом в области высокой моды, как у нее, Патти вполне могла бы рассчитывать на место в бутике Apple, где ее младшая сестра Дженни руководила штатом продавцов, далеко не перегруженных работой.

Она действительно представила несколько эскизов одежды для бутика, но они потерялись на фоне экстравагантных, хотя и плохо сшитых творений The Fool, и больше она не имела отношения к магазину, пока не пришла туда вместе с другими женами битлов в ночь перед закрытием, чтобы отобрать для себя лучшие вещи.

Как и Синтия Леннон и Морин Старки, Патти никогда не бывала в студиях на Эбби-Роуд, разве что мельком и ненадолго, и ей в голову не приходило влиять на творчество Beatles, как это сейчас делала Йоко (хотя вскоре Патти тоже окажет свое влияние, причем сделает это гораздо более тонко и с более долгими последствиями).

В те бесчисленные вечера, которые Джордж проводил в студии, ее иногда сопровождал в театр или на балет один из временных управляющих директоров Apple, обаятельный (и безопасно гомосексуальный) Питер Браун. Остальное время, поскольку Джордж не любил, чтобы она “ездила в новые места или знакомилась с новыми людьми”, она проводила в одиночестве в “Кинфонсе”, в их расписанном граффити бунгало в Эшере. Не желая киснуть дома, она искала способы занять себя: открыла вместе с сестрой антикварный магазинчик, когда должность Дженни в бутике Apple испарилась вместе с самим бутиком, и записалась на летные курсы.

В Индии Джордж был очарован изображениями Кришны, бога любви, вечно окруженного бесчисленными наложницами, и открытием, что в индуизме секс отнюдь не противоречит святости. Патти отлично знала, что от числа наложниц, доступных битлу, у любого Кришны челюсть бы отвисла, и во время долгих отлучек Джорджа старалась не думать о том, чем он сейчас может заниматься, особенно если он был в компании Эрика Клэптона. Она находила некоторое утешение в планировании идеального самоубийства на случай, если ее подозрения подтвердятся: она бросится со скалы Бичи-Хед в самом воздушном из своих платьев от Foale and Tuffin.

Во время их нечастых совместных встреч с Эриком Клэптоном и его французской подружкой-моделью Шарлотт Мартен, Патти совершенно не замечала страстных взглядов, которые бросал на нее Клэптон, просто считая его “довольно милым”. Молодые женщины подружились, и, когда в конце 1968 года Клэптон внезапно бросил Шарлотт и ей пришлось съехать из его квартиры в Челси, Патти пригласила ее пожить в “Кинфонсе”, пока та решит, что делать дальше.

Но после новогодней вечеринки в доме Силлы Блэк, вспоминает она, “все быстро полетело под откос… Шарлотт совершенно не переживала из-за Эрика, но как-то неприятно сблизилась с Джорджем”. Тот отрицал, что между ними есть что-то предосудительное, и в свою очередь обвинил Патти в паранойе, после чего она выбежала из дома и уехала в Лондон пожить у друзей.

“Примерно на третий день мне позвонил Эрик и сказал: «Я знаю, что ты одна. Не хочешь сходить поужинать?»” Она отказалась, “сильно рассерженная тем, что Эрик подкатывается к ней, пока Джордж проводит время с его бывшей подружкой… Это смахивало на заговор”.

Через шесть дней позвонил Джордж, сказал, что Шарлотт уехала обратно во Францию, и умолял Патти вернуться домой. Так она и поступила.

Как ни парадоксально, двухлетний процесс распада Beatles начался с их попытки переосмыслить и обновить себя.

Пол, больше других любивший быть битлом, всегда сожалел, что они утратили близость с фанатами в 1966 году, когда прекратили живые выступления и исчезли в студии звукозаписи. И именно Пол, фактический лидер группы после смерти Брайана, придумал способ вернуть эту близость без грандиозных потрясений, которые неизбежно повлекло бы их возвращение на сцену.

Вместо этого они метафорически впустят фанатов в студию, сняв телевизионный документальный фильм, который покажет, как они работают над новым альбомом; фильм будет снят как бы скрытой камерой – этот стиль телевидение только начинало осваивать, – а кульминацией проекта станет их единственный живой концерт.

Джордж меньше всех ностальгировал по тем временам, когда визжащие девицы висли у него на шее, мешая играть. Однако, несмотря на раскрепощающие дни, проведенные с Диланом и The Band прошлым летом, битловость все еще текла по его жилам, словно по волокнам старого дуба, а поскольку Джон и Ринго поддержали план Пола, он тоже с ним согласился.

И альбом, и документальный фильм должны были получить название Get Back (“Назад!”) – так называлась песня Пола, изначально задуманная как саркастический ответ на речь консервативного политика Эноха Пауэлла, направленную против иммигрантов из бывших британских колоний. Но фактически эти слова выражали единодушное желание Beatles – фактически их последнее единодушное желание – вернуть своей музыке прежнюю простоту и спонтанность после стольких лет растущей сложности и изощренности на Эбби-Роуд с Джорджем Мартином.

Символизируя новый старт, в который верил даже Джордж, репетиции материала для альбома и съемки фильма начались одновременно в первый день нового 1969 года. В качестве площадки была выбрана киностудия Twickenham, на которой они в более беззаботные времена снимали A Hard Day’s Night и Help!; на этот раз глава Apple Films Денис О’Делл договорился об использовании тон-ателье студии площадью 70 квадратных метров с десятиметровым потолком. Стояла суровая январская погода, и многочисленные электрические обогреватели лишь слегка смягчали пронизывающий холод.

Символично и то, что они решили работать над новым альбомом не с Мартином, а с гораздо более молодым продюсером Глином Джонсом, известным главным образом по работе с Rolling Stones. Как ни печально, никто не удосужился сообщить об этом решении Мартину, и тот тоже приехал в студию, однако был слишком хорошо воспитан, чтобы возмутиться подобным обращением; более того, достаточно воспитан для того, чтобы остаться в студии на случай, если он все же понадобится.

Режиссером документального фильма Get Back стал двадцатидевятилетний Майкл Линдсей-Хогг, до этого снимавший музыкальные видео на песни Beatles “Paperback Writer” и “Hey Jude”; кроме того, он снял The Rolling Stones Rock and Roll Circus – еще не вышедший на экраны “ответ” роллингов на “Волшебное таинственное путешествие”. Линдсей-Хогг был классом выше любого другого документалиста – розовощекий и обаятельный, со связями в высшем обществе по обе стороны Атлантики; ходил слух, что он внебрачный сын выдающегося кинематографиста XX века Орсона Уэллса.

Режиссеру и его ассистенту, вооруженным ручными камерами, был предоставлен полный доступ ко всем репетициям и общению с Beatles. Поскольку битлы были и продюсерами, и звездами фильма, они могли вырезать все, что им не понравится, позже, на стадии монтажа.

Когда все четверо вместе с верными оруженосцами Нилом Аспиналлом и Мэлом Эвансом собрались в холодном гулком пространстве, выяснилось, что имеется несколько мощных препятствий для цельности группового сознания. Помимо Йоко, которая практически намертво приклеилась к Джону, присутствовала и новая американская подружка Пола – фотограф Линда Истмен; она деловито щелкала своей камерой, и против этого тоже никто не смел возразить.

Справедливости ради, Джордж тоже мог бы настоять на присутствии Патти, но вместо этого притащил с собой бритоголового персонажа в чем-то оранжевом и в сандалиях, который уселся, скрестив ноги, на полу на почтительном расстоянии от остальных. Это был Шьямасундар Дас, основатель лондонского храма Радхи-Кришны в Британии (на самом деле его звали Сэмюэл Спирстра, и он был белым американцем из Сейлема, штат Орегон). Сейчас он выполнял функцию некоего духовного стража, помогающего Джорджу не потерять связь с высшими материями.

Хотя в кресле продюсера сидел Глин Джонс, руководство фактически взял на себя Пол; он отрастил новую темную густую бороду, которую постоянно поглаживал одной рукой, и призывал товарищей по группе прилагать больше усилий тоном учителя физкультуры, понукающего нерадивых учеников активнее карабкаться по шведской стенке. Чтобы подчеркнуть атмосферу возвращения к основам, он трогательно принес с собой оба своих баса Höfner со “скрипичным” корпусом, которые стали его визитной карточкой еще во времена Cavern и Гамбурга (одна из этих бас-гитар будет украдена во время сессий Get Back, и ее так и не вернут[39]).

Джон, напротив, вопреки обыкновению не блистал своим язвительным остроумием и вообще подолгу не произносил ни слова. На то была веская причина: Йоко только что познакомила его с героином, который сама недавно впервые попробовала в Париже в компании джазового саксофониста Орнетта Коулмана.

Никто из его товарищей-битлов еще не умел распознавать классические признаки: невнятную речь и мертвенно-белое, застывшее лицо (состояние, известное посвященным как “поймать бледного”). Не распознала их и вездесущая камера Майкла Линдсей-Хогга – даже когда во время интервью с прибывшей на съемочную площадку канадской телевизионной командой состояние “поймать бледного” перешло в стандартную следующую фазу, и Джона вырвало прямо на пол.

Вскоре, вспоминает Патти, Джордж возненавидел эти съемки. “Он каждый вечер возвращался домой в ужасном настроении, жаловался на проблемы с электрооборудованием и качеством звука и говорил, как ему осточертели остальные”. Шестого января он сцепился со своим бородатым “физруком” из-за аранжировки песни Леннона и Маккартни “Two of Us”. Пол хотел сначала полностью отработать структуру, а Джордж, по своему обыкновению, уже начал вставлять гитарные брейки. Это был тот же самый спор, что разгорелся у них из-за “Hey Jude”, только тогда Пол не хотел вообще никаких гитарных брейков.

Камера Линдсей-Хогга зафиксировала этот обмен репликами, и, после того как Пол упоминает “Hey Jude”, она фокусируется на Джордже, одетом в жизнерадостную золотистую водолазку, контрастирующую с едва прикрытым угрюмым раздражением в его словах: “Ладно, мне без разницы. Я буду играть то, что ты хочешь. Или вообще не буду играть, если ты не хочешь. Короче, что угодно, лишь бы сделать тебе приятное”.

Однако это была лишь мимолетная размолвка, не более серьезная, чем многие другие, не попавшие на камеру. Несколько минут спустя Пол сменил тему, доверительно пожаловавшись, что у него “член зудит”, и получил от Джорджа и Джона пацанские советы о том, как избавиться от этого состояния.

Правильная – то есть предложенная Полом – аранжировка для “Two Of Us” была наконец найдена; удалось даже разочек прогнать “All Things Must Pass”, новейшую вещь Джорджа из его духовной копилки, хотя ясно было, что ни в этот, ни в какой-либо другой альбом Beatles она не попадет. Тем не менее обида на то, что Пол его “задвигает”, как он выразился, засела слишком глубоко, чтобы просто взять и рассеяться, хотя это больше никогда не проявлялось перед камерой.

Джордж Мартин оказался единственным свидетелем того, как битлы по-настоящему пустили в ход кулаки (их единственная до тех пор потасовка произошла на гамбургской Репербан примерно в 1962 году). “Джордж и Джон подрались, – вспоминал Мартин. – Можно было предположить, что Джордж скорее сцепится с Полом, но нет – это был Джон. Потом это дело замяли”.

10 января, в субботу, они провели часть утра, наблюдая, как Пол на гитаре придумывает аккорды для заглавной песни проекта, для которой у него пока имелись только слова “Get back…”. Затем Линдсей-Хогг с Джоном и Ринго отправились пообедать в VIP-ресторанчик рядом со съемочным павильоном. Джордж присоединился к ним лишь через несколько минут, и режиссер, почувствовав, что тот вот-вот снова закипит, предусмотрительно спрятал в ближайшем цветочном горшке потайной микрофон.

Но на этот раз никакой перепалки, как с Полом за четыре дня до того, не случилось. Джордж просто сказал: “Ладно, будем встречаться в клубах”, а затем вышел из студии и уехал домой. Джон пожал плечами и велел Нилу Аспиналлу “раздобыть Эрика Клэптона. Он ничуть не хуже, и с ним меньше головной боли”. Скрытый микрофон Линдсей-Хогга, к сожалению, смог уловить из всего этого только звяканье приборов за соседними столиками.

“Джордж пришел домой очень мрачный, – вспоминает Патти. – Было очевидно, что он не просто бросил работу над альбомом, как Ринго несколько месяцев назад: он ушел из группы”.

В эти же выходные, однако, произошло то, что он позже описал как “интервенцию” Джона в сопровождении Йоко. “Они явились оба в солнечных очках, хотя на дворе был январь, – говорит Патти. – И Джон все время спрашивал: «Почему здесь так темно?»”

В ходе дальнейших переговоров, прошедших дома у Ринго, Джордж согласился вернуться, но на двух условиях. Во-первых, они должны покинуть безрадостную обстановку студии Twickenham и продолжить работу над альбомом в подвальной студии дома № 3 по Сэвил-Роу. Во-вторых, такую же брешь в их священном союзе, какую он уже пробил, пригласив Эрика Клэптона сыграть на “While My Guitar Gently Weeps”, необходимо пробить еще раз, причем она должна стать еще больше.

Beatles познакомились с Билли Престоном в 1962 году, когда Брайан поставил их вторым номером после Литтл Ричарда в сборном концерте в танцзале Tower в Нью-Брайтоне; пятнадцатилетний виртуоз Престон был тогда клавишником в группе Ричарда. А в начале сессий Get Back Джордж и Эрик Клэптон побывали на концерте Рэя Чарльза в Royal Festival Hall, где Джордж снова увидел Престона, который аккомпанировал на органе настолько блестяще, что Джордж поклялся себе никогда больше не притрагиваться к этому инструменту.

Теперь он настаивал, чтобы Престон на время стал дополнительным участником Beatles, причем его имя, в отличие от Клэптона, будет указано на обложке альбома; он хотел этого не только ради музыкального мастерства Престона, но и из-за его жизнерадостности, которую Джордж запомнил и которая, как он надеялся, поможет окончательно развеять токсичные пары Twickenham.

Возникла некоторая закавыка, когда выяснилось, что ультрасовременная студия, которую Волшебник Алекс якобы оборудовал в подвале дома Apple, по-прежнему далека от завершения, и пришлось просить всегда готового помочь Джорджа Мартина подогнать недостающее оборудование с Эбби-Роуд. После этого Мартина, конечно, уже нельзя было не позвать обратно в качестве ведущего продюсера альбома.

Джон дал ему инструкции, причем в выражениях, которые фактически перечеркивали все те способы, с помощью которых тот взращивал гений Леннона и Маккартни (хотя долгое время не мог разглядеть сравнимый потенциал в Джордже). “Джон пришел ко мне и сказал: «На этот раз мы не хотим всего этого твоего продюсерского дерьма, – вспоминал он. – Это должен быть честный альбом, окей? Я не хочу никаких наложений, никакого монтажа, которые ты делаешь. Я хочу, чтобы, когда мы будем слушать альбом, я бы знал, что это мы его сделали»”.

Несмотря на гораздо более симпатичные условия работы и лучезарную магию Билли Престона, напряжение вскоре снова стало просачиваться в студию. Beatles ни разу не записывали треки целиком без монтажа или наложений с тех самых пор, как Мартин выжал из них их первый альбом в 1963 году. “И это скоро стало ужасно утомительным, потому что они не могли дать мне то, чего я хотел, – идеальное исполнение… После какого-нибудь шестьдесят первого дубля Джон интересовался: «Как было на этот раз?» – и мне приходилось говорить: «Джон, я не знаю, честно». – «Значит, никакого, блин, толку от тебя, да?» – говорил он. Такова была в целом атмосфера”.

Помимо записи альбома, они якобы возвращали себе концертную форму для единственного живого шоу, которое должно было стать кульминацией телевизионного документального фильма Майкла Линдсей-Хогга. Однако прежние старания Пола держать процесс под жестким контролем, казалось, куда-то испарились; они транжирили километры пленки, спонтанно импровизируя старые рок-н-ролльные номера, песенки из мюзиклов, даже ливерпульскую скабрезную матросскую песню “Maggie May”, причем зачастую настолько небрежно, что будущие слушатели легко приняли бы их за какую-то особо бездарную трибьют-группу Beatles.

Правило “никаких дам на сессиях” было полностью отброшено: Йоко иногда вмешивалась в запись собственным визжащим вокалом, вдохновленным детскими воспоминаниями о том, как визжала во время родов горничная ее богатых родителей. Линда Истмен и Пол были теперь достаточно близки, чтобы она приводила в студию свою шестилетнюю дочь Хизер (которая иногда озорно передразнивала Йоко), однако Патти по-прежнему появлялась лишь очень ненадолго.

“Все это начинало походить на пьесу Сартра «За закрытыми дверями», – вспоминал Линдсей-Хогг. – Персонажи, запертые вместе в комнате и не понимающие, зачем они там оказались. Никто, казалось, не знал, как это остановить”.

Параллельно шли безрезультатные обсуждения возможной площадки для предстоящего живого шоу; предложения включали концертный зал Roundhouse на севере Лондона, все еще существующую ливерпульскую “Пещеру”, сиротский приют и палубу океанского лайнера в открытом море. Линдсей-Хогг почти продал им идею 2000-летнего римского амфитеатра в Тунисе, куда зрителей должен был доставить только что спущенный на воду лайнер Queen Elizabeth 2, но Джордж отказался выбираться куда-либо за пределы Британии.

В конце концов им не пришлось выбираться даже за пределы собственного здания: их возвращение на сцену (которое станет их прощанием с ней) состоялось на крыше штаб-квартиры Apple 30 января 1969 года. “Туда меня тоже не пригласили, – вспоминает Патти. – Джордж сказал мне: «Ничего интересного не будет. Не о чем говорить»”.

К этому моменту Beatles уже не находились в “счастливом положении, когда им не нужно еще больше денег”, которым Пол хвастался год назад. Бухгалтеры вынесли безжалостный вердикт: их бизнес грозит обескровить их настолько, что они станут бледнее обложки двойного альбома, который и помог этот бизнес запустить.

Характерно для Джона, что он не смог удержаться от того, чтобы еще в начале репетиций в Twickenham не поделиться новостью с отраслевым изданием Disc and Music Echo: “У нас и вполовину нет таких денег, что все думают. Это с самого начала был мыльный пузырь. Apple теряет деньги каждую неделю, потому что компании нужен грамотный менеджмент во главе с серьезным бизнесменом. Если так пойдет и дальше, через полгода мы все будем нищими”.

В результате заголовки “BEATLES В ФИНАНСОВОМ КРИЗИСЕ” произвели не меньшую сенсацию, чем шапки “BEATLES ПОПУЛЯРНЕЕ ИИСУСА” три года назад. Однако на этот раз Джон совершенно не собирался отрекаться от своих слов и подлил масла в огонь, заявив новому американскому музыкальному журналу Rolling Stone, что “добрался до своих последних пятидесяти тысяч [фунтов]”. 50 000 фунтов в 1969 году – это примерно 730 000 фунтов сегодня, но даже этой суммы было недостаточно, чтобы затушевать ужасающий образ битла с протянутой рукой.

Пол, пытаясь минимизировать урон для имиджа компании и укрепить моральный дух сотрудников, на сей раз почти не давал публичных комментариев, поэтому репортеры обратились за дополнительными разъяснениями к Джорджу. Возможно, из-за того, что история с Hell’s Angels еще не изгладилась из памяти, он воздержался от обычных нравоучений. Apple, сказал он, стала “прибежищем для маргиналов. Что ж, некоторые из наших лучших друзей – маргиналы”.

Что касается некоего “серьезного бизнесмена”, которому Джон адресовал свой обобщенный вопль о помощи, то нью-йоркский предприниматель по имени Аллен Клейн, который внимательно прочитал интервью Джона в Disc and Music Echo, следил за продолжением истории и кружил все ближе и ближе, словно акула, почуявшая кровь в воде.

Клейн родился в Нью-Джерси и в качестве бухгалтера обнаружил весьма прибыльную нишу, эксплуатируя нежелание юных поп-звезд, особенно британских, забивать свои лохматые головы скучными деловыми вопросами. Впоследствии он перешел к менеджменту и заполучил в свою “конюшню” несколько крупных имен из участников “британского вторжения” середины шестидесятых. Кульминацией этих усилий стали Rolling Stones, которых он подписал в 1965 году, но Клейн никогда не скрывал, что его конечная цель – Beatles.

Внешне он был антитезой рок-н-ролла: коренастый, плотный, с набриолиненными волосами, что уже совершенно вышло из моды, и с вечной вонючей трубкой в зубах, призванной символизировать респектабельность и надежность. В нью-йоркских деловых кругах беспощадность Клейна в переговорах была столь же легендарной, что и его грубость: на его столе гордо красовалась табличка с перефразированной цитатой из ветхозаветного Псалма 23[40]: “Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо я самый отъявленный сукин сын в этой долине”.

Он ворвался в сонный британский музыкальный бизнес середины шестидесятых словно питбуль, набросившийся на стаю чихуахуа. Перезаключая контракт Stones с лейблом Decca сразу после того, как он взял группу под свое крыло, Клейн выбил для них аванс в размере 1,25 миллиона долларов – Beatles и в голову не приходило потребовать что-то подобное у EMI (хотя дальнейшая судьба этих 1,25 миллиона до сих пор окутана тайной).

За два дня до концерта на крыше, не сказав ни слова остальным Beatles, Джон и Йоко встретились с Клейном в отеле Dorchester. В ходе “прямого разговора” – нечистые на руку дельцы любят подчеркивать свою прямоту – тот сделал Джону два предложения. Во-первых, он разгребет бардак в Apple, а во-вторых, как по волшебству устранит финансовые проблемы Beatles, причем в такой степени, что отныне их девизом станет “FYM” – “Fuck You, Money”.

Тщательно изучив заранее слабые места Джона, он вскоре упомянул в разговоре, что его мать тоже умерла, когда он был маленьким, и что им с сестрой пришлось очень тяжко в суровом приюте для еврейских сирот в Ньюарке. Он особо подчеркнул, что относится к концептуальному искусству Йоко с не меньшим пиететом, чем к музыке The Beatles. Тут же, не сходя с места, Джон нацарапал записку председателю совета директоров EMI сэру Джозефу Локвуду: “Дорогой сэр Джо, с этого момента Аллен Клейн ведет все мои дела”.

Это было грубейшее нарушение битловского духа “один за всех и все за одного”; более того, технически говоря, Клейн опоздал, поскольку Пол уже нашел приемлемого для всех кандидата на позицию генерального менеджера Apple: это был Ли Истмен, отец его невесты Линды – нью-йоркский юрист, работающий в сфере шоу-бизнеса; его фирма Eastman & Eastman обслуживала впечатляющий перечень американских музыкантов – от легенды свинга 1940-х Томми Дорси до суперсовременной рок-группы Chicago.

Еще в конце 1968 года Пол убедил остальных поручить Eastman & Eastman управление юридическим отделом Apple – роль, которая, как по умолчанию ожидалось, перерастет в управление всей компанией в целом. Словно в подтверждение этих планов двадцативосьмилетний брат Линды Джон, недавно ставший партнером в фирме отца, теперь обосновался на Сэвил-Роу, 3.

Первые афтершоки, которые вызвало единоличное решение Джона о назначении Клейна, в основном прошли мимо Джорджа: вечно самый болезненный из битлов, он оказался с острой ангиной в больнице Университетского колледжа в Лондоне, где ему 7 февраля удалили гланды (Ринго перенес такую же операцию четыре года назад). Послеоперационный период в палате в предписанном врачами полном молчании стал удобной возможностью для нескольких дней сосредоточенной медитации, лишь однажды прерванной визитом парикмахера, который организовал Дерек Тейлор.

Вернув себе голос, он встретился с обоими претендентами на управление его деньгами – и с кандидатом Джона, и с кандидатом Пола. Джорджа (как до этого и Ринго) очаровала “прямота” Клейна и перспектива сказать деньгам “Fuck You”. В то же время утонченный и изысканный Ли Истмен пробудил в нем старый комплекс неполноценности: респектабельный нью-йоркский юрист показался Джорджу типичным привилегированным великосветским снобом (хотя на самом деле Истмен был родом из бедной семьи еврейских иммигрантов и, по причудливому совпадению, родился с фамилией Эпстайн).

Итак, большинство голосов было отдано за Клейна, несмотря на протесты Пола и его клятвы, что он не будет иметь с этим типом никаких дел: согласно компромату, собранному Истменами, Клейн в настоящий момент проходил ответчиком примерно по пятидесяти судебным искам в Нью-Йорке, а операции с бумагами его компании ABKCO на Нью-Йоркской фондовой бирже недавно были приостановлены из-за подозрительных махинаций; надзорная инстанция – Комиссия по ценным бумагам и биржам – вела расследование в отношении ABKCO.

Однако все эти – и многие другие – факты не помешали Клейну прибрать к рукам Beatles: Джон объявил компромат злобной сплетней, которую распускают неудачники, проигравшие гонку за приз, о котором мог бы мечтать любой менеджер. Кроме того, и он, и Джордж испытывали какое-то извращенное удовольствие от мысли, что Клейн – самый настоящий преступник, возможно даже связанный с мафией. Джордж также совершенно ни к селу ни к городу веселился по поводу предполагаемого внешнего сходства Клейна с Барни Щебнем из мультсериала The Flintstones.

Конфликт внутри Beatles пока что был просто ничто в сравнении с тем, что творилось в Cream, где лучший друг Джорджа Эрик Клэптон оказался между двух огней: двое коллег, барабанщик Джинджер Бейкер и бас-гитарист и вокалист Джек Брюс, возненавидели один другого до такой степени, что уже пытались убить друг друга прямо на сцене – и эти попытки еще повторятся.

К моменту распада Cream в ноябре 1968 года они втроем не могли находиться в комнате одновременно достаточно долго хотя бы для того, чтобы придумать обложку своего финального альбома Goodbye Cream. В результате фото их лиц были присобачены к взятым из фотобанка фигурам в серебряных фраках, размахивающих одинаковыми цилиндрами. Получился веселенький такой финал в духе Басби Беркли[41].

С исчезновением Cream закрылся еще один из потенциальных каналов для реализации песен Джорджа, ведь недавно он написал для них “Badge” – редкую для Клэптона возможность спеть ведущий вокал. Песня не имела никакого отношения к значкам; Клэптон просто неправильно прочитал в почеркушках Джорджа слово “bridge”.

Неспособный жить без группы – и в той же степени неспособный удержаться надолго ни в одной из них – Клэптон немедленно создал Blind Faith, своего рода “супергруппу супергрупп” с участием Джинджера Бейкера, Стиви Уинвуда из Spencer Davis Group и Traffic и Рика Греча (Family), вызвав у Джорджа очередной приступ зависти к способности друга путешествовать через музыкальные измерения, не оглядываясь назад.

Примерно в то же время Клэптон узнал, что он следующий в расстрельном списке детектива-сержанта Нормана Пилчера – главного охотника на ведьм из отдела по борьбе с наркотиками – и, не потрудившись предупредить двух своих соседей, сбежал из съемной квартиры на Кингс-Роуд всего за несколько минут до того, как туда заявился Пилчер. Решив, что он будет в большей безопасности где-нибудь подальше от центрального Лондона, Эрик купил загородный особняк в итальянском стиле под названием Hurtwood Edge в Юхерсте в Суррее, примерно в 13 км от дома Джорджа в Эшере.

Следующая подружка Клэптона обеспечила ему гораздо больший социальный скачок, чем сделал Джордж, женившись на Патти. Это была достопочтенная Алиса-Магдалина-Сара Ормсби-Гор, дочь пятого барона Харлека, бывшего британского посла в Вашингтоне. Хотя ей только что исполнилось шестнадцать и она все еще была девицей, а Эрику – двадцать четыре и он с головой увяз в наркотиках, алкоголе и случайном сексе, в те дни это не вызывало никаких неодобрительных откликов.

Теперь практически соседи, Джордж и Клэптон проводили долгие часы в гостях друг у друга, обычно уединившись со своими гитарами, однако Клэптон, несмотря на свою супераристократическую, суперюную любовь, все еще тайно был влюблен в жену лучшего друга.

Неудача детектива-сержанта Пилчера в поимке Клэптона лишь раззадорила его замахнуться на еще более крупную добычу. 12 марта – в тот же день, когда Пол Маккартни сочетался в Лондоне с Линдой Истмен гражданским браком, что повергло в отчаяние молодых женщин по всему миру, – Патти Харрисон распахнула дверь “Кинфонса”, чтобы обнаружить за ней сержанта Пилчера в сопровождении той же тяжелой кавалерии, что и при аресте Джона и Йоко пять месяцев назад.

После энергичного обыска с участием собаки-ищейки кусок гашиша был якобы обнаружен в одном из ботинок Джорджа, хотя домашний запас всегда хранился в одном из цветочных горшков в гостиной. Дополнительный сюрреалистический штрих происходящему добавила кличка собаки: ее звали Йоги – в данном случае не в честь индийских аскетов, а в честь мультяшного мишки, крадущего еду у туристов в анимационных фильмах студии Hanna-Barbera.

Джордж в это время находился в студии звукозаписи Apple (показательно, что никто из битлов не присутствовал на бракосочетании Пола), куда Патти и позвонила ему, чтобы сообщить плохие новости. Когда он примчался домой в сопровождении Дерека Тейлора и адвоката, участники облавы мирно сидели, попивая чай, приготовленный единственной в команде женщиной-полицейским, поскольку Патти отказалась это делать, а те из констеблей, кто помоложе, пытались выведать у нее что-нибудь насчет следующей пластинки Джорджа.

В тот вечер вместо свадебного приема у Пола Джордж и Патти планировали пойти на “вечеринку знака Рыб”, куда их пригласил ее устроитель, художник Рори Макьюэн. После того как Пилчер предъявил обоим обвинение в хранении наркотиков, а местная полиция, которой никогда и в голову не могло прийти устроить в их доме обыск, сняла у них отпечатки пальцев, они решили, что все же пойдут на вечеринку, и прихватили с собой Полу, восемнадцатилетнюю младшую сестру Патти.

Среди гостей были и члены королевской семьи – преданные посетители премьер битловских фильмов принцесса Маргарет и лорд Сноудон; Джордж отвел Сноудона в сторону, надеясь, что тот сможет пустить в ход какие-то связи и спасти их от антинаркотической облавы. Именно в этот момент Патти заметила, как Пола протягивает принцессе, курившей одну сигарету за другой, только что раскуренный косяк. Опасаясь, что сержант Пилчер все еще кружит где-то поблизости, Патти успела предупредить принцессу, что это сигарета несколько иного рода, и пара августейших особ поспешно покинула вечеринку.

Даже в непривычной для него атмосфере скандала Джорджу пришлось испытать столь привычное ему чувство собственной второстепенности. В тот самый день, когда они с Патти в магистратском суде Уолтона и Эшера выслушали обвинение и были отпущены под залог, несравненно более важной новостью для газет стала спонтанная свадьба Джона и Йоко в причудливо колониальном антураже на британской Гибралтарской скале.

Оттуда молодожены отправились в Амстердам, чтобы провести недельный “медовый месяц” в постели в отеле Hilton; в номер были приглашены все мировые медиа, представители которых надеялись увидеть, как Джон и Йоко публично займутся сексом, но вместо этого журналистов угостили чем-то вроде смеси перформанса и антивоенного семинара.

Последовавшие за этим вопли разочарования и град насмешек были почти столь же неистовыми, как Великий Визг битломании шесть лет назад. Еще три десятилетия должны будут пройти, прежде чем Трейси Эмин превратит свою неубранную постель в инсталляцию, которая будет номинирована на премию Тернера, а позже продана за 2,5 миллиона фунтов.

31 марта Джордж и Патти, осознав, что оспаривать “доказательства” сержанта Пилчера бесполезно, признали себя виновными в хранении каннабиса, и были оштрафованы на 250 фунтов каждый плюс судебные издержки в размере 20 гиней (21 фунт). И в этот день новостные выпуски опять же уделили гораздо больше внимания Джону и Йоко: завершив свой амстердамский Bed-In, они полетели в Вену на телевизионную премьеру снятого ими фильма Rape, сатиры на навязчивые СМИ, где они общались с репортерами, свернувшись вместе внутри белого мешка.

Как и Джон до него, Джордж, осужденный по “наркотической” статье, обязан был представить в американское посольство в Лондоне свой паспорт, чтобы в него поставили постоянную отметку о том, что податель паспорта совершил, по формулировке американского правительства, “преступление против нравственности”. В последующие годы, даже когда его престиж в Америке был необычайно высок, эта отметка все еще вызывала задержки при прохождении паспортного контроля в США и обеспечивала ему враждебные взгляды пограничников.

Живое выступление на крыше здания Apple, задуманное как кульминация возрождения Beatles, на самом деле положило ему позорный конец. После концерта они бросили Get Back на произвол судьбы – первый их альбом, который постигла такая участь, – предоставив Джорджу Мартину и Глину Джонсу разбираться со всем этим, как получится.

Оба продюсера, призвав на помощь все свои внушительные навыки, раскопали в огромных кучах спонтанного самотека немало хороших вещей, чтобы отобрать из них те, что подходили под требование “честной” продукции, свободной от любого монтажа или наложений. Но лишь Пол проявил хотя бы проблеск заинтересованности, а Джон и Джордж не желали даже слышать о Get Back.

Что касается Apple Films, то у кинокомпании тоже оказалась на руках гора “честного” видеоматериала, отснятого Майклом Линдсей-Хоггом, – и полное отсутствие понимания, что же теперь со всем этим делать.

Мартин полагал, что его карьера с Beatles закончена – и не то чтобы сильно сожалел об этом, – однако всего через три недели после финальных предсмертных судорог Get Back к нему явился Пол, полный раскаяния и просивший Мартина “вернуться и сделать с нами альбом так, как мы делали раньше”.

Мартин ответил с оттенком своей старой наставнической строгости. “Я сказал: «Если альбом должен быть таким, как мы делали раньше, то и вы должны стать такими, как были раньше»”.

И, как ни поразительно, это осуществилось. Весной и в начале лета 1969 года их внутренняя распря из-за Аллена Клейна временно прекратилась, усталость друг от друга, нависавшая над сессиями Get Back, испарилась, необузданные личные эго сделали шаг назад, и групповое сознание самым блистательным образом явило себя в последний раз. Интимность и спонтанность, которые они тщетно искали в собственной студии, снова хлынули потоком в Abbey Road, их старый дом, где офисные коридоры, столовая и туалеты казались такими же уютными и привычными, как старый твидовый пиджак.

Из всего этого не следовало, что работу надо начинать полностью с чистого листа: значительная часть материала все же была разработана в ходе сессий Get Back. Нетипично зловещая для Пола “Maxwell’s Silver Hammer” частично родилась на той самой сессии, когда у них с Джорджем вышла размолвка, попавшая на камеру. Вклад Ринго, детская песенка “Octopus’s Garden”, была доведена до ума тогда же с помощью Джорджа, который на гитаре и фортепиано доработал ее аккордовую структуру.

Кроме того, получилось так, что на этот раз предложения Леннона и Маккартни по большей части представляли собой небольшие фрагменты; каждый из этих кусочков по отдельности был блестящим, но все вместе они словно вывалились из ящика с непарными носками. Это дало таланту Джорджа-сочинителя возможность вспыхнуть так ярко, как никогда прежде; оба его трека в будущем альбоме были практически автобиографичными, а один из них – поистине гениальным.

“Here Comes The Sun” родилась, когда они с Эриком бродили со своими гитарами по саду Клэптона в Hurtwood Edge; Эрик все еще был слегка напряжен, но Джордж, казалось, чувствовал, как “долгая, холодная, одинокая зима” битловских распрей тает в солнечном свете, проникающим сквозь листву деревьев, и даже появилась надежда, что “улыбки вернутся на их лица”. Гитарный лейтмотив песни – эти нисходящие арпеджио, в которых слышится дальний отзвук соло Бадди Холли из “That’ll Be The Day”, – будет единодушно признан самым изящным из всего, что он когда-либо сыграл.

И теперь наконец – после того, как ее забраковали и для “Белого альбома”, и для Get Back, – пришла очередь “Something”. Джордж написал эту песню о Патти в ту пору их брака, когда ей мало что грозило в смысле “наложниц”, но даже тогда он признался ей, что она его муза, столь же буднично, как если бы сказал: “У нас стиральный порошок закончился”.

До самого последнего времени он все еще не придумал вторую строчку после вступительной “Something in the way she moves” и пел “attracts me like a pomegranate”. Вещь была не похожа ни на то, что он писал раньше, ни на то, что когда-либо писали Джон или Пол, – песня о любви, краткая и таинственная, как японское хайку, в которой – что довольно типично – “она”, завоевавшая его обожание, не была названа по имени, и которая говорила между строк больше, чем словами. В его голосе теперь звучала страсть, которой прежде не было слышно, даже в его индийских вещах, и нежно журчащая гитара с идеальной отзывчивостью откликалась на этот голос.

“Something” станет первой песней Харрисона, выпущенной в качестве А-стороны сингла Beatles; она возглавит чарты в Британии, Америке и по всему миру, а в 1971 году выиграет премию Айвора Новелло в номинация “Лучшая песня с точки зрения музыки и текста”. Со временем “Something” станет вторым треком Beatles (после “Yesterday” Пола) по числу порожденных им кавер-версий, вдохновив 150 записей, в том числе таких артистов, как Фрэнк Синатра, Элвис Пресли, Рэй Чарльз, Джеймс Браун, Смоки Робинсон, Лин Хорн и Ширли Бэсси. В результате “Something” займет семнадцатое место в списке самых исполняемых песен современности, а Синатра, этот некогда яростный битлофоб, назовет ее “величайшей песней о любви XX века” – хотя ошибочно припишет ее Леннону и Маккартни.

Несмотря на безупречное поведение Beatles на протяжении всего процесса, альбом получился не совсем “таким, как мы делали раньше”. Во время одного из нескольких продолжительных перерывов между сессиями Джон повез Йоко в путешествие по Шотландскому нагорью, где он когда-то проводил детские каникулы, и съехал на взятой напрокат машине в кювет. Йоко получила травму спины, и ей требовался полный постельный режим, поэтому Джон заказал в Harrods кровать, которую доставили в студию, чтобы Йоко могла по-прежнему присутствовать на сессиях – теперь в положении лежа – и комментировать происходящее через микрофон, подвешенный над кроватью.

На этот раз не было никаких экстренных вызовов Эрика Клэптона или Билли Престона; на этот раз им снова не был нужен никто, кроме них самих и их незаменимого продюсера. Когда-то они были ближе, чем братья, ближе, чем любовники, – достаточно близко, чтобы делиться теплом собственных тел в ту ночь, когда, боясь замерзнуть насмерть в ледяном кузове фургона, сбились в кучу, словно пингвины, по очереди отогревая того, кто был внизу. Однако ближе всего они казались в сложных вокальных наложениях “Because” и “Sun King”. Как сказал Джордж – и все согласились, – было здорово снова “играть музыку по-настоящему”.

Но в начале августа, когда пришло время упаковывать альбом, смертельная скука вернулась. Поскольку у альбома не было какой-либо очевидной темы, его просто назвали в честь обсаженной деревьями улицы Эбби-Роуд, на которой студии EMI всегда казались такими неуместными. И ради фотографии на обложке Beatles не стали особо напрягаться – как не напрягались и ради своего концерта на крыше, и в том же духе “да пошло оно” просто прошествовали гуськом по пешеходной “зебре” в двух шагах от главного входа в студию – и никому из них не могло прийти в голову, с каким благоговением бесчисленные группы будут копировать оба этих “да пошло оно” – отныне и вовек.