Джордж и Эрик Клэптон познакомились в 1964 году, когда группа Yardbirds, в которой тогда играл Клэптон, значилась в самом низу афиши ежегодного рождественского шоу Beatles в кинотеатре Odeon в Хаммерсмите. Как и многих до него, Эрика поразило их групповое сознание, проявлявшееся не только на сцене, но и когда они по-простому общались с другими артистами. “Они были как один человек, – вспоминал Клэптон. – Казалось, они двигаются синхронно и думают синхронно”.

Простой участник Yardbirds не мог претендовать на дружбу с участником Beatles, однако они обсуждали профессиональные вопросы как коллеги-гитаристы: Джордж продемонстрировал Клэптону свою коллекцию инструментов Gretsch, а тот показал ему более тонкие струны.

У самого Клэптона никогда не хватало времени влиться в какое-либо групповое сознание; для него любая группа была просто инструментом для исполнения бескомпромиссного дельта-блюза, которым он был совершенно одержим. Любую группу, которая, с его точки зрения, переставала соответствовать высочайшим стандартам чистоты жанра, он бросал без всякого сожаления.

Проработав с Мейоллом в общей сложности меньше года, Эрик вместе с басистом Джеком Брюсом и барабанщиком Джинджером Бейкером основал супергруппу Cream, игравшую эффектный сплав блюза, психоделии, тяжелого рока и джаза, однако начисто лишенную группового сознания и потому обреченную на самоуничтожение меньше чем через три года.

Растущая слава Клэптона ввела его в орбиту Beatles – например, он присутствовал в числе избранных зрителей в студии, когда они исполняли “All You Need Is Love” для всей планеты и ради собственного внутреннего мира. Он впервые попробовал кислоту однажды ночью в клубе Speakeasy; все Beatles тоже были там и занимались тем же; Джордж выдал диджею тестовый отпечаток Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, и все неистово танцевали под эту пластинку – идеальный саундтрек хорошего трипа.

Поскольку с ареста Rolling Stones прошло всего несколько недель, множество полицейских поджидали снаружи клуба, словно коллекционеры экзотических бабочек, облаченные в темно-синюю униформу. Однако битлам они позволили уехать беспрепятственно, причем Джон вызывающе показал им “фак”.

После того как Клэптон сыграл на саундтреке и альбоме Джорджа Wonderwall, они начали тусоваться вместе, хотя протокол требовал, чтобы инициатива встреч всегда исходила от битла, а отношения были максимально непубличными. Джордж стал постоянным ночным гостем к квартире на Кингс-Роуд, где Клэптон жил с восемнадцатилетней французской манекенщицей Шарлотт Мартен и разношерстной компанией богемных приятелей.

“Джордж всегда был таким милым и застенчивым, – вспоминает один из них, художник и режиссер Филипп Мора. – Они с Эриком, похоже, не слишком много играли вместе на гитарах: вместо этого они часами болтали в комнате Эрика, а потом куда-то уходили, всегда только вдвоем”.

Клэптон навсегда запомнил волшебный эффект, возникавший в присутствии одного из Beatles. “Словно купаешься в золотом сиянии. Входишь с Джорджем в ресторан или куда-то еще – и всё, чем ты себя считал, просто съеживается до нуля”. Джордж, со своей стороны, завидовал возможности Клэптона порхать из группы в группу, поскольку Эрик в отличие от него самого не был намертво прикован к собственному публичному образу.

Оба в то время были чрезвычайно увлечены одним новичком на британской поп-сцене – изысканным чернокожим экспатом-американцем, который не желал оставаться в рамках традиционных “черных” жанров – блюза и ритм-энд-блюза, – а играл хард-рок для белой аудитории, сочетая потрясающую виртуозность с откровенной сексуальностью своих шоу: он ласкал струны губами, оседлывал гитару, делал вид, что трахает ее, а затем поджигал инструмент и швырял дымящиеся обломки в зал.

Джими Хендрикс настолько превосходил мастерством Джорджа и Клэптона – да и всех остальных звездных гитаристов Британии, – что они даже не испытывали к нему зависти, лишь благоговение, к которому привыкли, когда оно было направлено на них самих. Клэптон, в частности, с готовностью отказался от титула “бога” и торчал в первом ряду на всех концертах Хендрикса, на которые удавалось попасть, часто в компании с Джорджем.

Клэптон познакомился с Патти Харрисон за кулисами после концерта Cream в театре Saville, который под управлением Брайана Эпстайна стал главной концертной рок-площадкой Лондона. “Она принадлежала могущественному человеку, у которого, казалось, было все, чего и мне хотелось… потрясающие машины, потрясающая карьера и красавица-жена. Я смотрел на них как на Камелот, в котором я был Ланселотом”.

Без гитары Клэптон становился человеком, у которого странным образом как бы не было собственного лица, и он, словно хамелеон, принимал внешность любого музыканта, в данный момент вызывавшего его восхищение. В течение первого года в Cream он был гладко выбрит и носил огромную прическу “афро”, как у Джими Хендрикса, которая, казалось, в любой момент, словно воздушный шар, может унести прочь его невыразительное лицо с острыми мелкими чертами. Теперь на смену этому образу пришли густые висячие усы и волосы, расчесанные на прямой пробор и с тяжелыми прядями, обрамляющими лицо, – прическа, которую Джордж носил со времен Ришикеша. В результате этим двоим супермачо приходилось в ходе разговора то и дело женственным жестом отбрасывать непослушные локоны, лезущие в глаза.

“Я почти не имел отношения к Apple, – говорил Джордж задним числом. – Думаю, это было в основном безумие Джона и Пола: у обоих эго закусило удила, а может, они соперничали друг с другом”. На самом деле он имел довольно существенное отношение к Apple, хотя новая эра творческих возможностей, которая, как предполагалось, должна наступить с основанием компании, обернулась для него только новыми разочарованиями и обидами.

Джон и Пол, разумеется, были главными фигурами компании, и именно они созвали пресс-конференцию в Нью-Йорке, чтобы изложить свою новаторскую бизнес-стратегию. “Цель – не просто куча золотых зубов в банковском сейфе, – сказал Джон. – Эту стадию мы уже прошли. Это больше похоже на эксперимент – посмотреть, получится ли у нас обрести художественную свободу внутри бизнес-структуры и можем ли мы творить и продавать плоды нашего творчества, не накручивая цену в пять раз выше себестоимости”.

Пол определил это как “нечто вроде разновидности коммунизма для Запада… Мы хотим помогать людям, но так, чтобы это не было просто благотворительностью. Мы в счастливом положении: нам не нужно еще больше денег, поэтому впервые боссы компании занимаются делом не ради прибыли. Если ты придешь ко мне и скажешь: «У меня есть такая-то мечта», я скажу: «Иди и воплоти ее!»”

Неизбежно возникли вопросы об их внезапном разрыве с Махариши и нынешней сосредоточенности на столь бездуховной вещи, как коммерческое предприятие. “Мы ошиблись, – кратко ответил Джон. – Мы просто люди”. “Мы думали, что в нем есть больше, чем оказалось на самом деле”, – подытожил Пол.

Тем временем Джордж, который совершенно не считал, что совершил ошибку, и никогда не переоценивал Махариши, тусовался с Патти, Ринго и женой последнего на Каннском кинофестивале, где состоялась мировая премьера фильма Wonderwall с его оригинальной музыкой.

Основные подразделения Apple – лейбл звукозаписи, музыкальное издательство, кинокомпания и бутик – скоро начали размножаться делением, словно какие-то амебы в сопровождении психоделического светового шоу: Apple Electronics под управлением Волшебника Алекса, студия звукозаписи Apple, лейбл “разговорного жанра”, получивший название Zapple, чтобы подчеркнуть его обращенность к андеграунду, фонд Apple Foundations for the Arts для поддержки нуждающихся художников всех жанров, даже школа Apple для еще не родившихся детей Beatles и их друзей…

Проблема с равноправным партнерством, говорил позже Джордж, состояла в том, что “у других людей появляются разные дикие идеи, а тебе приходится в этом участвовать”. Действительно, принцип их руководства компанией теперь можно было бы определить как групповое полусознание.

В череде помпезных презентаций и роскошных инаугураций Apple неожиданно выяснилось, что Джон и Йоко Оно теперь вместе. Они сидели рядышком на завтраке для прессы по случаю открытия второго бутика Apple, который находился на Кингс-Роуд в Челси и должен был сосредоточиться на индивидуальном пошиве (но не совсем в том духе, в каком Джон и Йоко позже представят себя на обложке своего первого совместного альбома). Джордж и Патти тоже были на этом мероприятии – словно молчаливое доказательство того, что Джон не сошел с ума окончательно.

Поднявшаяся шумиха мгновенно заслонила собой в целом позитивное освещение деятельности Apple в прессе. Допустим, в эпоху свингующих шестидесятых самому непокорному из Beatles еще могли бы простить, что он бросил жену и маленького сына. Но каким образом человек, к услугам которого были самые обворожительные куколки планеты, мог прельститься коренастой американкой японского происхождения, на семь лет старше его, казалось, совершенно не заботящейся о своей внешности и устраивавшей абсолютно бессмысленные с виду перформансы – укутывала статуи львов на Трафальгарской площади белым полотном или под видом искусства снимала 80-минутный фильм, на протяжении которого на экране крупным планом демонстрировались голые ягодицы человека, идущего по беговой дорожке?

Вторая мировая война закончилась всего двадцать лет назад, и зверства, которые японские солдаты творили над британскими военнопленными, как бы легитимизировали самый грубый расизм в отношении Йоко – со стороны газетчиков, фанатов Beatles и даже родственников Джона, в первую очередь его тети Мими.

Хотя битлы теперь теоретически были боссами собственного лейбла звукозаписи, продукция Apple все равно производилась и распространялась корпорацией EMI. Поэтому в мае 1968 года они снова очутились на потогонном конвейере в студии Abbey Road с Джорджем Мартином и набором из тридцати с лишним песен, по большей части написанных в Индии, которые предстояло превратить в очередной альбом.

В первый же день эксклюзивный мужской клуб, существовавший с 1962 года, прекратил свое существование. Йоко сидела рядом с Джоном, как и он, одетая в белое, на табурете той же высоты. На протяжении всей сессии он сначала интересовался ее мнением, прежде чем посоветоваться с товарищами по группе или с Мартином. “Думаю, Джон рассказал им какую-то слезливую историю типа «она в депрессии» или «ей очень больно», и он, дескать, хочет, чтобы я присутствовала в студии, чтобы подбодрить меня, – вспоминала Йоко. – Так что Джордж подошел ко мне и сказал: «Привет, как дела?»”

“Она нас не очень-то любила, потому что рассматривала Beatles как нечто, стоящее между ней и Джоном, – рассказывал Джордж. – Я ощущал, что от нее исходит такой вайб, будто она – клин, который старается вбить себя глубже и глубже между ним и нами”.

Однако по словам самой Йоко, это Джон настаивал на ее ежедневном присутствии – в основном из-за собственной патологической ревности и неуверенности в себе. “Он боялся выпустить меня из виду хотя бы на секунду, чтобы я тут же не закрутила роман с кем-то другим. Рассказывают легенды, будто я преследовала его даже в туалете – но ведь это он заставлял меня идти туда с ним”.

На самом деле все остальные проявили замечательную терпимость к той, кого считали просто мимолетным увлечением приятеля. “Джордж был очень мил, – вспоминала она, – но иногда очень прямолинеен, и это могло сильно ранить. «Таков уж Джордж», – обычно говорил мне Джон”.

Вопреки своей немодельной внешности, Йоко излучала мощные сексуальные чары (в свои тридцать три года она была уже во втором браке), однако ее настоящая притягательность для Джона заключалась в том, что она пробудила его давно дремавший интеллект. Он вновь ощутил страстное стремление, которое когда-то испытывал рядом со Стю Сатклиффом – быть “серьезным” художником; ему не приходило в голову, что “Norwegian Wood”, “A Day In the Life” или “Lucy In The Sky With Diamonds” уже с лихвой обеспечили ему этот статус.

Абсолютное безразличие Йоко к тому, что публика думает о ее концептуальных арт-эскападах, опьяняло участника Beatles, которому ради сохранения благопристойного семейного имиджа группы вечно приходилось держать язык за зубами по таким поводам, как, например, война во Вьетнаме, а то и малодушно каяться в слишком дерзких словах – как это было после того, как он высказал очевидную истину, что Beatles “популярнее Иисуса”.

В 1968 году Европу и Америку сотрясали молодежные и антивоенные протесты, и Йоко не потребовалось слишком много усилий, чтобы убедить Джона объединить ее художественные шоковые практики с мощью его голоса ради пропаганды чего-то более важного, чем бутики и компании по производству электроники.

Они начали с малого, решив зарыть в землю два желудя – в качестве символов мира – на территории собора в Ковентри, почти полностью разрушенного бомбами в годы Второй мировой войны. Поскольку на дворе стоял июнь, а желуди поспевают осенью, Apple пришлось прочесать всю страну в поисках важных символов, а затем заплатить поставщику несуразно высокую цену.

Когда Джон и Йоко приехали в собор, настоятель не разрешил, чтобы пара, живущая не в законном браке, а во грехе, закапывала желуди в освященной земле, поэтому закапывание пришлось провести на некотором расстоянии от собора. Один желудь был обращен на запад, воплощая Джона, а другой на восток, представляя Йоко – и в течение нескольких часов оба были выкопаны фанатами Beatles в качестве сувениров, так что пришлось закопать еще два и выставить над ними круглосуточную охрану.

В общем, Джордж испытал большое облегчение, когда смог уехать и подольше побыть с Рави Шанкаром – на этот раз не в Индии, а в хиппи-раю в Биг-Суре, штат Калифорния, а также сняться в камео в картине Raga – документальном фильме о Шанкаре, съемки которого все еще продолжались. Эпизод, отснятый в калифорнийской коммуне Esalen Institute – единственные известные кинокадры, на которых он играет на ситаре.

По-видимому, это также был и последний раз. “Я подумал: «Ну, может, мне лучше оставаться поп-певцом-гитаристом-автором песен – кем там я должен быть, – объяснял он, – потому что я видел в Индии тысячу ситаристов, и каждый из них был в два раза лучше, чем я когда-либо буду. И только про одного из них Рави сказал, что тот станет хорошим исполнителем»”.

Шанкар, который всегда высоко оценивал его способности и замечательную преданность делу, мягко намекнул, что его главная музыка должна произрастать из его корней. “И я понял, что это значит: катиться на велике по ливерпульской улице и слышать, как из чьего-то окна доносится «Heartbreak Hotel»”.

Решение отказаться от инструмента, который давал ему определенное преимущество в Beatles, укрепилось во время остановки в Нью-Йорке по пути домой, когда он оказался в одном отеле с Эриком Клэптоном и Джими Хендриксом. Они выпивали вместе всю ночь, и Клэптон решительно заявил, что Джордж слишком хороший лид-гитарист, чтобы позволить себе не заниматься этим полный рабочий день. Джордж всегда чувствовал благодарность за поддержку “от человека, которого я по-настоящему ценил как исполнителя… и который относился ко мне как к человеку”. Подразумевалось, что Beatles этого не делали.

Чтобы дополнительно поощрить Джорджа вернуться от ситара к гитаре, Клэптон позже подарил ему уникальный красный Gibson Les Paul, который раньше принадлежал Джону Себастьяну из Lovin’ Spoonful. Джордж назвал подарок “лучшей гитарой, которая у меня когда-либо была”, и дал инструменту имя “Люси” – в честь Люсиль Болл, огненно-рыжей звезды телесериала 1950-х “Я люблю Люси”.

Хотя его альбом Wonderwall Music стал первым релизом Apple Records, поначалу казалось, что на лейбле маловато пространства для развития Джорджа в качестве продюсера. Питер Эшер, брат Джейн (к тому времени уже ставшей невестой Пола) и половинка поп-дуэта Peter and Gordon, возглавлял отдел, занимавшийся поиском новых талантов, однако и сам Пол активно участвовал в развитии лейбла – и как продюсер, и как скаут в поиске новых исполнителей, работал с артистами и даже сам играл в качестве сессионного музыканта – словом, настоящий многостаночник.

В мае Полу позвонила модель Твигги, чтобы с восторгом рассказать о восемнадцатилетней певице по имени Мэри Хопкин, которая только что выиграла телевизионный конкурс талантов Opportunity Knocks. Пол послал за Мэри машину в Понтардави в Южный Уэльс, подписал ее на Apple, выбрал песню для ее первого сингла – старинный русский романс “Those Were The Days”[37], спродюсировал запись и даже сыграл на ней на акустической гитаре.

Тем не менее Джорджу все же досталась продюсерская задача от Apple, правда, не так чтобы особо престижная. Среди последних приобретений Брайана был костлявый парень по имени Джеки Ломакс, вокалист ливерпульской группы Undertakers. Первым синглом Ломакса на Apple должна была стать композиция Джорджа “Sour Milk Sea”, которую он написал в Ришикеше. Это было чем-то вроде утешительного приза, поскольку Джон и Пол обдумывали возможность включить “Sour Milk Sea” в новый альбом Beatles, над которым сейчас шла работа, но в конце концов отвергли ее как “чересчур духовную”.

Джордж спродюсировал песню в формате “помпезной джем-сессии”, как он это назвал: Пол на басу, Ринго на барабанах, клавишник Ники Хопкинс на органе Хаммонда и сам Джордж поочередно с Эриком Клэптоном на лид-гитарах – состав настолько мощный, что встревоженный Джеки спросил: “Вы что же, хотите, чтобы я поверх всего этого еще и пел?”

Несмотря на хард-роковую подачу, “Sour Milk Sea” была откровенной пропагандой трансцендентальной медитации – ровно в тот момент, когда остальные Beatles в ней разочаровались. В текст был включен перефразированный недавний совет Рави Шанкара “вернуться туда, где ты должен быть”, которому суждено будет повториться позже – при совершенно других обстоятельствах.

В июле Apple Corps переехала в пятиэтажный георгианский дом № 3 по улице Сэвил-Роу – улицу в квартале Мейфэр, раньше известную в первую очередь престижными ателье индивидуального пошива. В доме, который они купили за 500 000 фунтов – в сущности, за бесценок, – раньше размещалась штаб-квартира знаменитого бэнд-лидера и импресарио Джека Хилтона, и они перекрасили все интерьеры в белый цвет, застелили полы блестящим яблочно-зеленым ковровым покрытием, украсили коридоры золотыми дисками из их, казалось, неисчерпаемого запаса, а в элегантных комнатах, обшитых деревянными панелями, устроили роскошные кабинеты топ-менеджеров. Единственной частью, которая еще не была завершена, оставался подвал, где Волшебник Алекс должен был оборудовать ультрасовременную студию звукозаписи, на что ему был выделен солидный бюджет.

Даже в те, гораздо менее одержимые безопасностью времена, было довольно удивительно, что у здания, в котором регулярно пребывали четыре самых обожаемых существа в мире и которое выходило прямо на улицу в двух шагах от Вест-Энда с его толпами, не было никакой охраны, кроме одинокого молодого привратника в голубовато-серой визитке, обычно отворявшего (незапертую) парадную дверь перед любым посетителем – независимо от того, насколько убедительными были основания для его визита.

По обе стороны от подъезда ежедневно с утра до вечера дежурила небольшая группа молодых женщин со всей страны и со всего мира, мечтавших хотя бы мельком увидеть того или иного битла, когда он приезжает или отбывает в белом лимузине. Джордж бесцеремонно называл их “яблочными ошметками”.

На самом деле эта видимость консолидации бизнеса в руках Beatles была совершенной иллюзией: несмотря на разветвленную структуру компании, элегантные новые кабинеты и постоянно растущий штат, их носило по бурному морю без руля и ветрил.

Прошло уже шестнадцать месяцев после смерти Брайана Эпстайна, а они все еще не могли найти ему замену. Поскольку задача явно была не по силам никому из сферы поп-музыки, они – прежде всего Пол – проводили собеседования с топ-менеджерами из области финансов и промышленности, такими как “королевский банкир” лорд Пул или доктор Ричард Бичинг, в начале 1960-х “рационализировавший” систему британских железных дорог, просто закрыв бóльшую их часть. Все они, однако, обладали неустранимым изъяном – никто из них не был Брайаном.

После краткого неудачного эксперимента с Клайвом Эпстайном, младшим братом Брайана, функцию менеджера взяли на себя – без соответствующего официального статуса – бывший ассистент Брайана Питер Браун, до некоторой степени усвоивший изысканный и невозмутимый стиль, свойственный покойному боссу, и незаменимый роуди и личный друг Beatles Нил Аспиналл. Кроме того, удалось выманить назад из Калифорнии Дерека Тейлора, которому поручили руководство PR-службами – как компании Apple, так и их личными.

После смерти Брайана стало появляться все больше свидетельств того, что, при всей отеческой заботе о своих “мальчиках”, он отнюдь не был величайшим мастером сделок в их интересах. На пике битломании в Америке он делегировал выдачу лицензий на производство мерча с символикой “Великолепной четверки” каким-то британским новичкам в маркетинге всего за 10 процентов отчислений в пользу его компании NEMS Enterprises, из которых сама “Великолепная четверка”, в свою очередь, тоже получала бы всего 10 процентов.

Более того, из-за неразберихи с контрактами, возникшей полностью по вине Брайана, была произведена лишь малая толика товаров, и миллионы долларов, которые могла принести продажа пластиковых гитар, жевательной резинки и мотороллеров с сиденьями в виде битловских причесок, были упущены. Несмотря на проповедь Махариши о безразличии к материальным благам, эти новости укрепили Джорджа в подозрениях, что его обсчитывали с самого начала.

Более ранние – и более простые – времена словно вернулись 17 июля, когда толпы народа блокировали уличное движение вокруг кинотеатра London Pavilion, где проходила премьера нового фильма Beatles – на этот раз всего лишь анимационного, основанного на “детской” песенке Пола с альбома Revolver; мультяшных персонажей озвучили профессиональные актеры. Несмотря на безразличие группы к проекту, мультфильм Yellow Submarine стал признанным шедевром поп-арта, давшим импульс британской анимации после десятилетий засилья Disney и серьезно повлиявшим на будущих друзей и подопечных Джорджа – труппу Monty Python.

Альбом-саундтрек оказался значительно менее успешным: лишь одна сторона пластинки состояла из треков Beatles – среди них и забракованная для Sgt. Pepper песня Джорджа “Only A Northern Song”, – а другую заполняли оркестровые аранжировки их песен, сделанные Джорджем Мартином, в том числе, как ни удивительно, “Within You Without You”.

Новые – и гораздо более сложные – времена вернулись и нанесли ответный удар 31 июля, когда прекратил работу бутик Apple на Бейкер-стрит, открывшийся всего полгода назад. Магазин так и не оправился после уничтожения росписи на его фасаде; кроме того, одежда, созданная дизайнерским коллективом The Fool, была слишком дорогой и слишком замысловатой для модного масс-маркета, а богемный полумрак внутри сделал бутик раем для магазинных воришек. Beatles и их ближний круг выбрали для себя лучшие вещи из ассортимента, а потом запустили внутрь публику, которая передралась из-за остатков.

Тем не менее The Fool оставались придворными декораторами британской поп-аристократии, и одно из их творений даже оказалось в “Кинфонсе”. “У нас с Джорджем был огромный круглый кирпичный камин, реплика камина Сальвадора Дали, – вспоминает Патти, – и они сделали на нем совершенно фантастический рисунок”. Ничего не скажешь – довольно-таки большая дистанция от крошечной железной печки в доме № 12 по Арнольд-Гроув в Уэйвертри, перед которой шестеро членов семьи Харрисонов раз в неделю по очереди купались в жестяном корыте.

Работа над следующим альбомом Beatles шла уже третий месяц, но он все еще был далек от завершения. У Леннона – Маккартни было такое изобилие новых песен, что они, вопреки советам Джорджа Мартина, решили выпустить альбом в новом формате двойной пластинки. Но единства, с каким они работали над “Сержантом”, больше не было: иногда случалось, что трое участников Beatles работали каждый над своей партией той или иной песни в трех разных студиях на Эбби-Роуд.

Когда же они записывались вместе, то постоянное присутствие Йоко отвлекало и раздражало Мартина – хотя ради сохранения хороших отношений с Джоном он умудрился ни разу этого не показать. Но этим ее вторжение не ограничилось: Джон сделал офис Apple на Сэвил-Роу одновременно штаб-квартирой их концептуального арт-партнерства, а также антивоенного крестового похода и объявил, что будет выпускать альбомы с Йоко, а также с другими битлами на лейбле Apple.

Фанаты у парадного входа, в отличие от Мартина, не собирались сдерживаться в выражении своих чувств к Йоко, которую неизменно встречали криками “Япошка!”, “Узкоглазая!” и “Желтая!”. Однажды ей преподнесли букет символически желтых роз шипами вверх, чтобы она укололась, когда возьмет их.

Весь этот разнообразный стресс наконец достал того участника Beatles, который всегда оставался самым терпеливым и стойким. Хотя никто никогда не говорил ничего плохого об игре Ринго на барабанах, он сам решил, что она теперь не дотягивает до их стандартов и что остальные трое строят козни против него. 22 августа во время записи стилизации под Beach Boys под названием “Back In The USSR” он ушел из студии и исчез – отправился с семьей на каникулы на Сардинию.

Дереку Тейлору каким-то образом удалось скрыть эту историю от газетчиков, а Джон, Пол и Джордж послали Ринго телеграмму: “Ты величайший барабанщик в рок-н-ролле, мы любим тебя, возвращайся домой”, что тот вскоре и сделал, вновь став прежним терпеливым и стойким битлом. Джордж, который, когда было необходимо, умел найти верный тон, завалил студию цветами, чтобы приветствовать Ринго.

Взять верный тон, увы, оказалось невозможно в более серьезных обстоятельствах. Для сингла, который должен был выйти раньше, чем их двойной альбом, Пол написал семиминутную “Hey Jude” – сочувственное послание пятилетнему Джулиану, сыну Джона, после некрасивого расставания его родителей.

Когда он впервые показал “Hey Jude” остальным, Джордж, как обычно, мгновенно придумал партию лид-гитары – в данном случае рифф, который отвечал бы каждой строке куплета. Однако Пол уже решил, что аранжировка будет состоять исключительно из его собственного фортепиано фортиссимо и бэк-вокала. Результатом стала их публичная ссора – первая за много лет, но не последняя и не самая тяжелая.

26 августа Apple Records выпустила разом четыре сингла: “Hey Jude” Beatles, “Those Were The Days” Мэри Хопкин, “Sour Milk Sea” Джеки Ломакса и “Thingumybob” – тему из популярного телешоу в исполнении духового оркестра Black Dyke Mills из Йоркшира, написанную и спродюсированную Полом.

Специальные презентационные комплекты под названием “Наши первые четыре” были разосланы в СМИ, а специальные люксовые издания доставлены лично королеве в Букингемский дворец, королеве-матери в Кларенс-Хаус, принцессе Маргарет в Кенсингтонский дворец и премьер-министру Гарольду Вильсону на Даунинг-стрит, 10. Джеки Ломакс был представлен наравне со всеми в презентационном наборе, но это было единственное его достижение. “Hey Jude” стала самым продаваемым синглом года в большинстве стран, а “Those Were The Days” заняла первое место в Великобритании, и только та же “Hey Jude” помешала добраться до вершины Billboard Hot 100. Максимум, чего смогла добиться “Sour Milk Sea”, – это обогнать духовой оркестр Black Dyke Mills, добравшись до 29 места в Канаде.

После этого Джордж, казалось, пережил тот же кризис уверенности в своем сочинительстве, что недавно испытал в отношении игры на ситаре. Но он еще не знал, что в результате предстоит родиться чему-то совершенно исключительному.

Он гостил у родителей в доме, который купил для них в Эпплтоне, тихом пригороде Уоррингтона в Ланкашире, после того как фанатские домогательства в Спике переполнили чашу терпения даже гостеприимной Луизы. Хотя дом был довольно скромным по размеру, у него имелось собственное название – Seven Oaks (“Семь дубов”), – а также сад, который после крошечных садиков, в которых привык возиться Гарольд, казался настоящим усадебным парком.

В тот день Джордж размышлял об “И-Цзин” (Книге Перемен), древнем китайском тексте, который утверждает, что все происходит по заранее определенной причине и случайностей вообще не существует. Затем открыл книгу наугад – и первые слова, которые он прочитал, были “нежно плачет”.

Это было совершенно не в его характере – писать песню о слезах, пусть даже плач был поручен гитаре. И в нескольких первых черновиках текст похож скорее на обобщенную ламентацию о состоянии мира. Лишь постепенно слова становятся более личными, хотя все равно не конкретными: любовник, по-видимому, смотрит на свою спящую возлюбленную, застыв в печали, которую могут выразить лишь медиатор и шесть струн, как бы сами по себе.

Он также неосознанно впитал характерное для Джона смешение сюрреалистического с обыденным, пассивного с пронзительно острым: “Я смотрю на пол и вижу, что его нужно подмести… Я смотрю на мир и вижу, как он вращается…” Даже в довольно надуманном перечислении изъянов зазнобы (“контролируемая”, “купленная и проданная”, “сбитая с пути”, “извращенная”, “вывернутая наизнанку”) чувствуется, как широко он раскрывает свое чувствительное сердце.

Так или иначе, остальные битлы проявили минимальный интерес к “While My Guitar Gently Weeps” и не слишком старались во время ее первого прогона. Но на этот раз Джордж отказался сдаваться, как сделал это в случае “Hey Jude”: 5 сентября, когда они ехали в Лондон с Эриком Клэптоном, он попросил Эрика отправиться с ним в студию на Эбби-Роуд и принять участие в записи песни.

Это было поразительное предложение: хотя Клэптон уже появлялся на треках отдельных участников Beatles, но записать соло для пластинки священной четверки – такого никогда никого не просили сделать, и еще полгода назад это было бы вообще немыслимо.

Однако Джордж отмахнулся от этих опасений и даже дал Эрику свою гитару, поскольку у того не было с собой инструмента. Джона в тот день не было в студии, а что касается Пола, то присутствие Клэптона пробудило в нем достаточный интерес к песне, чтобы он сыграл драматическое фортепианное вступление к гитарным стенаниям. Сам Клэптон, последний человек на земле, который стал бы плакать из-за женщины, импровизировал ходы, которые буквально рыдали.

14 октября, после четырех с лишним месяцев работы, двойной альбом наконец был завершен. Фанаткам, которые дежурили на улице бóльшую часть этого времени, разрешили войти в опустевшую студию и разобрать на сувениры оставшийся там мусор – бутылки из-под “Кока-колы” и пакетики из-под чипсов.

Не считая “While My Guitar Gently Weeps”, у Джорджа было еще три песни в альбоме – итого четыре против двадцати шести Леннона и Маккартни. И в этих вещах тоже слышна была новая личная интонация. Его “Savoy Truffle” (“савойский трюфель”) была названа в честь одного из сортов шоколадных конфет Mackintosh’s Good News – одного из наименее вредных пристрастий Клэптона. Упоминались и другие начинки этой марки – Creme Tangerine (“апельсиновый ликер”) и Coffee Dessert (“кофейный десерт”), а также любимый десерт Джорджа – “добрый яблочный пирог” (у Джима Маккартни, овдовевшего отца Пола, имелся особенно удачный рецепт, который он никому не раскрывал).

“Long Long Long” была – не характерно для Джорджа – записана в два голоса с наложением, но после всех его экстатических раг казалась столь же пресной, как английский гимн. “Piggies” – выпад в адрес алчных любителей мяса – была задумана еще в 1966 году, но тогда осталась незавершенной. Наткнувшись на листок с текстом на чердаке дома родителей, Джордж закончил песню с помощью Луизы, которая предложила строчку “Что им нужно – так это хорошая трепка” (сам он никогда не получал ничего такого от матери).

Непредсказуемый, как всегда, он принял участие и в концептуальном проекте Джона и Йоко – десятиминутном звуковом коллаже под названием “Revolution 9”. Услышав это произведение, Джордж Мартин попытался еще раз уговорить их не делать двойной альбом, а ограничиться одной, зато безупречно качественной пластинкой, вроде Revolver или Sgt. Pepper, оставив в стороне подобные развлекательные междусобойчики. Но его призывы остались тщетными.

Тем временем в работе у Джорджа была и любовная песня, вдохновленная Патти и навеянная “Something In The Way She Moves” американского певца и автора песен Джеймса Тейлора (впоследствии весьма успешного артиста Apple Records). Но эта вещь выходила у него настолько легко, что он заподозрил, что где-то уже неосознанно слышал нечто подобное, поэтому он решил отложить работу, пока не убедится, что это не так.

Он не захотел отказываться от Джеки Ломакса после одного-единственного неудачного сингла, и в октябре они с Патти отвезли Джеки в Лос-Анджелес для записи альбома с Wrecking Crew – группой сессионных музыкантов высочайшего класса. После этого Джордж принял приглашение Боба Дилана погостить у него на севере штата Нью-Йорк, что, как выяснилось, уберегло его от больших неприятностей, которые разыгрались у Apple и Джона с Йоко.

За годы, прошедшие с того момента, как Дилан в 1964-м впервые дал Beatles попробовать травку, его творческий гений, не менее плодотворный, чем у них самих, постоянно пришпоривал битлов и одновременно бросал им вызов – особенно это касалось Джона. Джордж не был столь явным последователем Дилана, однако дилановский Blonde On Blonde стал единственным западным поп-альбомом, который он взял с собой в Ришикеш, а харрисоновская “Long Long Long” явно воздавала должное “Sad-Eyed Lady of the Lowlands” Дилана.

В 1966 году Дилан получил серьезные травмы в аварии на мотоцикле, которая выбила его из шоу-бизнеса на два года. Когда Джордж с Патти приехали к нему, он только что закончил работу над альбомом в стиле кантри Nashville Skyline, на котором его прежний насмешливый язвительный голос фол-барда сменился более низким и сочным, больше подходящим для этого жанра, и теперь подумывал о возвращении к живым выступлениям. “На нем были джинсы, которые он явно только что купил, – отметила наблюдательная Патти, – потому что магазинная бирка все еще была приколота степлером к заднему карману”.

Дилан отнюдь не был радушным и общительным хозяином, вспоминал Джордж: “Он казался очень напряженным, и я чувствовал себя немного неловко, [пока] мы примерно на третий день не достали гитары… Я говорил ему: «Напиши для меня какие-нибудь слова», представляя себе что-то вроде «Джонни в подвале замешивает дурь»[38], а он говорил: «Покажи мне какие-нибудь аккорды, как это у тебя получаются такие мелодии?»”

Есть их совместная фотография: они сидят на диване в широкополых ковбойских шляпах-стетсонах, которые не снимали даже дома, и работают над песней, которая позже получит название “I’d Have You Anytime”. Джорджу даже разрешили оставить себе листок бумаги с текстом Дилана, не напечатанным на машинке вслепую, как обычно, а написанным от руки четким, слегка старомодным почерком.

Неподалеку, в поселке Уэст-Согертис, жили пятеро музыкантов, которые называли себя просто “Группа” (The Band) и неизменно сопровождали и поддерживали Дилана в его драматическом переходе от фолка к рок-музыке. Они только что выпустили собственный дебютный альбом Music From Big Pink – настоящий праздник многоликого фолк– и блюзового наследия Америки; услышав альбом, неугомонный Эрик Клэптон теперь изнывал от желания поиграть с ними.

Джордж был поражен тем, что все эти талантливые мультиинструменталисты – лид-гитарист и автор песен Робби Робертсон, басист Рик Данко, барабанщик Левон Хелм и клавишники Ричард Мануэль и Гарт Хадсон – восхищаются его исполнительским мастерством, которое в последнее время так мало ценилось в Beatles. Несмотря на преданность американской тематике, они чутко воспринимали европейскую музыку, поскольку все, кроме Хелма, были канадцами, а у Робертсона к тому же была жена-парижанка. “Они все любили Джорджа, а он обожал их, – вспоминает Патти, – потому что все они были совершенно очаровательны, каждый в своем роде”.

Пока Харрисоны гостили у Дилана, настал День благодарения, и участники The Band пригласили их на праздничный ужин – в свой большой дом-студию, который был выкрашен в розовый цвет и, собственно, увековечен в названии пластинки “Музыка из большого розового [дома]”. Здесь Джордж не испытывал никакой неловкости, ведь эти пятеро жили вместе так же слаженно, как и играли, в атмосфере равенства, которого он никогда не знал в компании Джона и Пола.

Вскоре после его отъезда из Лондона нерушимый, казалось бы, иммунитет Beatles к антинаркотическим рейдам внезапно пришел к концу. Джон и Йоко, купавшиеся в первых лучах своей скандальной славы, поначалу жили как бездомные (пусть один из них и относился к классу сверхбогачей), укрываясь от прессы то в доме Пола на севере Лондона, то у Джорджа с Патти в Эшере (где Йоко, непременно желавшая самостоятельно готовить для Джона, сожгла все кастрюли Патти).

Затем пара скитальцев обрела, казалось, более долговременное убежище в Мэрилебоне, в принадлежащей Ринго квартире по адресу Монтегю-сквер, 34. Однако 18 октября отдел по борьбе с наркотиками Скотленд-Ярда внезапно нагрянул в квартиру с обыском, в ходе которого в небрежно устроенных тайниках были обнаружены 213 граммов каннабиса.

До Джона с Йоко в квартире Ринго жил Джими Хендрикс, и Джон, хорошо представлявший себе масштаб наркотических увлечений Джими, распорядился провести в квартире самую тщательную уборку, чтобы извести любую компрометирующую крупинку. Подобная мелочь вряд ли могла стать препятствием для офицера, возглавлявшего операцию, – печально известного детектива-сержанта “Нобби” Пилчера, для которого охота за скальпами рок-звезд и вытекающая из этого медийная слава превратились в аддикцию – не хуже, чем у тех, кого он выводил на чистую воду.

Тот факт, что газетчики заранее получили уведомление о рейде, фактически означало, что это подстава. Тем не менее Джон будет признан виновным и возьмет на себя полную ответственность, чтобы предотвратить вероятную депортацию Йоко обратно в Америку.

А затем, 11 ноября, Apple Records выпустила экспериментальный альбом Джона и Йоко Unfinished Music No. 1: Two Virgins. Переднюю сторону обложки украшало сделанное в квартире Ринго их фото анфас в полный рост и полностью обнаженными, с соответствующим видом сзади на оборотной стороне.

В каком-нибудь подарочном альбоме по искусству подобная фотография не привлекла бы особого внимания, но помещенная на обложку продукта, очевидно связанного с Beatles, она практически уничтожила благопристойное впечатление, которое недавно произвели “Наши первые четыре” сингла Apple с миленькой Мэри Хопкин и серьезным духовым оркестром из Западного Йоркшира. Большинство из тех немногочисленных торговцев, что взялись продавать альбом, вложили его в простые коричневые крафтовые конверты – традиционная упаковка для порнографии, – а партия, отправленная в Нью-Йорк и оптимистически состоявшая из 30 000 экземпляров, была задержана на таможне и пущена под нож.

Американская поездка Джорджа подняла ему настроение и укрепила уверенность в себе, но из-за нее он пропустил выход двойного альбома Beatles 22 ноября (впрочем, учитывая его скромное присутствие на пластинке, вряд ли это причинило ему сильную душевную боль). В сознательном контрасте с буйной психоделией Sgt. Pepper обложка, придуманная поп-артистом Ричардом Хэмилтоном, сияла белоснежной пустотой; на ней красовалось официальное название – едва заметные, смещенные от центра слова The Beatles. Но пластинка сразу и навсегда получила имя “Белый альбом”.

Джордж прислал Клэптону ранний пробный оттиск, и Эрик очень скоро узнал, как легко оступиться, когда водишь дружбу с мега-звездой. Он взял диск с собой в Лос-Анджелес и проиграл нескольким друзьям-музыкантам, полагая, что Джордж оценит его восторги в свой адрес; вместо этого он обнаружил, что его ледяным тоном обвиняют в нарушении доверия, и, глубоко уязвленный, отдалился от своего друга.

“Белый альбом” возглавлял британские чарты в течение всего рождественского сезона, а в Америке только за первые четыре дня с момента выхода было продано 3,3 миллиона экземпляров. Восторженную кампанию в прессе возглавил телевизионный режиссер Тони Палмер, объявивший в Observer, что новый альбом подтверждает репутацию Леннона и Маккартни как “величайших композиторов-песенников со времен Шуберта”.

Среди немногих, кто был с этим не согласен, оказался критик классической музыки газеты The Times Уильям Манн, который пять лет назад первым назвал Beatles “крупными композиторами XX века”. Манн полагал, что избыток пастишей и шуточек “для своих” выхолащивает их талант; безусловно, проходные треки вроде джоновской “The Continuing Story of Bungalow Bill” или “Honey Pie” Пола никогда не войдут в вечный плейлист Beatles – но мало что заслуживает там места в той же степени, что “While My Guitar Gently Weeps”. Итак, Джордж не мог превзойти их числом песен на альбоме, но впервые превзошел их качеством.

Возможно, он и не принимал слишком активное участие в повседневном управлении Apple – которое Нил Аспиналл позже описывал как “запуск волчка и наблюдение, где он остановится”, – но как один из четырех директоров компании, каждому из которых принадлежало в ней по четверти, не мог не видеть, что дела в элегантном особняке в Мейфэре выходят из-под контроля.

Допустим, лейбл Apple Records, на котором после “Hey Jude” и “Those Were The Days” вышел “Белый альбом”, стал в высшей степени успешным и к нему выстроились в очередь выдающиеся таланты по обе стороны Атлантики, прежде всего недавно образовавшиеся Crosby, Stills and Nash. Однако Apple Electronics, Apple Retailing, Apple Book Publishing, Apple Tailoring и школа Apple почти за год работы мало чего добились – разве что дали работу с солидной зарплатой многочисленным друзьям и знакомым Beatles и сожгли невероятное количество битловских денег.

Лишь кинокомпания Apple Films, казалось, была в надежных руках компетентного профессионала Дениса О’Делла – того самого, кто в 1964 году продюсировал “A Hard Day’s Night”, – но даже О’Делл был не в состоянии уговорить одновременно всех четырех битлов согласиться на какой-нибудь кинопроект, а затем не дать им разбежаться. В какой-то момент он убедил их поработать с великим французским режиссером Жан-Люком Годаром и уже обеспечил финансирование от United Artists, но в какой-то момент Джордж передумал, и Годар вместо этого снял фильм “Сочувствие к дьяволу” (“Sympathy for the Devil”) не с Beatles, а с Rolling Stones.

Обещание проявлять неограниченную щедрость по отношению к молодым талантам, которое они в свое время опрометчиво дали, привлекло паразитов и мошенников со всех концов международного шоу-бизнеса, и не только оттуда. Целые состояния, потраченные на офисное оборудование штаб-квартиры на Сэвил-Роу, и отсутствие какой-либо охраны означали, что редкая электрическая пишущая машинка или копировальная машина не обзаводилась ногами и не проявляла непреодолимую страсть к путешествиям уже через несколько дней после установки.

Во время одной из редких выборочных проверок тех, кто имел право входить и выходить через вечно незапертую парадную дверь офиса, была обнаружена чета калифорнийских хиппи с маленькими детьми, поселившаяся в одном из пустующих кабинетов и долго никем не замечаемая. Также была выявлена процветающая афера, в которой были задействованы молодые почтовые посыльные, доставлявшие в штаб-квартиру телеграммы и каблограммы. Вручив свои послания, они под каким-нибудь предлогом умудрялись прошмыгнуть на крышу – позже она станет площадкой исторического концерта Beatles, но в то время не использовалась – и воровать покрывающий ее ценный свинец.

Самым вопиющим провалом оказалась Apple Foundation for the Arts с ее миссией поддерживать молодые таланты во всех жанрах. Несколько случайных грантов – в том числе один для кукольного театра Punch and Judy, дававшего представления на пляже в Брайтоне, – действительно было выдано, но в офисе быстро скопилась огромная куча музыкальных демозаписей, картин, рукописей, киносценариев, а также откровенных писем с просьбами о помощи; Пол в серии рекламных объявлений в национальной прессе обещал, что ничто “не будет просто выброшено в мусорную корзину”. Оно и не было выброшено: все эти материалы свалили в так называемую “черную комнату” рядом с отделом пиара и рекламы Дерека Тейлора, где у них было не больше шансов на то, что их сочувственно и внимательно просеют, чем у радиоактивных отходов.

Тейлор, который в глазах всех мировых СМИ олицетворял Apple и ее открытость, восседал в плетеном кресле с огромной спинкой в форме раковины и щедрой рукой угощал посетителей – не забывая и себя – скотчем с колой и сигаретами Benson & Hedges Gold. Кабинет граничил с кухней, на которой работали две молодые женщины, закончившие парижскую кулинарную школу Cordon Bleu; впрочем, битлы, заказывавшие на кухне какой-нибудь перекус – в том числе Джордж с его неизменными бутербродами с сыром и огурцом – редко давали им возможность проявить свое мастерство.

Среди обширного штата Тейлора имелся кудрявый юный американец, мальчик на побегушках, которого Дерек называл “домашним хиппи”; в течение нескольких месяцев загадочный персонаж по кличке Коренастый при полном попустительстве пресс-атташе восседал на картотечном шкафу и весь день малевал на изысканной фирменной бумаге Apple нескончаемые изображения гениталий.

Тейлор был последней инстанцией для всех, кто надеялся достучаться до Apple Foundation for the Arts. Он всегда выслушивал посетителей, какими бы нелепыми они ни казались и сколько бы раз ни рассказывали одну и ту же историю. Жужжал его настольный интерком, и женский голос с первого этажа сообщал: “Дерек, в приемной – Адольф Гитлер”. – “О Боже, опять этот придурок, – вздыхал Тейлор. – Ладно, пропустите его наверх”.

Наркотики все еще циркулировали среди директоров компании и их заместителей так же свободно, как всегда, несмотря на недавний арест Джона и Йоко и наличие большого полицейского участка чуть дальше по Сэвил-Роу. При малейшем намеке на появление фигур в чем-то темно-синем и явно не сшитом на заказ, секретарша пресс-офиса была натаскана быстро собрать разнообразные вещества и смыть их в унитаз.

“Иногда приезжал Джордж и приходил в бешенство от того, сколько неизвестных там просто валяются пьяными и живут за счет компании”, – вспоминал Джон. Однако самый впечатляющий случай с гостями, которые валяются и живут за счет компании, был спровоцирован самим Джорджем или, точнее, его добродушием, в котором он пребывал во время недавней поездки в Америку. Позже он смутно припоминал, что кто-то в Нью-Йорке выразил желание навестить его в Лондоне, и он согласился. Потом он совершенно выкинул это из головы, пока за неделю до Рождества аэропорт Хитроу не уведомил Apple, что в аэропорту находятся семнадцать мотоциклов Harley-Davidson, доставку которых на самолете из Штатов вроде бы должны оплатить Beatles.

Оказалось, что он нечаянно пригласил целый отряд калифорнийских “Ангелов ада” остановиться на Сэвил-Роу по дороге в Чехословакию, куда они ехали “разобраться с политической ситуацией”, возникшей между Советским Союзом и чешским молодежным демократическим движением, которое СССР жестоко подавил прошлым летом. Поскольку было уже слишком поздно разворачивать байкеров, Джордж спешно разослал сотрудникам Apple предупреждение: “Продолжайте просто делать то, что вы обычно делаете, но постарайтесь вести себя с ними любезно. И не раздражайте их, потому что они могут вас убить”.

Банду возглавляли два одинаково огромных устрашающих типа, которых звали Фриско Пит и Билли Перекати-поле. Тут же выяснилось, что это не просто краткий светский визит мимоходом: байкеры рассчитывают, что весь отряд сможет разместиться в штаб-квартире Apple на все время своего пребывания в Лондоне. Припарковав своих сверкающих “кабанов” на Сэвил-Роу под одинаково восхищенными взглядами клиентов модных ателье и фанатов Beatles, они разбросали свои спальные мешки по все еще недоделанной студии звукозаписи в подвале.

В числе других завсегдатаев дома в то время был писатель Кен Кизи, чьи “Веселые проказники” в свое время вдохновили хаотическое “Волшебное таинственное путешествие” Beatles и которого Apple Book Publishing привезла из Нью-Йорка, выдала ему электрическую пишущую машинку и поручила вести “уличный дневник Лондона”. Сотрудники Apple приходили на работу и обнаруживали Кизи, декламирующего стихи в кабинете того или иного топ-менеджера, а все помещение представляло собой море потрескавшейся черной кожи, утопающее в дыму марихуаны.

Две воспитанные выпускницы школы Cordon Bleu теперь должны были круглосуточно “обслуживать номера” с сексуальными домогательствами в качестве дополнения. На деликатные намеки Дерека Тейлора или Нила Аспиналла, что сейчас вроде как отличный момент, чтобы двигаться дальше в Чехословакию, Фриско Пит и Билли Перекати-поле злобно огрызались, что когда Джордж их приглашал, то ни о каких временны́х ограничениях речи не было.

Незадолго до Рождества компания, примеряя роль школы Apple, устроила вечеринку для детей сотрудников, где Джон и Йоко изображали Санта-Клауса и миссис Клаус, а в качестве главного угощения планировалась 17-килограммовая индейка, гарантированно самая большая в Британии. Джордж на празднике не присутствовал, “потому что знал, что будут проблемы”, и он не ошибся.

“Ангелы ада” вломились на детскую вечеринку как раз в тот момент, когда в комнату торжественно вносили огромную индейку. “Требовалось целых два человека, чтобы донести ее, – вспоминал Нил Аспиналл, – и по пути «ангелы» разодрали индейку на куски. Когда она добралась до стола, от нее уже ничего не осталось”.

Никто не посмел протестовать, кроме журналиста New Musical Express Алана Смита (его жена Мейвис работала в пресс-службе у Дерека Тейлора). Но Фриско Пит одним ударом отшвырнул Смита на колени мистеру и миссис Санта-Клаус, и чай из чашки в руке Джона стекал по его очкам.

Только Джордж мог избавить Apple от этих опасных гостей, что он наконец и сделал с изяществом, поразившим Аспиналла. “Они поговорили, и Джордж сказал: «Есть Инь и есть Ян, есть вход и есть выход, есть верх и есть низ, вы здесь – и вы уходите». И «ангелы» просто ответили «окей» – и ушли”.