Пользователи LSD были неисправимыми оптимистами наркотического мира, готовыми бесконечно прощать любимому веществу плохие трипы в надежде, что следующий обязательно будет хорошим. Поэтому шок и растерянность, в которые поверг Джорджа тот пропитанный LSD кубик сахара, он по прошествии времени стал расценивать как “первое по-настоящему сильное переживание в моей жизни – духовное переживание. Я глазел на деревья, траву и небо и думал: «Да, чувак, вот оно»”.

В 1965 году это вещество было легальным и вполне доступным, в основном через врачей (в том числе стоматологов), поскольку предполагалось, что оно благоприятно воздействует на определенные психические расстройства. Но в Лондоне LSD еще не был коммерциализирован, и его поставщики (исключительно американцы) относились к нему как к чему-то среднему между религией и естественным правом – нечто вроде вакцины против полиомиелита в 1950-х. В роскошной квартире в Челси, пышно именовавшейся Всемирным психоделическим центром, бесплатно раздавали маленькие квадратики белого хлеба с LSD.

Джон тоже вскоре оправился от их первого трипа, решил, что он был чудесным, и – не знающий тормозов в этом, как и ни в чем другом, – в течение следующих полутора лет принял, по его собственным прикидкам, около тысячи доз. Однако осмотрительный Пол все еще колебался, стоит ли ему проходить собственную добровольную инициацию.

Патти, после первого трипа с Джорджем и Леннонами, попробовала вещество еще только один раз. “Это было на заднем сиденье в психоделическом «роллс-ройсе» Джона, мы ехали в загородный дом Брайана в Суссексе. Когда мы приехали, то носились по всему дому, словно дикие животные. Брайан никак не мог нас утихомирить; ну, он никогда не мог. Я помню, как стояла у большого высокого окна, смотрела вниз и думала, что могу спрыгнуть и не причинить себе никакого вреда. Это навсегда отвадило меня от LSD”.

Кислотные трипы были более безопасными, если отправляться в них не в одиночку, а с поддержкой кого-то еще, поэтому Джордж и Джон часто принимали вещество вместе. LSD, как они считали, не только расширял их сознание, но и сокращал разницу в возрасте – эта пропасть, зиявшая между ними с момента первого знакомства, так и не исчезла полностью. “[Под кислотой] у нас с Джоном были очень интересные отношения, – вспоминал Джордж. – То, что я был младше или меньше ростом, его теперь никак не смущало. С тех пор я проводил с Джоном больше времени, чем с остальными”.

При этом у Джорджа – и только у него одного – проявился загадочный побочный эффект: “После того как я принял ЛСД, у меня возникла эта навязчивая мысль – просто слова «йоги Гималаев». Я никогда раньше ни о чем подобном не думал, но это продолжало возвращаться… «Йоги Гималаев». Как будто кто-то нашептывал мне”.

Идея использовать ситар в “Norwegian Wood” была совершенно спонтанной и, как он вспоминал, сработала мгновенно. “Мы подключили микрофон, записали – и это просто попало в десятку”. На самом деле Норману Смиту, блестящему звукоинженеру Parlophone, пришлось изрядно повозиться, чтобы уловить “своенравные пики и очень сложную форму волны” инструмента, не прибегая к намеренному искажению.

Ни разу не взяв ничего даже отдаленно похожего на урок игры на ситаре, Джордж просто сыграл основную мелодическую линию Джона нота за нотой. Эксперимент чуть не завершился преждевременно, когда он порвал струну: запасной не было, да он и в любом случае понятия не имел, как ее поставить или настроить. К счастью, всегда находчивый Джордж Мартин знал, где можно получить помощь по вопросам ситара.

Организация Asian Music Circle (“Азиатский музыкальный кружок”) была создана в 1954 году для пропаганды и продвижения в Британии индийской музыки, танца и культуры; она также впервые познакомила чопорных англичан с йогой. Штаб-квартира организации находилась в Финчли, в северном Лондоне, в доме основателей кружка – индийца Аяны Ангади, бывшего воинствующего троцкиста и борца с империализмом, и его английской жены, художницы и писательницы Патрисии Фелл-Кларк.

Супруги в сопровождении четырех своих детей лично привезли струну для ситара в студию “Эбби-Роуд”. В качестве благодарности их пригласили остаться и присутствовать при записи, во время которой Патрисия сделала наброски Джона и Джорджа за работой.

Пока эти двое продолжали свои совместные опыты с LSD, главным коллективным развлечением Beatles оставались “посмеяшки”: между собой они называли Rubber Soul, вышедший в декабре 1965 года, “травяным альбомом” – и вполне заслуженно.

Поскольку трое из них теперь жили в пригородном поясе Суррея, сложился особый маршрут совместных поездок на работу в студию “Эбби-Роуд”. Сначала “роллс-ройс” Джона забирал Ринго, который тоже жил в Уэйбридже, буквально за углом, а затем заезжал в Эшер, чтобы подобрать Джорджа; оттуда до студии было около часа езды. К несчастью, уже через пару миль клубы дыма в тесном пространстве, за плотно закрытыми и затемненными окнами бесшумно скользящего “роллс-ройса”, начинали вызывать спазмы тошноты, а не смех.

“К тому времени, как мы добирались до Хаммерсмита, мы были изрядно укурены двойными дозами этих косяков, – вспоминал Джордж. – И, когда приезжали в студию, просто вываливались из машины”. Но они все еще в достаточной степени благоговели перед Джорджем Мартином, чтобы никогда не курить во время записи.

Rubber Soul, по словам Мартина, был “первым альбомом, представившим миру новых, повзрослевших битлов”. На этой пластинке были песни Джона “In My Life” и “Nowhere Man”, а также “Michele” Пола, но самый впечатляющий качественный скачок демонстрировали два трека, снова доставшиеся Джорджу.

“Think For Yourself” сразу же брала за душу неожиданным ре-минорным аккордом: песнь торжествующего мачо, отчасти напоминающая смягченную версию “Positively 4th Street” Боба Дилана, где на смену дилановской надменной инертности пришла мелодическая энергичность. У песни “If I Needed Someone” был звенящий рифф, основанный на аналогичном риффе Роджера Макгинна из группы Byrds (из электрической версии старой народной песни “The Bells of Rhymney”), – что сам Джордж признавал в послании Роджеру, – и длинная плавная кода, “которая звучала, словно гимн бесприютности”.

“If I Needed Someone” стала второй (после “Don’t Bother Me”) песней Харрисона, породившей кавер, и принесла ему первый хит в качестве композитора, когда манчестерская группа Hollies довела свою версию до двадцатого места в британском чарте. Ходили слухи, что Джордж отозвался об их интерпретации как о “дрянной” – вполне в его духе, – хотя позже он уверял лид-гитариста Hollies Тони Хикса, что ничего подобного не говорил.

Ситар, на котором он практически случайно сыграл в “Norwegian Wood”, породил повальную моду среди британских поп-музыкантов, впоследствии получившую название “рага-рок”. Брайан Джонс, гений-мультиинструменталист из Rolling Stones, мгновенно освоил инструмент и сыграл на нем на двух треках – “Paint It Black” и “Mother’s Little Helper”, – а группа Traffic использовала ситар в двух хитовых синглах, “Paper Sun” и “Hole In My Shoe”.

Но если для многих это был просто способ придать банальнейшим поп-текстам оттенок загадочной многозначительности, то с Джорджем все было иначе. Они с Патти – которая полностью разделяла его новую навязчивую страсть – стали частыми гостями в штаб-квартире Азиатского музыкального кружка в Финчли, где подолгу беседовали с Аяной Ангади об индийской религии и культуре.

Джордж также взял там несколько уроков игры на ситаре у одного из музыкантов, входивших в кружок, в постоянной надежде, что скоро из Индии прибудет Рави Шанкар – величайший из ныне живущих мастеров ситара и близкий друг Ангади. Кроме того, они с Патти позировали для Патрисии Ангади – из этого впоследствии получился их свадебный портрет.

Ему было двадцать два, а ей на год меньше – в середине шестидесятых и в его, и в ее социальном классе это считалось вполне подходящим возрастом для брака; кроме того, Джон и Ринго вроде бы продемонстрировали, что табу, запрещающее битлам иметь жен, больше не действует. Тем не менее в предложении, которое Джордж сделал Патти, когда они гуляли по Лондону сразу после выхода Rubber Soul, не было обычной непосредственности подобных моментов: “Давай поженимся, – сказал он. – Я переговорю с Брайаном”.

Они поехали прямо к дому Эпстайна в Белгравии, и Джордж, оставив Патти в машине, зашел внутрь. Через пятнадцать минут он появился с благословением Брайана: поскольку у битлов не было гастрольных обязательств в конце января 1966 года, свадьба могла состояться двадцать первого числа.

Патти признается, что испытывала некоторые сомнения по поводу того, чтобы выйти замуж за битла и взвалить на себя все, что с этим связано. Но она была глубоко влюблена в Джорджа, а у его мира была не только пугающая, но и соблазнительная сторона. “За всю мою жизнь никто никогда обо мне не заботился. Наоборот, это я заботилась о брате и сестрах. Теперь Брайан заботился обо мне так же, как о Джордже, и это было чувство абсолютной защищенности”.

Но оборотной стороной этой защищенности был полный контроль Брайана над их жизнью. Она всегда мечтала о традиционной церемонии в церкви, с подружками невесты и конфетти, но Брайан постановил, что свадьба должна быть как можно более скромной, чтобы свести к минимуму риск присутствия прессы. Она даже не могла заказать свадебное платье у кого-то из ведущих кутюрье, которых знала по своей модельной практике, поскольку в этом случае секрет мог утечь из мастерской. Поэтому ей пришлось скомпилировать свадебный наряд из готового мини-платья из красного переливающегося шелка от Мэри Куант и белых чулок.

По настоянию матери она пригласила на свадьбу отца, который давно вернулся из Кении и жил где-то в деревне в Девоне, хотя она много лет не видела Джока Бойда и даже не слышала о нем. “Я собираюсь выйти замуж за Джорджа, – написала она отцу. – Он из Ливерпуля, уверена, что он тебе понравится…” Джок, очевидно, ничего не знал о событиях ее взрослой жизни и при этом оставался таким же чопорным викторианцем, каким был всегда. Он запретил ей выходить замуж – парень явно слишком молод, и к тому же Джоку ничего не известно о его происхождении (в классовом смысле), но она не послушалась.

Церемония состоялась в магистрате Эпсома, рано утром, в тщетной надежде свести к минимуму освещение в прессе. Джон и Ринго были в отпуске и, как ни удивительно, не сочли нужным специально вернуться домой, чтобы присутствовать на свадьбе Джорджа, как он присутствовал на свадьбах их обоих. Брайан и Пол взяли на себя обязанности шаферов, а Патти вел к алтарю брат-близнец ее матери, дядя Джон, независимый писатель, который все еще жил в Африке и которого она и трое ее братьев и сестер всегда любили больше, чем отца или жестокого отчима Бобби.

После этого был торжественный обед в “Кинфонсе”, где родственники со стороны невесты и жениха непринужденно смешались без всякого намека на социальное неравенство или культурные различия по линии Север-Юг. Когда двое школьников – единоутробных братьев Патти заскучали во время длинных тостов, Пол повел их в сад пострелять из лука Джорджа, продолжая вести себя как добродушный дядюшка, даже когда одна из стрел со звоном отскочила от его безупречного “роллс-ройса”.

В конце концов давление Флит-стрит на Брайана достигло такой степени, что он был вынужден устроить официальную пресс-конференцию. Джордж со смехом вспоминал, как он сделал предложение Патти при первой же их встрече в поезде во время съемок A Hard Day’s Night, но она не восприняла его всерьез. Он, однако, стал гораздо менее любезным – ему это было нетрудно, – когда его спросили о якобы имевшей место ссоре с Hollies из-за их “дрянного” кавера на “If I Needed Someone”.

В июне следующего года Рави Шанкар в очередной раз прибыл в Британию на гастроли, которые на этот раз включали исторический дуэт с Иегуди Менухином, величайшим скрипачом мира (и почетным президентом Азиатского музыкального кружка). Джордж побывал и на концерте Шанкара в Альберт-холле, и на ужине, который Аяна и Патрисия Ангади дали в честь гостя у себя дома.

Шанкару в то время было около 45, его лицо выражало мягкость и крайнюю скромность, столь часто сопутствующую гениальности. “Я мог встречаться с кем угодно, побывать дома у любой кинозвезды, познакомиться с Элвисом, но я никогда не встречал человека, который по-настоящему произвел бы на меня впечатление, пока не встретил Рави, – вспоминал Джордж, – потому что он никогда не пытался произвести на меня впечатление. Это было его сущностью, именно поэтому он научил меня столь многому, не сказав ни слова. Все шло через личный пример”.

В перерыве между концертами Шанкар побывал в “Кинфонсе” и дал для Джорджа и Патти частный концерт, в котором участвовал также мастер игры на парных барабанах-табла Алла Ракха; Джон и Ринго заехали послушать их из Уэйбриджа. Затем Рави формально предложил Джорджу свои услуги в качестве учителя игры на ситаре, на что тот едва смел надеяться: “Было так приятно обнаружить, что мастер такого уровня готов начать с нуля с новичком”.

При всей мягкости манер Шанкара в нем не было и намека на заискивание перед битлом, даром что знаменитый ученик неизбежно должен был увеличить известность своего учителя в тысячу раз. “Один случай многое сказал мне. Зазвонил телефон, и я положил ситар, встал и уже собирался перешагнуть через него… и тут Рави как стукнет меня по ноге и говорит: «Первое, что ты должен понять, это что тебе следует больше уважать инструмент». Есть и другие вещи, которые нельзя делать: например, перебирать четки указательным пальцем или сидеть, направив ступни в сторону кого-то другого, и даже задувать палочку благовоний дыханием изо рта. Все это часть дисциплины, и это правда – ты не будешь ничего ценить, если не имеешь уважения”.

Ситар предъявляет к своему исполнителю гораздо бóльшие физические требования, чем гитара: нужно сидеть на полу скрестив ноги, левая нога поверх правой, не поддерживать его как гитару, а позволить инструменту найти собственный баланс, чтобы на левую руку, играющую на грифе, не приходилось веса, как это бывает с гитарой. К этому прилагался целый словарь: медиатор называется “мизраб”, слог “да” (dha) означал удар по струне снизу вверх, “ра” – сверху вниз, а “дири-дири” – вверх-вниз-вверх-вниз.

Шанкар заставлял Джорджа всегда играть с закрытыми глазами, пока тот не научится распознавать на ощупь каждый лад на длинном грифе. Даже для кончиков пальцев гитариста, огрубевших за годы скольжения по грифу, бесконечные, казалось, индийские гаммы были “убийственными”.

Но “да” и “дири-дири” были только частью обучения. В основе школы Шанкара лежало убеждение, что “музыка обладает силой вести к Богу”, и в наибольшей степени это касается устной традиции индийской музыки. “Гуру, – объяснял он Джорджу значение этого впервые услышанного им слова, – передает ученику не только технику, но и смысл жизни, весь ее духовный аспект, философию, все”.

Единственный религиозный опыт, который имелся у Джорджа, был связан со строгим Богом Единым из его католического детства. По сравнению с этим множественность индуистских богов, к которым взывала музыка ситара, ощущалась как нечто легкое, даже успокаивающее. “Я до этого даже не мог произнести слово «бог», оно меня смущало, – вспоминал он. – Но так странно: [когда я произнес это слово вместе с Рави] оно словно смыло все страхи, сомнения и мелочи, которые так тебя сковывают”.

Вскоре после “травяного альбома” Rubber Soul появился Revolver – так называемый “кислотный” альбом Beatles, который многие считают их высшим достижением. Вклад Джорджа на этой пластинке увеличился до трех композиций.

Вышедший знойным поздним летом 1966 года, он казался апофеозом “свингующей” Британии и особенно Лондона, который недавно был провозглашен американским журналом Time “европейской столицей стиля”. Ровно десять лет назад униженная Суэцким кризисом страна, казалось, смирилась с собственным упадком и окончательным разложением. Теперь международный престиж Великобритании взлетел в зенит, не только благодаря битлам, но и после победы – впервые в истории – на чемпионате мира по футболу, словно часть их мастерства перетекла в бутсы команды.

Тем не менее только один из четырнадцати роскошных треков Revolver – “Good Day Sunshine” Пола – действительно вызывал в воображении эти раскаленные тротуары, босоногих девушек в мини-платьях в желто-черную полоску и широкополых шляпах и мальчиков в рубашках с рюшами и с битловскими прическами, которые внезапно завладели городом. Остальные три четверти песен Леннона и Маккартни были куда менее эйфоричными.

Название песни “Eleanor Rigby” было взято с надгробия на одном из ливерпульских кладбищ, якобы принадлежавшего одинокой церковной уборщице, словно сошедшей со страниц книги Джеймса Джойса. “Doctor Robert” сатирически описывал манхэттенского врача, знаменитого тем, что он делал инъекции амфетамина своим богатым пациентам. Песня “She Said She Said” была посвящена предсмертному опыту, а название “Yellow Submarine” – с виду просто детской песенки, написанной специально для Ринго, – было на самом деле сленговым прозвищем желтых таблеток “депрессанта” нембутала. Кроме того, эта песня стала гимном промышленных забастовок, которые вводили свингующую Британию в состояние паралича столь же регулярно, что и всегда, – при этом слова припева меняли на “We all live on bread and margarine”[30].

Беспрецедентная доля материала – четверть всех треков, – принадлежавшая Джорджу на Revolver, продемонстрировала всем, кто его знал, противоречия в его натуре. Открывающая альбом Taxman, к сочинению которой приложил руку Джон, была полна холодной ярости в адрес “добавочного налога”, который был только что введен лейбористским правительством Гарольда Вильсона: согласно новым правилам, битлы должны были теперь отдавать в казну 95% своих доходов. К унылым (и очень дорогим) часам, проведенным в компании бухгалтеров, отсылал совет “обложить налогом пенни на глазах” (имелись в виду большие старые однопенсовые монеты, которые в рабочих семьях на севере Англии традиционно клали на веки новопреставленным покойникам).

По контрасту, “I Want To Tell You” погружает в лавину мыслей, которые обычно высвобождает кислотный трип и которыми такому молчаливому человеку, как Джордж, очень трудно поделиться.

В обеих песнях месседж усилен инструментальными средствами: в первой – гитарное соло, в котором физически ощущается возмущение; а во второй – диссонирующий контрапункт фортепиано и по контрасту – мягкая, чуть ли не извиняющаяся “средняя восьмерка”, мелодическая вставка после третьего куплета.

Самым визионерским треком Revolver традиционно считается “Tomorrow Never Knows” Джона – результат прочтения “Психоделического опыта” доктора Тимоти Лири, американского верховного жреца LSD. Запись, объяснил он Джорджу Мартину с характерной расплывчатостью, должна звучать “словно далай-лама, поющий с какой-то далекой горы”, – из чего можно предположить, что “йоги Гималаев” Джорджа нашептали на ухо и ему тоже.

Мартин достиг желаемого эффекта, наложив один на другой пять лупов (закольцованных записей) случайных шумов и пропустив певческий голос, который в данном случае так не устраивал Джона, через несколько раундов реверберации и искажений, пока он не зазвучал сухо, словно у робота, дующего в тростниковую флейту, а злой шутник, не признающий ничего святого, не превратился в аскета в трансе, наставляющего: “Выключи свой разум, расслабься и плыви по течению…”

В третьей песне из своей квоты, “Love You To”, Джордж не стал использовать ничего похожего на столь же роскошный арсенал звуков, ни сонмы мяукающих электронных монахов – песня открывается неторопливой двойной пульсацией одинокого ситара.

В целом получилась миниатюрная версия классической индийской раги, которую писатель-биограф группы Джонатан Гулд позже назовет “одним из самых дерзких в своей экзотичности экспериментов, когда-либо слыханных на поп-пластинке”. Хотя исполнителями песни числятся Beatles, Джордж записал ее с участием трио индийских музыкантов из Азиатского музыкального кружка – известным мастером табла Анилом Бхагватом и еще двумя исполнителями на ситаре и тампуре (их имена не указаны на альбоме). Сам он играет на ведущем ситаре, а также на ритм– и лид-гитаре, пропущенной через фузз-эффект; Пол добавил бэк-вокал, а Ринго держит ритм на тамбурине. “Love You To” была записана на сессиях 11 и 13 апреля, за полтора месяца до первой встречи Джорджа с Рави Шанкаром. Как и в случае с ритм-энд-блюзом Чака Берри и рок-н-роллом Карла Перкинса за много лет до этого он собрал свою песню как пазл, снова и снова прослушивая подходящие к делу пластинки.

Текст песни представлял собой настоящий калейдоскоп увлечений и тревожностей Джорджа: секретная любовь к Патти, навеянные кислотой размышления о краткости жизни, вдохновленный хиппи призыв “заниматься любовью весь день напролет” и обиженное бурчание – вещь, совершенно неведомая индийской музыке, – в адрес неких “людей, стоящих вокруг и готовых тебя закопать”.

В своем пении он стремился подражать индийским исполнителям, которых слышал на концертах Рави Шанкара, – мелодика, которая может показаться плоской и монотонной для легкомысленного западного слуха, потому что она ближе к молитве, чем к творческому самовыражению. И все же каким-то образом эта, казалось бы, совершенно чуждая манера шла ему куда больше, чем его природный гортанный ливерпульский выговор с налетом неловкости, особенно ярко проявившейся в “Everybody’s Tryin To Be My Baby”.

Индия наконец дала ему собственный голос и самобытность.

Полвека спустя, когда восьмидесятилетние Rolling Stones, старинные соперники и друзья Beatles, все еще регулярно дают концерты, трудно поверить, что карьера Beatles в качестве международной гастрольной группы продолжалась всего три года. Но у битлов, словно у кошек и собак, один год шел за семь обычных, если не больше. В полнометражном документальном фильме Рона Ховарда Eight Days A Week (2012), посвященном этой теме, очень хорошо видно, как быстро они стареют от площадки к площадке, словно обожание толпы разъедает их.

Чем больше росли их музыкальные амбиции и качество новых альбомов, тем досаднее им было отрываться от Джорджа Мартина и студии Abbey Road ради того, чтобы снова и снова долбить свои старые хиты – при том что в урагане Великого Визга они сами могли их расслышать не лучше, чем аудитория. И даже если люди готовы были слушать, ограниченные возможности сценического оборудования той эпохи не позволяли сыграть вживую почти ничего из их более сложной и тонкой музыки последнего времени.

И чем шире их музыка распространялась по миру, тем меньше они видели этот мир; говоря словами их помощника Тони Брамуэлла, все сводилось к “очередной площадке, очередному лимузину, очередному «беги, чтобы спастись»”[31].

В начале 1966 года и Джон, и Джордж решили, что с них хватит, но Пол, этот неутомимый шоумен, очень не хотел разрывать то, что считал самой сильной связью с поклонниками. “Я пытался им сказать: «Гастроли – это хорошо, они держат нас в тонусе, – вспоминает сэр Пол Маккартни. – Музыкантам нужно играть. Сохранять музыку живой»”.

Для продвижения альбома Revolver Брайан подписал их на мировое турне, которое должно было продолжаться с начала июня до конца августа и состояло из двух частей: первая часть охватывала потенциальные новые азиатские рынки – Японию и Филиппины, во второй группа снова возвращалась в Америку. Ввиду особой важности предприятия он собирался не приезжать в определенные точки и потом уезжать, как обычно, а сопровождать битлов на протяжении всего турне.

Япония в те времена еще претендовала на статус мировой столицы битломании, какой она является сегодня. В токийском зале “Ниппон Будокан”, где они должны были дать три концерта, обычно устраивались поединки борьбы сумо и показы боевых искусств; и то и другое было в той же (если не в большей) степени традиционным религиозным ритуалом, что и спортивным зрелищем. Предполагаемое осквернение этой святыни повлекло угрозы смерти со стороны милитаристских организаций и правых студенческих группировок.

Все три дня битлам не разрешали покидать гостиничный номер, кроме как для выступлений; на каждом концерте три тысячи полицейских запрещали девяти тысячам зрителей не только вставать с места, но даже двигаться – чтобы обеспечить полиции четкие линии обзора на случай появления возможного снайпера; когда их кортеж ехал из отеля в “Будокан” и обратно, на тротуарах выстраивались демонстранты, скандировавшие, что Beatles – это “жуки, которых нужно раздавить”.

Сразу после этого последовала катастрофа на Филиппинах, где обычная дипломатическая предупредительность Брайана, казалось, дала сбой: Beatles не явились – и даже не знали, что приглашены, – на детский утренник, который должен был состояться перед двумя их концертами в Маниле на футбольном стадионе Rizal Memorial. Однако праздник был организован супругой президента страны Имельдой Маркос, и, проснувшись, они увидели телевизионные новости о том, что Beatles “пренебрегли” первой леди.

В наказание отель отключил им обслуживание в номерах, в аэропорту Манилы их заставили самих тащить свои сумки, охранники толкали их и не позволяли улететь, пока Брайан не сунул кому-то изрядную взятку наличными. И хотя их гонители были просто президентскими подхалимами, ни в какой степени не отражающими отношение всей нации, Джон позже цитировал слова Джорджа, что тот “хотел бы сбросить на Филиппины водородную бомбу”.

Джордж заранее договорился, что на обратном пути сделает краткую остановку в Индии, чтобы купить себе ситар лучшего качества; сопровождать его должен был только Нил Аспиналл, но, когда их самолет приземлился в Дели, Джон, Пол и Ринго узнали, что авиакомпания British Overseas (BOAC) по ошибке перепродала их места на дальнейший рейс в Лондон, поэтому они решили присоединиться к Джорджу.

После манильского хаоса Джордж надеялся, что это будет хорошей передышкой – “проскользнуть в эту прекрасную древнюю страну и немного отдохнуть в тишине и покое”; вместо этого в аэропорту их встретила очередная неистовая толпа за сетчатым забором. Джордж вспоминал, что, когда они ждали багаж, без привычного заранее забронированного роскошного отеля впереди, ему вдруг пришла в голову парафраза слов Христа из Евангелия от Матфея: “Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а битл не имеет, где приклонить голову”.

За 48 часов, что они провели в Индии, они едва коснулись поверхности субконтинента. В номере отеля, где Beatles вскоре смогли “приклонить головы”, выстроились в очередь торговцы ситарами, желающие показать Джорджу свои лучшие инструменты, а также продавцы сувениров вроде гигантских шахматных фигур, вырезанных из уже запрещенной тогда слоновой кости.

Не знающий, как извиняться, сотрудник BOAC организовал для них экскурсию по Нью-Дели – старой британской столице, выстроенной из песчаника, как самые шикарные районы Ливерпуля, – и показал им “местный колорит”, в том числе несчастного одинокого верблюда, впряженного в водоподъемное колесо у колодца (зрелище, особенно расстроившее мягкосердечного Ринго). Желая опробовать камеры Nikon, купленные в Токио, они сделали остановку в какой-то деревне, где, казалось, даже изможденные, облепленные мухами дети знали, кто такие Beatles.

После Манилы, рассказывал позже Джордж Мартин, Джон и Джордж настаивали, чтобы Брайан отменил американский сегмент тура, начинавшийся в августе. Однако доходы, включая второе шоу на стадионе Shea, ожидались настолько огромные, что он убедил их довести дело до конца, хотя и понял, что после этого никто из них больше никогда не отправится в турне.

На пресс-конференции после возвращения из Индии Beatles постарались по возможности мягко описать обращение с ними со стороны режима Маркосов и, разумеется, ни слова не было сказано о водородной бомбардировке Филиппин. “У нас есть пара недель на восстановление, прежде чем мы отправимся получать взбучку от американцев”, – сказал Джордж, думая, что шутит.

За пять месяцев до этого, в беседе со своим любимым интервьюером Морин Клив из London Evening Standard, Джон неосторожно высказал мнение, что христианство в будущем “исчезнет и сократится”, а Beatles уже сегодня “популярнее Иисуса”. В Британии эти замечания прошли почти незамеченными, но, когда накануне их прибытия в США это интервью перепечатал один из американских журналов для подростков, они вызвали возмущение по всему “библейскому поясу” южных штатов.

Десятки радиостанций отказались ставить записи Beatles, кое-где устраивались публичные сожжения их пластинок или их ритуальное разбивание в телеэфире. В результате демонстраций протеста несколько концертов пришлось закончить раньше времени, причем группе в течение нескольких часов не давали покинуть зал. Расисты из Ку-клукс-клана прибили альбом Beatles к горящему кресту и угрожали битлам “возмездием”, которое обычно обрушивали на беззащитных чернокожих. Когда в зале Mid-South Coliseum в Мемфисе взорвалась петарда, все четверо осмотрелись, чтобы увидеть, кого из них подстрелили.

В Цинциннати, штат Огайо, им пришлось отыграть дневной концерт на бейсбольном стадионе Crosley Field, на сцене, все еще насквозь мокрой после грозы, в постоянном ожидании удара электрическим током, а затем ехать за 350 миль на вечерний концерт в Сент-Луисе, где их доставили на стадион “Буш” в обшитом стальными листами мебельном фургоне, в котором не было ни сидений, ни вообще чего-то, за что можно было бы держаться. После этого даже Пол наконец согласился, что Джон и Джордж в чем-то правы.

Финальное шоу состоялось 29 августа на стадионе Candlestick Park в Сан-Франциско; почти четверть из 32 000 билетов осталась непроданной. После концерта их отвезли в аэропорт в бронированной машине; довольно сильный контраст по сравнению с “серпантинным парадом”, который тот же город предлагал им всего два года назад.

На обратном рейсе Джордж с обычной прямотой официально подвел черту: “Ну вот и все, – сказал он. – Я больше не битл”.

Две недели спустя он снова полетел в Индию, на этот раз в сопровождении Патти, чтобы посетить Бомбей (сегодня Мумбаи), где находилась “Киннара” – музыкальная школа Рави Шанкара. Главный внешний признак битла исчез: он постриг челку покороче, так что волосы теперь обрамляли лицо, и отращивал усы.

Столь же не по-битловски выглядело отсутствие какого-либо помощника или роуди, который прокладывал бы ему дорогу в толпе и постоянно присутствовал рядом в качестве телохранителя. Они с Патти зарегистрировались в викторианском отеле Taj Mahal под именами “мистера и миссис Сэм Уэллс”. Прямо напротив их окна высились “Врата в Индию” – массивная каменная арка колониальных времен. Индуистский аскетизм пока оставался в будущем: в роскошном “Тадже” гостям ежедневно меняли даже тюбики зубной пасты.

Рави Шанкар не только продолжал давать Джорджу частные уроки игры, но подключил учителя йоги, чтобы облегчить мучения, которые причиняла бедрам ученика непривычная игровая поза. Тем временем персональный гуру самого Шанкара по имени Тат Баба обучал Джорджа закону кармы, то есть причин и следствий; именно этот закон, можно сказать, привел Beatles через все неправильные повороты жизни к ошеломительно правильной цели.

В Бомбее, медийной столице Индии, истинная личность мистера Сэма Уэллса неизбежно должна была вскоре раскрыться. Осаждаемый просьбами об интервью, Джордж вынужден был провести пресс-конференцию у себя в отеле, а позже дать интервью местному корреспонденту Би-би-си. Это были первые журналисты, обнаружившие, что он гораздо охотнее говорит о своей новой страсти, чем о том, что он битл, хотя и без обычного лаконичного остроумия.

Через месяц Шанкар взял паузу в своих концертах и преподавании, чтобы устроить для Джорджа и Патти турне по самым знаменитым достопримечательностям страны – Тадж-Махалу в Агре, “Розовому городу” Джайпуру в Раджастхане и священному Бенаресу, ныне Варанаси, где на гхатах – ступенях для омовения, спускающихся к реке Ганг, – проводятся публичные кремации. Путешествие закончилось в Кашмире, где они жили в плавучем доме на озере Дал, рядом с плавучим садом на фоне Гималаев.

Для Патти, которая еще со времен работы моделью была талантливым фотографом, повсюду открывалось изобилие необычайного материала. Но главным ее объектом был Джордж в курте до колен и в сандалиях, неутомимо осматривающий тот или иной храм или памятник, с таким безоблачно счастливым лицом, каким оно никогда не было ни на одном из миллиона портретов “Великолепной четверки” (хотя частенько все еще с сигаретой, зажатой между губами). “Впервые в жизни я ощутил, что я не битл и не какой-то винтик в механизме”, – вспоминал он.

Он едва ли раскрывал хоть одну книгу с момента окончания школы “Инни”, но теперь Раджу Шанкар, брат Рави, дал ему почитать работы по индуистской религии и философии, и некоторые из них были написаны настоящими йогами Гималаев, которые так его зачаровали. Снова и снова ему попадалась заповедь, находившаяся как бы на противоположном полюсе от догматов его детского католицизма – в том числе от требования слепо верить всему, что ему говорили. “[Там говорилось] если есть Бог, ты должен увидеть Его, и если есть душа, ты должен воспринять ее… Ты не можешь во что-либо верить, пока у тебя нет прямого восприятия этого. Это заставило меня подумать: «Вау, фантастика! Наконец что-то, в чем действительно есть смысл»”.

Одним из самых дорогих воспоминаний было присутствие на кульминации Кумбха Мелы – самого важного из священных фестивалей индуизма, когда тысячи паломников совершают ритуальное омовение в Ганге. Это было лучшее из возможных противоядий от битломании: стать частью огромной толпы, абсолютно мирной и странно дружелюбной, но при этом не обращающей на тебя никакого внимания.