Последнее, чего Beatles когда-либо ожидали – это собственной долговечности. Как бы ни была велика их слава, они всегда готовились к тому моменту, когда переменчивая поп-аудитория устанет от них и переключится на свежую новинку. “Как долго все это будет продолжаться?” – вот вопрос, который им постоянно задавали – и который они задавали себе сами.

Джон и Пол раздавали свои песни направо и налево своим же конкурентам по хит-парадам – от Даффи Пауэра до Rolling Stones, – чтобы подстраховать себя на тот казавшийся неизбежным день, когда их собственные голоса уже не будут востребованы и им придется жить исключительно на авторские роялти. Но поскольку даже это не гарантировало надежного будущего, Джон вложил часть денег в супермаркет на острове Хейлинг в Хэмпшире; Ринго уверял, что всегда мечтал об открытии дамской парикмахерской: “Я там буду расхаживать такой во фраке и полосатых штанах”; Джордж был менее конкретен, но, как обычно, весьма прямолинеен: “Надеюсь заняться каким-нибудь собственным бизнесом, когда мы наконец лопнем”.

Даже когда Америка и весь мир уже лежали у ног Beatles, Брайан по-прежнему продолжал выжимать из их популярности максимум, пока она не прокисла: он организовывал практически непрерывные туры, бесконечные выступления на телевидении и радио, интервью и появления на публике. Он пообещал снять второй полнометражный фильм с Beatles, хотя первый еще собирал аншлаги в кинотеатрах. В той же логике стремительного набега Джордж Мартин требовал от них новый сингл каждые три месяца и новый альбом каждые полгода.

Этот безумный прессинг не только не затормозил вдохновение Джона и Пола, но словно подстегнул его: они делали все новые рывки вперед, причем такие, что прежний директорский авторитет Мартина давно испарился. Вместо этого Мартин, музыкант с классической подготовкой, стал толкователем и проводником их необученного гения, каждый раз заново ослепленный все новыми его проявлениями – и потому еще менее склонный замечать Джорджа.

Альбом Beatles For Sale, выпущенный в декабре 1964 года, ознаменовал превращение студии Abbey Road из холодной лаборатории, где тщательно отмеривали студийное время, в репетиционную базу, которая “восемь дней в неделю” – используя название выдающейся песни Пола – была предоставлена в полное распоряжение Beatles. У Джорджа на новой пластинке не было собственной композиции, и ведущий вокал он, как и Ринго, поет только в одной песне – кавере “Everybody’s Tryin’ To Be My Baby” Карла Перкинса, произнося слова небрежно и несколько смущенно – возможно, потому, что это было уж слишком близко к правде: “Каждая пытается стать моей девчонкой”.

Как и Ринго, он подписал контракт с Northern Songs, компанией-дистрибьютором песен Джона и Пола. Однако вскоре его перестали устраивать размер роялти и второстепенный статус, и он основал собственное издательство, которое сначала называлось Mornywork Ltd, а затем Harrisongs (хотя контракт Джорджа с Northern действовал до 1968 года). Но какие бы песни он ни писал все это время, ни одна из них не смогла пробиться в студию Abbey Road и в “звездную палату”, состоявшую из Джона, Пола и Джорджа Мартина.

Спустя годы Мартин с раскаянием признавал: “Джордж был, в общем-то, одиночкой. У Джона был Пол, а у Пола был Джон, они могли работать на противостоянии, и их сотрудничество было в большой степени соревнованием; один придумывал что-то, а другой говорил: «Эй, я могу сделать кое-что получше». Но у Джорджа не было никого, с кем он мог бы работать; он был совсем один”.

В студии в ту эпоху Beatles были как бы группой из двух уровней: Джон и Пол приходят с очередной порцией песен, а Джорджу и Ринго надлежит всего лишь вписать в них лид-гитару и барабаны. “Возникло что-то вроде такого отношения, – вспоминал Джордж. – «Это мы Beatles, у нас весь грув, а вы двое просто внимательно смотрите»”.

Пусть не в те времена, но в будущем Полу Маккартни все же пришлось признать, насколько важны были даже самые простые из готовых риффов Джорджа. Например, нежная акустическая фраза, открывающая песню “And I Love Her” – и на альбоме A Hard Day’s Night, и в соответствующем фильме, где Джордж играет ее, как гитарист фламенко – стоя, оперев гитару о колено:

“Это всего четыре ноты, «да-да-да-дáа». Но я этого не писал. Он придумал это сходу. И если вдуматься, в этом и есть вся песня”.

Неравенство не так бросалось в глаза в американских турах, последовавших за их первым кратким промовизитом и огромным трансатлантическим успехом A Hard Day’s Night. Они воочию наблюдали, как меняется масштаб живого исполнения поп-музыки – от театральных и танцевальных залов к гигантским спортивным аренам, – и навсегда остались непревзойденными: и по дикому буйству публики, и по собственному образцовому поведению в качестве хедлайнеров.

Американский тур, начавшийся в августе 1964 года, сопровождался Великим Визгом куда более мощным, чем тот, что недавно исторгали европейские, австралийские и новозеландские глотки, и даже новые 100-ваттные усилители Beatles не имели шансов в ним справиться. В общем угаре мало кто из зрителей замечал, что из двенадцати песен сет-листа у Джорджа была только одна ведущая вокальная партия – все тот же его старый “Roll Over Beethoven”.

Почти всё, что местные фанаты Beatles знали о нем, сводилось к тому, что он якобы обожает “мармеладных младенцев”. Однако мармеладные бобы – американская версия этих конфет – представляли собой твердые драже, облитые сахарной глазурью, и залпы обожания, направленные в сторону сцены, на самом деле могли нанести серьезные травмы. Вместе с бобами в музыкантов летели и другие “любовные послания” – туфли, скакалки, блоки сигарет, металлические зажигалки, – а тем временем на сцену непрерывным потоком пытались забраться нарушители порядка, которых совершенно беспомощная охрана не могла ни остановить, ни выставить. То и дело на шее у Джорджа висла какая-нибудь обезумевшая девица, а то и две, а он при этом пытался продолжать играть.

На него и Ринго приходилось по четверти ежедневного безумия, дискомфорта, раздражения и – время от времени – смертельной опасности: уличные беспорядки, которыми сопровождалось их прибытие в очередной город; тайная доставка до очередной площадки в грузовом фургоне или в машине скорой помощи; моменты чистого ужаса, когда крыша их лимузина прогибалась под весом визжащих тел, а другие визжащие тела, прижатые к дверям, не давали им тронуться с места; частое грубое обращение со стороны полиции, пытавшейся расчистить для них путь. Как вспоминал Джон, “нас по большей части лупили те самые люди, которые должны были нас охранять”.

Постоянные перелеты на всех типах самолетов были особенным испытанием для Джорджа: однажды, когда он летел из Ливерпуля, рядом с его креслом разбился иллюминатор, и теперь он боялся, что это случится снова и на этот раз его высосет наружу потоком воздуха.

В маршрут американского тура 1964 года входил перелет в Джексонвилл, штат Флорида, на частном Lockheed Electra, у которого в то время была скверная статистика безопасности; у преданного фаната Бадди Холли этот самолет неизбежно пробуждал жуткие воспоминания о “Дне, когда умерла музыка”. Однако они благополучно приземлились вскоре после того, как над Джексонвиллом пронесся ураган, и отыграли концерт на открытом стадионе Gator Bowl на сцене высотой четыре метра, причем ветер все еще был настолько сильным, что барабанную установку Ринго пришлось приколотить к полу.

Безумие, которое их окружало, не ограничивалось одним лишь восторженным обожанием. Угрозы убийства в адрес кого-то из битлов или всех разом стали обыденностью, особенно на американском Юге, поскольку они всегда отказывались играть перед расово сегрегированной аудиторией. В 1964 году они стали мишенью вспышки антисемитизма, поскольку нос Ринго был сочтен неопровержимым доказательством его еврейства. И наконец, наивным молодым британцам – включая Брайана – пришлось приспосабливаться к культуре, в которой судебные документы об исках на миллионы долларов вручались столь же непринужденно, как у них дома подавали послеобеденный чай.

В течение следующих лет рок-туры получат печальную известность благодаря надменности, капризам и вспыльчивости суперзвезд. Но Брайан настолько вышколил Beatles, что при каждом их появлении на публике в ходе гастролей ожидалось, что они будут доступными, дружелюбными, отзывчивыми, терпеливыми и обаятельными.

После концерта в каждом новом месте следовал официальный прием с участием лучших людей города – мэра, шефа полиции и начальника пожарной команды в сопровождении жен и детей. И хотя большинство этих чиновников в глубине души считали Beatles отталкивающими или нелепыми, они все равно натягивали улыбку и протягивали руку не менее профессионально, чем королева на приеме в саду Букингемского дворца.

Америка вывела обожествление Beatles на новый, ужасающий уровень: в некоторых городах первые ряды публики были заняты детьми в инвалидных колясках, которых после концерта подвозили к музыкантам, будто те действительно обладали властью исцелять. У Джона была настоящая фобия физических недостатков, которая проявлялась в его пародийных гримасах и притворном ковылянии по сцене, но и для остальных битлов такие встречи были не менее тягостным испытанием. Тем более что “опекуны”, сопровождающие детей, нередко оказывались просто ловкачами, для которых инвалидная коляска была лишь средством подобраться поближе к Beatles.

“Даже когда мы удирали от вопящих фанатов, там все равно были все эти вопящие полицейские и лорд-мэры с их женами и управляющие отелей с их свитами, – вспоминал Джордж в The Beatles Anthology. – Единственное место, где нас оставляли в покое, был наш люкс, когда мы добирались до него и запирались в ванной”.

Сегодня звездные рок-группы отправляются в турне в сопровождении свиты и команды технической поддержки, состоящих из сотен человек. У Beatles были только Нил Аспиналл да Мэл Эванс, бывший вышибала в клубе Cavern, который недавно присоединился к их дорожной команде в качестве менеджера и телохранителя – хотя здоровяк Мэл с его большими очками в роговой оправе был слишком добродушен, чтобы отпугнуть кого-то по-настоящему убедительно.

Основная функция Нила заключалась в том, чтобы говорить “нет” – слово, которое отзывчивые, терпеливые и обаятельные Beatles никогда не могли произнести сами, – когда он быстро и решительно очищал их гримерки от нежелательных или засидевшихся посетителей (обычно по тайному сигналу от кого-то из четверки). Нил и Мэл были кусочком Ливерпуля, который битлы везде носили с собой и который не давал их головам раздуться от славы, а ногам – слишком уж оторваться от земли.

В турне 1964 года с ними отправился и Дерек Тейлор, некогда летописец Джорджа в Daily Express (впоследствии он в качестве литературного негра напишет сильно романтизированную и вычищенную автобиографию Брайана A Cellar Full Of Noise – в Ливерпуле ее будут называть не иначе как A Cellar Full Of Boys), которого Джордж с тех пор убедил покинуть Express и стать их пресс-атташе.

Эксцентричный и не особенно сдержанный Тейлор влился в крошечное меньшинство пиарщиков, которым не приходится раздувать интерес к своим подопечным: наоборот, их главной обязанностью становится сдерживание журналистов, наседающих со всех сторон. Вскоре он обнаружил, что, как ни парадоксально, слабым местом Beatles была не какая-то скандальная тайна, которую необходимо было держать под спудом (хотя таких хватало), а их репутация безотказных обаяшек.

В одном городке, не успели они лечь спать, к Тейлору явилась супруга то ли мэра, то ли брандмейстера, потребовавшая, чтобы битлов разбудили ради встречи с ней и ее детьми – иначе она расскажет газетчикам, что Beatles окончательно задрали нос и что ее несчастные дети глубоко травмированы их отказом (сценарий, который в большем масштабе и с ужасными последствиями воплотится через два года на Филиппинах).

Тейлор умел сочетать преданность Beatles и профессиональную симпатию к прессе, что обеспечило ему популярность в обширном пуле журналистов, повсюду следовавших за четверкой и плативших за щедрый доступ к ней строгой самоцензурой. Во время туров эта сдержанность касалась в основном “эпизодов с девчонками” – этим эвфемизмом обозначались услуги дорожных менеджеров, снабжавших четырех сексуально активных – если не гиперактивных – битлов девушками, которые не оказались бы групи (стремительно растущая категория) или несовершеннолетними, не достигшими американского возраста согласия, или вообще кем-то, потенциально способным впоследствии создать проблемы.

Джон позже описывал эту сторону гастролей как “Сатирикон на гастролях”, отсылая к фильму Федерико Феллини об оргиях в Древнем Риме, хотя это всегда были свидания один на один, иногда даже в пределах слышимости прессы – в соседней спальне или душевой кабинке. Что же до читательской аудитории, то ей сообщалось, что Beatles странствуют сквозь океаны женского обожания и доступности словно стриженные под горшок монахи самого строгого устава.

На Тейлора производило большое впечатление то, как все они справляются с постоянным и разнообразным давлением извне, но, как он позже признался, “были моменты, когда кто-то, особенно Джордж, говорил: «Высунь свою чертову руку и помаши за меня», «Я туда [то есть на сцену] не пойду» или: «Я не буду знакомиться с Ширли Темпл»”. Взаимопонимание, которое сложилось между ними в те времена, когда они вместе писали колонку Джорджа, стало еще глубже за эти недели, проведенные в дороге, хотя Тейлору, как прежде Уолтеру Шенсону, предстояло убедиться, что если Джордж что-то решил, то сдвинуть его с места уже невозможно.

Например, была предложена идея, чтобы Beatles начали свой американский тур с “серпантинного парада” – помпезного проезда по городу, которым Нью-Йорк традиционно чествует героев, покоривших Америку (в данном случае парад должен был состояться в Сан-Франциско, где им предстояло выступать в Cow Palace). Поскольку это было всего через год после убийства президента Кеннеди, застреленного в открытом автомобиле посреди обожающей толпы, Джордж категорически отказался принимать участие в параде – и нужно признать, что здравый смысл был на его стороне.

Главное, чем привлекала его эта “гастроль всех гастролей”, – возможность лично встретиться с каждым рок-н-ролльным кумиром его юности – от Чака Берри до Фэтса Домино, а также поближе узнать некоторые новые американские группы, пробудившиеся к жизни благодаря Beatles – вроде нью-йоркских Lovin’ Spoonful, чье песенное творчество бросало серьезный вызов Леннону и Маккартни. Когда на радио Би-би-си Джорджа попросили назвать его любимую песню в настоящий момент, он выбрал их “Do You Believe In Magic?” – еще до того, как ее услышали в Британии.

В Лос-Анджелесе, где Beatles играли в Hollywood Bowl, каждая кинозвезда, перед которой они когда-то преклонялись, принимала их с распростертыми объятиями. Джордж с восторгом писал родителям, как он был в гостях у Берта Ланкастера (“в доме, который стоит миллион долларов”) и плавал там в бассейне (“который доходит прямо до гостиной, а вода в нем теплая, почти как в ванне”).

В целом он терпеливо относился к фотографам, прицепившимся к Beatles, словно гигантская пара крыльев, постоянно сверкающих вспышками. Однако, вспоминал Ринго, в Джордже сочетались две разные личности, которые могли в одно мгновение сменить одна другую: “С одной стороны, он был такой весь «пис энд лав», а с другой – настоящий клубок злобы. Он был очень черно-белым”.

Однажды вечером в супершикарном клубе Whisky A Go Go на Сансет-Стрип Дерек Тейлор на какой-то момент упустил контроль над событиями, и журналистам удалось заманить Beatles на неофициальную фотосессию с Джейн Мэнсфилд – монументально одаренной звездой их любимого рок-н-ролльного фильма пятидесятых The Girl Can’t Help It. Когда назойливый объектив нацелился на Джорджа, тот не вытерпел, схватил стакан воды и выплеснул его содержимое на фотографа. Тот не растерялся и щелкнул затвором, пока вода еще не успела долететь до объектива. Наградой ему стал единственный свирепый взгляд битла, когда-либо запечатленный на камеру.

Социальная пропасть, разделявшая Джорджа и его наконец рассекреченную “постоянную” Патти Бойд, раньше была бы непреодолимой, но к середине 1960-х почти исчезла. Вернее сказать, битл, который вырос в доме с туалетом во дворе, теперь был выше любых классовых различий.

Патти родилась в 1944 году, то есть на год позже Джорджа, и провела раннее детство в Кении, где ее дед по материнской линии, состоятельный армейский полковник, купил большое имение, чтобы жить там после выхода в отставку. Кения все еще оставалась британской колонией, и жизнь в поместье была идиллической – в окружении многочисленных слуг, экзотических садов и потрясающих диких животных, которых по большей части держали на почтительном расстоянии.

Однако жизнь в семье родителей Патти была столь же нестабильной, насколько безмятежным было детство Джорджа. Ее отец Джок, бывший офицер Королевских ВВС, получил тяжелые ожоги в авиационной катастрофе во время войны и в результате стал угрюмым и замкнутым. Ее мать Диана была эффектной светской львицей, которая мало интересовалась детьми – хотя в конечном счете родила еще пятерых. Патти надолго разлучили с младшими братом и сестрой, Колином и Дженни, которых отправили на попечение родственников обратно в Англию, и она часто плакала в подушку, засыпая в одной из сменяющих друг друга безрадостных школ-интернатов.

В 1951 году, после рождения третьей дочери, Полы, Диана развелась с Джоком и вышла замуж за Бобби Геймер-Джонса, отставного гвардейского офицера, от которого у нее родится еще двое сыновей. Геймер-Джонс был домашним тираном, склонным к физическому насилию над женой и падчерицей с оттенком изобретательного садизма. Он также завязал открытый роман с женой соседа, на что Диана закрывала глаза, даже когда любовница мужа нацарапала своим бриллиантовым кольцом эротическое послание на ветровом стекле его машины.

Подобный стоицизм перед лицом откровенной неверности обычно и ожидался от женщин класса Дианы; даже свингующие шестидесятые не смогли искоренить эту специфически британскую норму. Когда Патти, в свою очередь, придется столкнуться с еще более вопиющим примером, она поначалу отреагирует точно так же, как ее мать.

Она не стала терять времени и познакомила Джорджа со все еще эффектной Дианой, которая уже развелась с Бобби Геймер-Джонсом, с сестрами Дженни и Полой, братом Колином и единоутробными братьями Дэвидом и Робертом (у последнего было семейное прозвище Бу). “Моя мать обожала Джорджа, – вспоминает она. – Как и все остальные члены семьи. Он был такой милый, такой естественный и забавный”.

Даже обычные строгости, направленные на сохранение приватности Джорджа, были отменены ради Бу, который в то время учился в школе-интернате в Сомерсете. “Когда Джордж приезжал, чтобы забрать его из школы, Бу заранее выяснял, во сколько тот появится, и его школьные приятели выстраивались в очередь со своими альбомами для автографов”.

Патти, в свою очередь, мгновенно прониклась симпатией к родителям Джорджа – энергичной Луизе и флегматичному Гарольду, а также к его братьям Гарри и Питеру. Она обратила внимание, что даже теперь Джордж относится с большим пиететом к старшему, Гарри, в то время как “Пит был больше похож на младшего брата, чем сам Джордж”.

Хотя в Патти не было ни капли снобизма, она не могла не отметить культурных различий между их семьями. Например, в ее изысканном семействе из Южной Англии слово “чай” означало изящную послеполуденную церемонию с тонкими ломтиками хлеба с маслом, пирожными и чаем “Эрл Грей”, тогда как в семье пролетариев-северян Харрисонов под этим понимался плотный полдник, состоящий из пирога со свининой или ветчины в сопровождении кирпично-красного пойла, которое “замешивалось”, а не заваривалось, “и все держали ножи и вилки, словно авторучки”.

Патти стала предметом зависти молодых женщин по всему миру, но в равной степени – заклятым врагом особо фанатичных поклонниц Джорджа, которые привыкли считать его своей личной собственностью. Она получала письма с угрозами на множестве языков – самые отвратительные послания неизменно приходили из Америки, – авторицы которых сообщали ей, что они уже являются девушками Джорджа, и угрожали убить ее или наложить на нее проклятие, если она не уберет от него свои лапы.

Поскольку ее лицо теперь часто мелькало и в газетах, и в модных журналах, появиться на публике без маскировки означало подвергнуться риску физического насилия. Однажды ночью после шоу Beatles в Hammersmith Odeon, когда они с Синтией Леннон выходили через служебный подъезд, чтобы сесть в лимузин Джона, пять фанаток напали на Патти и беспощадно пинали ее своими итальянскими туфлями с острыми, как стрелы, носами, пока не подоспела помощь.

С другой стороны, когда она появлялась на публике вместе с Джорджем, ей приходилось мириться с тем, что она превращалась практически в невидимку. “Когда мы были где-то типа отеля, – вспоминала она, – кто-нибудь, бывало, открывал дверь перед ним, а потом захлопывал ее у меня перед носом”.

Она также была введена, насколько это было возможно, в крохотный кружок молодых женщин, у которых была единственная общая – и весьма обременительная – черта: способность вызывать зависть или ненависть у миллионов других молодых женщин по всему миру. Патти приходилось чаще общаться с Синтией Леннон, но не из-за естественного родства душ, а просто потому, что Брайан, который ради маскировки разделял Beatles во время их редких отпусков, обычно отправлял вместе Джона и Джорджа: вероятность трений в этом случае была меньше, чем в комбинации Джон и Пол.

Синтия была достаточно дружелюбной, хотя всегда казалась немного отстраненной; кроме того, она была явно затюкана пренебрежительным отношением Джона. Не шло на пользу делу и то, что Джон демонстрировал очевидную слабость к Патти, которая напоминала ему его идеал женщины – Брижит Бардо.

У Патти было гораздо больше общего с Джейн Эшер – девушкой Пола, происходившей примерно из того же слоя среднего класса, что и она сама: отец Джейн был известным врачом, консультирующим специалистом, а мать – классическим музыкантом; когда-то она преподавала гобой Джорджу Мартину. Джейн не желала мириться с затворничеством, которое Брайан предписывал женам и постоянным подругам битлов, и продолжала строить успешную карьеру театральной и киноактрисы. Патти тоже пока не собиралась отказывалась от модельного бизнеса, обнаружив, что пользуется гораздо бóльшим спросом благодаря новому налету магии Beatles.

Ринго стал вторым битлом, вступившим в официальный брак: в феврале 1965 года он женился на бывшей ливерпульской парикмахерше Морин Кокс, с которой познакомился в “Пещере”. Какой бы тихой и застенчивой ни была “Мо” – она не навсегда останется такой – ее появление лишь укрепило чувство, что эти четыре женщины, у которых, казалось бы, были самые веские причины для солидарности, по-прежнему расколоты по линии Север-Юг.

Назойливость фанатов в центре Лондона стала настолько серьезной проблемой, что Брайан решил, что “его мальчикам” стоит переехать в пригород: возможно, там будет легче обеспечить приватность. Лишь Пол до поры до времени оставался в своем пока еще секретном гнездышке на верхнем этаже дома семьи Эшер на Уимпол-стрит в Мэрилебоне.

Задача найти дома для остальных троих была возложена на бухгалтера Брайана, меланхоличного чеха по имени доктор Уолтер Страх, который ограничился поисками в пределах “пояса биржевых маклеров” – богатых пригородов в Суррее, к юго-западу от Лондона, где сам и проживал. В результате Джону и Ринго достались монументальные псевдо-тюдоровские коттеджи в охраняемом поселке Сент-Джорджес-Хилл в Уэйбридже – давнем прибежище таких звезд шоу-бизнеса, как Чарли Дрейк и Эрик Сайкс, – а Джордж оказался в городке Эшер, на границе Лондона и Суррея, где доктору Страху подвернулось бунгало 1950-х годов постройки под названием Kinfauns – с четырьмя спальнями, садом площадью в три четверти акра [30 соток], бассейном, высоким забором и воротами высотой 14 футов [ок. 4,2 м].

Дом стоил 20 000 фунтов, то есть около полумиллиона в сегодняшних деньгах – далеко не состояние даже по тем временам. “Это был первый дом, который я посмотрел, – вспоминал позже Джордж без всякой ностальгии, сидя в своем следующем, немыслимо великолепном жилище. – Ну, я и подумал: «Сойдет»”.

Он съехал с квартиры в Найтсбридже, которую они снимали вместе с Ринго, посреди ночи; мебельный фургон сопровождала полицейская машина. Патти взяла на себя заботы об обстановке бунгало, прибегнув к помощи Habitat – недавно открывшегося магазина Теренса Конрана, и присоединилась к Джорджу в новом доме пару месяцев спустя. На самом деле “Кинфонс” нравился ей не больше, чем Джорджу, и обоих смущала буржуазная претенциозность названия[28]. Чтобы смягчить заурядность дома, они расписали его снаружи разноцветными граффити и – отступив от традиции обычной книги почетных гостей – пригласили всех своих друзей добавить собственные почеркушки.

Надежда на то, что фанаты, в погоне за Beatles добравшиеся до Лондона со всех концов Британии и из многих зарубежных стран, не смогут отследить их на расстоянии еще шести-семи миль вглубь Суррея, вскоре доказала свою иллюзорность. Теперь у ворот “Кинфонса”, как и у особняков Джона и Ринго, в любое время суток и в любую погоду дежурил пикет девиц, готовых в любой момент сделать фотку – или завизжать, – когда машины хозяина дома и его гостей приезжали и уезжали. Поскольку Уэйбридж находился меньше чем в пяти милях от Эшера, те фанатки, у которых не было специфической фиксации на каком-то одном конкретном битле, могли поочередно подкарауливать всех троих.

Впечатляющие четырехметровые ворота тоже не оправдали ожиданий. Самые сноровистые участницы пикетов научились подкладывать в механизм ворот небольшие камешки, чтобы ворота после отбытия очередного курьера не закрывались полностью и чтобы их можно было потом открыть в любой момент. Поначалу Джордж и Патти не запирали входную дверь, когда уходили, так что незваные гости постоянно бродили по дому, прихватывая в качестве сувениров все что угодно – от квадратика туалетной бумаги до часов Piaget.

Одним из первых гостей в доме был Артур Келли, старый товарищ Джорджа по старшей школе, в свое время игравший в его скиффл-группе Rebels и эпизодически подменявший Джорджа в Quarryman. Сейчас Келли работал офисным менеджером-стажером в Ливерпуле, но мечтал стать актером, и Джордж вызвался познакомить его с продюсером фильмов Beatles Уолтером Шенсоном.

“Из этого так ничего и не вышло, но в результате я завис у Джорджа на две недели, – вспоминает Келли. – Я также возобновил знакомство с Полом, и мы вместе ездили в гости к Джону, жившему всего за пару миль от Джорджа. Джон только что скупил в игрушечном отделе Hamleys все без исключения Scalextric [миниатюрные гоночные машинки] и построил целую трассу. И мы гоняли их всю ночь, принимая разные вещества, чтобы не заснуть.

Наконец Джордж сказал: «Мне придется тебя выставить, потому что я уезжаю в тур, но как у тебя с костюмами?» Ему пошили все эти костюмы для фильмов A Hard Day’s Night и Help!, и он больше никогда не собирался их надевать, так что он отдал мне целых шесть штук”.

Он отправил Келли за 225 миль обратно в Ливерпуль в лимузине Austin Princess с шофером (Beatles использовали эту машину в своих турах по Британии), попросив взамен о небольшой услуге: он недавно купил своим родителям радиолу – радиоприемник с проигрывателем в лакированном деревянном корпусе, который, как он знал, придется им больше по вкусу, чем какая-нибудь ультрасовременная стереосистема. Радиолу пришлось специально заказывать через один из ливерпульских магазинов, и Келли должен был забрать ее и доставить Харрисонам на Austin Princess.

Гарольд с Луизой и сами часто приезжали погостить, что совершенно не было проблемой для Патти, поскольку они были образцовыми гостями, а Луиза, эта неутомимая писательница писем, немедленно усаживалась разбирать накопившуюся у Джорджа фанатскую почту.

Она любила, когда он водил ее в клубы вроде Ad Lib рядом с Лестер-сквер и Pickwick в Ковент-Гардене, где собиралась так называемая “новая аристократия” британской поп-сцены, в иерархии которой все Beatles находились на одном уровне, неизмеримо более высоком, чем любой другой представитель элиты хит-парадов.

Гарольд принимал участие в этих вылазках со своим обычным добродушием, хотя по-прежнему ничего не понимал в новой музыкальной моде и прежде всего интересовался областью общественного транспорта, в которой так долго работал. “Помню, как мы сидели в Ad Lib, – вспоминает Патти с так и не угасшей теплотой, – и он объяснял мне устройство сетки улиц в Нью-Йорке”.

Боб Дилан, с которым они познакомились в конце американского тура 64-го года, дал им попробовать марихуану и был совершенно поражен, что они до сих пор не увлечены этим веществом всерьез; он неправильно расслышал слова в “I Want To Hold Your Hand”, где Джон и Пол поют: “I can’t hide, I can’t hide”, и решил, что это “I get high, I get high”. Джордж привез немного травки домой на пробу Патти и ее тогдашней соседке по квартире Мэри – наряду с другими заокеанскими диковинками вроде спичечных коробков-книжечек или палочек для перемешивания коктейлей. И действительно, новая забава казалась столь же безобидной: “Внезапно мы начали просто умирать со смеху и поняли, что укурились, – вспоминает Патти. – Все вокруг казалось таким уморительным”.

С тех пор то, что Джон всегда называл “посмеяшки”, стало неотъемлемой частью повседневной жизни Beatles. Это были времена невинности, когда большинство британских полицейских не смогли бы распознать запах травки или отличить ее растрепанные пряди от обычного табака, и любого констебля легко было убедить, что косяк – это просто сигарета, набитая какой-то лекарственной травой.

Прохождение таможни в зарубежных поездках тоже не было проблемой: Нил Аспиналл просто брал обычную пачку сигарет, высыпал из них табак и набивал бумажные гильзы травкой. И в любом случае в те времена ни один таможенник не стал бы задерживать битла.

Дым марихуаны пропитывает их вторую картину Help!, которую продюсер Уолтер Шенсон и режиссер Ричард Лестер – тот же успешный тандем, что делал A Hard Day’s Night, – сняли с гораздо бóльшим бюджетом и в цвете Technicolor вместо сурового черно-белого формата. Лестер не мог не заметить, что все его четыре звезды были под кайфом практически на протяжении всех съемок, но, глядя на ситуацию прагматически, был благодарен судьбе за то, что кайф был “позитивным”.

То, что в 1965 году казалось беззаботной буффонадой, сегодня вызывает постоянное чувство неловкости. Индийская секта убийц не может совершить традиционное жертвоприношение молодой женщины, потому что на ней нет кольца, необходимого для церемонии. Предполагаемая жертва оказывается фанаткой Beatles, которая отослала кольцо Ринго для его коллекции, и секта замышляет вернуть кольцо с его пальца, в случае необходимости отрубив Ринго руку. Главные роли индусов исполняют белые британские актеры в коричневом гриме, комически имитирующие напевные индийские голоса.

Среди экзотических зарубежных локаций фильма были и Багамы – по той единственной причине, что это сулило определенные налоговые выгоды для Брайана. В феврале – это случайно совпало с двадцать вторым днем рождения Джорджа, – у Beatles были там натурные съемки, когда нечто подлинно индийское вторглось в их балаган: внезапно появился свами в оранжевых одеждах и подарил каждому из них экземпляр “Иллюстрированной книги йоги” с автографом.

Это был Свами Вишнудевананда, ведущий мировой учитель хатха-йоги, системы “внутреннего телесного очищения”, насчитывающей сотни лет. Это могло стать для Джорджа моментом откровения, меняющего жизнь – но сначала должно было случиться другое открытие.

Уже некоторое время и Джордж, и остальные слышали и читали о некой наркотической новинке из Америки под названием диэтиламид лизергиновой кислоты, сокращенно LSD (этой же аббревиатурой до перехода на десятичную денежную систему обозначались британские фунты, шиллинги и пенсы). В отличие от травки, это был не растительный, а синтетический препарат, обладающий галлюциногенными свойствами; говорили, что он “расширяет сознание”. Всем им было любопытно попробовать, что это такое, даже несмотря на то – и это, конечно, слегка расхолаживало, – что новое вещество, в отличие от травки, было в те времена совершенно легальным.

Первыми, кто получил опыт LSD, была постоянная четверка: Джон, Джордж, Синтия и Патти, причем их накормили буквально с ложечки. Во время одного из перерывов в съемках Help! они отправились ужинать в Бейсуотер, в гости к Джону Райли, дантисту Джона и Джорджа. У Райли было немало и других знаменитых пациентов, и он считался достаточно близким другом, чтобы ему было позволено навещать их во время съемок на Багамах. После ужина они собирались в клуб Pickwick на дебютное выступление новой группы Брайана – трио под названием Paddy, Klaus and Gibson.

Они понятия не имели – хотя на каминной полке заранее были церемонно выложены четыре кусочка сахара, – что хозяин приготовил им дополнительное угощение. После десерта Джон и Джордж собрались уходить, потому что Klaus из трио, которое они собирались послушать, был их старым гамбургским приятелем Клаусом Форманом и они не могли опоздать на его выступление. Райли, однако, настоял, чтобы они перед уходом выпили кофе и подложил по кусочку сахара в каждую чашку.

Джон сообразил первым: “Мы только что приняли ЛСД”, – сказал он Джорджу. Райли тоже “съел” вещество впервые и, очевидно, повторил ошибку Боба Дилана, предположив, что у четверки уже есть предыдущий опыт. Итак, никто из них не знал, что последнее, что следует делать, когда у вас начинается кислотный трип, – это отправиться на вечеринку в лондонский Вест-Энд.

Первой поддалась галлюцинациям Синтия Леннон: ей казалось, что столовая расширилась и стала гигантской, а их хозяин превратился в свирепое чудовище (впрочем, многие люди без всяких наркотиков воспринимают стоматологов именно так). Джорджа и Джона больше беспокоило, что он попытается затеять сексуальную оргию. Когда они отъезжали от дома, втиснувшись в Mini Cooper Джорджа, Райли побежал следом, поскольку боялся за них, но в общем приступе паранойи, который их охватил, им показалось, что он им угрожает, так что они испытали облегчение, когда Райли наконец отстал.

Продолжая упрямо настаивать, что они “не должны пропустить Клауса”, Джордж проигнорировал все кратчайшие маршруты в Ковент-Гарден и поехал по Оксфорд-стрит, где Патти, обычно такую благовоспитанную, охватило внезапное желание выпрыгнуть из машины и перебить витрины в каком-то универмаге.

После всего этого посещение клуба Pickwick прошло в тумане (если они вообще там были), и они проехали еще немного до клуба Ad Lib, где их ждал Ринго в компании Мика Джаггера и его подружки Марианны Фейтфулл. В клуб надо было подниматься на лифте, и во время этого короткого подъема они испытали общую галлюцинацию, что лифт охвачен огнем. Все четверо оставались в клубе до рассвета, косноязычно болтая с трезвыми в тот вечер и все больше недоумевающими Ринго, Миком и Марианной, а потом Джордж отвез их к себе в Эшер “со скоростью около восемнадцати миль в час”. Особенностью трипа в его конкретном случае было то, что “половину времени все казалось нормальным, а потом снова возвращался этот бред”.

Джон и Синтия провели остаток ночи в “Кинфонсе”, и никто из них не мог ни заснуть, ни промыть желудок, ни каким-то другим способом облегчить свое состояние, пока LSD наконец не выветрился, оставив после себя мрачную, бездонную пустоту. Как позже признавался Джордж, этот опыт должен был бы предостеречь его: никогда больше не прикасайся к этой дряни.

Как и в случае большинства фильмов, последними по очереди в Help! снимали эпизоды в интерьерах, в том числе в индийском ресторане с настоящими индийскими музыкантами, которые между дублями оставляли свои инструменты на съемочной площадке. Однажды Джордж взял в руки ситар – этого дальнего восточного родственника гитары с корпусом в форме луковицы и гораздо более длинным и широким грифом – и немного побренчал на нем, но лишь из праздного любопытства.

Пока что было слишком много других забот. Работая в условиях привычного стресса, Beatles параллельно со съемками фильма записывали альбом-саундтрек, который должен был выйти в августе, одновременно с премьерой фильма в присутствии членов королевской семьи (снова ожидались принцесса Маргарет и лорд Сноудон), после чего сразу начинался тур по Европе, а затем и по Северной Америке.

Заглавный трек, написанный Джоном, был, казалось, вполне в духе безумной клоунады фильма – не более чем пузырек из уст мультяшного персонажа, которого он изобразил на экране. Никто в то время не распознал здесь настоящий крик о помощи, о которой молит автор, задыхающийся в своем псевдотюдоровском особняке, закованный в железную маску милого и улыбчивого имиджа Beatles. В духе их обычного соперничества Пол ответил Джону песней “I’m Down” – своего рода упражнением в алхимическом процессе претворения самых негативных мыслей в радость.

Что касается Джорджа, то у него впервые было целых две собственные композиции на альбоме. В песне “You Like Me Too Much” чувствуется тот же привкус раздраженности, что и в “Don’t Bother Me” – возможно, это подсознательное послание поклонницам, пикетирующим бесполезные ворота “Кинфонса”. С другой стороны, Пол и Джордж Мартин впервые проявили к его песне хоть какой-то интерес, в четыре руки сыграв для нее фортепианное вступление на рояле Steinway.

Вторая композиция, “I Need You”, демонстрировала совсем другой уровень: это был уже не просто отзвук творчества Джона или Пола, но песня с собственным характером, одновременно тоскующая и укоризненная. В фильме это единственная песня, в которой он поет ведущую вокальную партию и которая озвучивает сцену, где Beatles, неспособные оторваться от преследователей Ринго, оказываются на равнине Солсбери в окружении танков и солдат в касках. Будущему индуисту, исповедующему принципы ненасилия и всеобщей братской любви, вряд ли было комфортно вспоминать об этом.

В июне на церемонии присуждения почетных наград в честь дня рождения королевы всем битлам были пожалованы ордена Британской империи – разумеется, не по личному выбору Елизаветы II, но по рекомендации лейбористского премьер-министра Гарольда Вильсона: еще один шажок в ряду его неустанных попыток оттянуть на себя часть их популярности.

Никогда раньше ни одна поп-группа не только не получала никаких государственных наград, но даже отдаленно не считалась достойной этой чести. Несколько действительных кавалеров ордена, в основном отставные военные и государственные служащие, вернули свои награды в знак протеста, но большинству британцев награда казалась более чем заслуженной – ведь Beatles заново изобрели британскую музыкальную индустрию и значительно подняли ее престиж во всем мире.

Настоящий позор, что человек, сыгравший ключевую роль во всем этом, был обойден наградой: широко циркулировавшие к тому времени слухи о гомосексуальности Брайана сделали невозможным не только официальное признание, но даже участие в церемонии, на которой чествовали “его мальчиков”.

Кульминацией американского турне 1965 года стал исторический августовский концерт на стадионе Shea в Нью-Йорке, где они выступали перед аудиторией в 55 тысяч человек, заплативших за билеты в целом больше 305 тысяч долларов – в то время самый большой разовый доход в истории шоу-бизнеса.

Четыре крошечные фигурки во френчах цвета хаки с воротниками-стойками играли всего тридцать минут, безнадежно сражаясь с тем, что было уже не Великим Визгом, но ревом обезумевшего океана. В сет из 12 песен не вошла ни одна из двух композиций Джорджа с альбома Help!, а ведущий вокал ему оставили только в добром старом кавере “Everybody’s Tryin’ To Be My Baby” Карла Перкинса.

“Это вершина”, – сказал Брайан своему американскому сопромоутеру Сиду Бернстайну. И для битла, которого Брайан любил больше всех, вид, открывавшийся с этой вершины, очевидно, оказался невыносим. “Я чувствовал, что на том шоу Джон сорвался, – вспоминал Ринго. – Не в смысле сошел с ума, а просто слегка обезумел”. В цветном фильме-концерте видна эта тонкая грань. Поскольку бóльшая часть аудитории не только не слышала Джона, но едва могла его видеть, он в финальной “I’m Down” перестает играть на своем органе и просто бьет по клавишам локтями или пяткой. Выражение его лица под прилипшей от пота челкой можно описать только как восторженное отвращение.

Через двенадцать дней они встретились в Лос-Анджелесе с Элвисом Пресли, которому уже исполнилось немыслимые тридцать лет и который давно развелся с рок-н-роллом и штамповал едва отличимые друг от друга халтурные голливудские фильмы, но все еще оставался вершиной их горы.

По дороге к особняку Пресли в Бел-Эйр они устроили в лимузине “посмеяшки”, а когда выяснилось, что водитель заблудился, с ними случилась настоящая истерика от смеха. Такими воспоминаниями Джордж станет особенно дорожить позже, когда они будут общаться друг с другом только через адвокатов.

Несмотря на весь свой расизм, буффонада Help! пробудила в Джордже какие-то глубинные эмоции, которые наиболее отчетливо ощущались, когда он небрежно взял в руки ситар, валявшийся на съемочной площадке. Это была хандра, о которой в 1965 году никто не мог помыслить, но которую сжато описал его друг Том Петти два десятилетия спустя: “Наступает момент, когда ты добился успеха и разбогател, и однажды приходит письмо, которое говорит: «Ничто из этого не сделает меня счастливым»”.

Когда съемки фильма закончились, Джордж купил себе ситар в магазине Indiacraft на Оксфорд-стрит, основной ассортимент которого составляли резные сувениры, медные украшения и индийские благовония, только входившие тогда в моду. Но инструмент, кажется, был не слишком хорошего качества, и рядом не было никого, кто помог бы ему освоить этот огромный, обмотанный проволокой гриф, так что вскоре Джордж забросил его. С тех пор ситар валялся в шкафу второй студии на Эбби-Роуд, где за несколько десятилетий составилась целая экзотическая коллекция брошенных музыкантами инструментов.

В последующие месяцы он все чаще слышал имя Рави Шанкара – величайшего виртуоза ситара и композитора музыки для этого инструмента, – и в конце концов купил один из альбомов Шанкара. “Когда я впервые осознанно услышал индийскую музыку, – вспоминал он, – это было так, будто я знал ее всю жизнь”. Но он пока что не испытывал никакого интереса к древним религиям и философиям, которые она выражала.

Летом 1965 года индийские мотивы уже начали проникать в мейнстримный британский поп, также пока без привязки к какой-либо религии или философии. На первоначальной версии будущего хита Yardbirds “Heart Full Of Soul” играл приглашенный индийский ситарист, но это не очень сработало, поэтому в окончательном варианте Джефф Бек, только что сменивший Эрика Клэптона на посту лид-гитариста группы, имитировал звук ситара с помощью электронных эффектов. Затем появилась “See My Friends” группы Kinks, ритмически стилизованная под рагу и с гудящей слайд-гитарой, имитирующей тампуру[29].

Beatles уже работали над новым альбомом Rubber Soul – очередным прорывом Леннона – Маккартни и в мелодике, и в тематике песен. Среди новых вещей Джона была одна с загадочным названием “Norwegian Wood”: он впервые сыграл ее Джорджу Мартину за несколько месяцев до этого, во время зимних каникул, которые они с женами проводили на горнолыжном курорте Санкт-Мориц.

Мартин мгновенно понял, что это едва замаскированное признание в супружеской измене. “Синтия сидит там, а Джон поет: «I once had a girl… or should I say she once had me?..»” Мартин угадал и вторую сторону адюльтера: это была жена фотографа Роберта Фримена – того самого, что снял обложку “в полутенях” для альбома With The Beatles и был лондонским соседом Джона и Синтии до их переезда в Уэйбридж.

Beatles начали записывать “Norwegian Wood” 21 октября, за пять дней до церемонии награждения орденом Британской империи в Букингемском дворце. Они репетировали песню и с шести– и с 12-струнной гитарой, но чувствовали, что тут нужно что-то более соответствующее провокационному духу песенки Джона.

Обычно именно Джордж Мартин находил ответы на подобные запросы, но на этот раз ответ и так был прямо здесь, в студийном шкафу, – заброшенный ситар Джорджа.