До 1963 года отдельные участники британских бит-групп оставались в основном безымянными. Разве только у Shadows, самой “ручной” из них, имелись ярко выраженные индивидуальности: очкастый соло-гитарист Хэнк Марвин, мрачный блондин басист Джет Харрис, невозмутимый ритм-гитарист Брюс Уэлч, мальчишка-барабанщик Тони Михан. Но если бы вы попросили какого-нибудь фаната перечислить состав групп Tornados или Ramrods, или Pirates Джонни Кидда, или Fabulous Flee-Rekkers, большинство из них встало бы в тупик.

Beatles тоже оставались неким собирательным образом еще примерно в течение полугода после выхода “Love Me Do”: несмотря на все манипуляции Брайана с хит-парадом, сингл с трудом протиснулся в двадцатку, заняв лишь семнадцатое место. Немногочисленные рецензии толковали в основном о нелепом названии группы, а времени на раскрутку не было – пора было возвращаться в Гамбург на последние гастроли в Star-Club.

Их следующий сингл “Please Please Me” вышел 11 января 1963 года, когда занесенная снегом Британия сидела дома, переживая самую лютую за последние десятилетия зиму. Это обеспечило песне рекордную аудиторию, когда они исполнили ее в национальном телешоу Thank Your Lucky Stars, и моментально вывело ее в лидеры хит-парадов. И все же внимание по-прежнему было сосредоточено на группе в целом, и этот групповой феномен шокировал во всех отношениях: от диковинных челок и пиджаков с круглым воротом и странной бас-гитары, похожей на скрипку с грифом, направленным “не туда”, до широких улыбок вместо стандартных поп-звездных гримас.

Даже в ходе недолгой газетной шумихи в следующем месяце их имена не назывались. А во время тура с певицей-школьницей Хелен Шапиро их выставили с танцев в гольф-клубе в Карлайле из-за черных кожаных курток, которые у старшего поколения британцев все еще ассоциировались с формой нацистских штурмовиков.

И лишь в апреле, когда их второй сингл “From Me To You” поднялся на первое место в чартах, в печати появились имена “Джон Леннон” и “Пол Маккартни” – обычно с акцентом на том удивительном факте, что свой хит № 1, как и два предыдущих сингла (а также несколько песен, выпущенных мнимыми конкурентами), они написали сами. Певцы-солисты – вроде их земляков-ливерпульцев Билли Фьюри, Джонни Джентла или Расса Гамильтона – случалось, тоже сочиняли песни, но участники одной и той же группы – никогда. И уж точно никто из них не был настолько плодовит.

Фамилии двух соавторов звучали свежо и необычно, поскольку были очевидно подлинными – редкость в бизнесе, кишевшем нелепыми псевдонимами, – и при этом обладали едва уловимым оттенком изысканности. На другом полюсе находился Ринго Старр – настолько простодушный коллаж из героев вестернов (“Малыш Ринго встречает Белль Старр!”[23]), что это моментально вызывало симпатию.

Но Джордж Харрисон?.. В те времена, задолго до того, как имя Джордж снова войдет в моду и им станут нарекать младенцев в королевской семье, оно считалось старомодным, “дядюшкиным” именем: “Джордж” носил штаны на подтяжках, а на пляже вместо панамы повязывал на голову носовой платок. Именно такие имена менеджеры поп-звезд традиционно меняли на более броские – как сам Джордж когда-то сменил свое на Карла.

Первый альбом Beatles – в то время это называлось “долгоиграющей пластинкой” (long-player, LP) – теперь возглавлял авторитетный чарт журнала Record Retailer (и останется на первом месте в течение 30 недель). До сих пор долгоиграющие пластинки были просто способом “отжать досуха” хитовый сингл – в данном случае “Please Please Me”, – перевыпустив его в комплекте с кучей безликих треков, которые покупатель прослушает максимум один раз. Но этому диску пошло на пользу мастерство Джорджа Мартина как продюсера “живых” записей: в течение одной 13-часовой сессии звукозаписи он полностью воспроизвел их концертный сет в “Пещере” (в котором кавер-версии все еще значительно превосходили количеством оригиналы Леннона и Маккартни).

Джорджу достались партии ведущего вокала только в “Chains” Джерри Гоффина и Кэрол Кинг, изначально записанной женской группой Cookies, и в “Do You Want To Know A Secret?” Леннона и Маккартни – своего рода намек на то, что им, как и всему Ливерпулю, прекрасно известна тайна Брайана, которую тот так старательно скрывал. Как потом объяснял Джон, “в этой песне всего три ноты, а [Джордж] явно не был лучшим певцом в мире”. В его голосе с густым ливерпульским акцентом звучит почти болезненная застенчивость, и все же версия Джорджа гораздо более обаятельна, чем более поздний хитовый кавер Билли Крамера, да и фальцет у него более уверенный.

Мартин пока что полностью контролировал все, что записывали Beatles. С неулыбчивой сосредоточенностью школьного учителя – даже его галстук подозрительно напоминал атрибут какой-то привилегированной школы – он выслушивал, как Джон и Пол, аккомпанируя себе на акустических гитарах, поют очередную новую вещь, и потом запросто мог поменять темп песни или переставить местами куплеты и припев.

На долю этих двоих приходилось девяносто пять процентов студийного времени продюсера, и только затем, с заметно меньшим интересом, Мартин приглашал Джорджа продемонстрировать очередное соло, которое тот разучил на своей новой, еще более крутой гитаре – черной Gretsch Country Gentleman, как у Карла Перкинса. Если услышанное не нравилось Мартину, он садился за фортепиано и на ходу импровизировал новое соло, которое полагалось принять без разговоров. Спустя годы он с большим раскаянием признавался: “Я всегда довольно жестоко обращался с Джорджем”.

К моменту выхода пластинки Please Please Me Брайан как раз нашел издателя для богатейшего материала, который уже накопили Леннон и Маккартни. Им стал бывший певец танцевального оркестра Дик Джеймс, известный в основном тем, что исполнял заглавную песню в детском телесериале 1950-х годов “Приключения Робин Гуда”. Проявив замечательную дальновидность, Джеймс учредил компанию Northern Songs – эксклюзивное агентство по авторским правам участников Beatles, в котором они станут (почти) равноправными партнерами.

Поскольку Джорджу раньше уже приходилось быть соавтором и Пола (“In Spite Of All The Danger”), и Джона (“Cry For A Shadow”), обсуждалась возможность сделать и его автором Northern Songs, добавив его имя к совместному кредиту Леннон – Маккартни.

“Я помню, как однажды утром мы шли с Джоном мимо церкви в Вултоне и обсуждали этот вопрос, – вспоминал сэр Пол Маккартни. – Нам не хотелось вести себя некрасиво по отношению к Джорджу, но все же: стоит ли нам теперь писать втроем, или лучше оставить все как есть? И мы решили: останемся только вдвоем”.

В первые семь месяцев так называемого года битломании особой мании не наблюдалось, зато тяжелой работы было полно. По состоянию на начало 1963 года Beatles все еще базировались в Ливерпуле, однако их репутация быстро росла и за его пределами. После дневного сета в Cavern они грузились в фургон Нила Аспиналла и мчались в какой-нибудь театр или танцевальный зал на другом конце страны, порой ради жалкого гонорара в какие-то тридцать фунтов – поскольку Брайан настаивал на выполнении договоров, заключенных еще до попадания в чарты.

Они регулярно ездили и в Лондон ради живых выступлений в эфире общенационального радио Би-би-си – местного радиовещания в Британии в те годы попросту не существовало, – в таких программах, как Saturday Club или Easy Beat, где исполняли репертуар, в котором каверов было по-прежнему больше, чем песен Джона и Пола.

Даже сейчас их индивидуальные образы крайне медленно формировались в общественном сознании, потому что интервью у них обычно брали у всех разом, как у некой неразрывно связанной комической четверки, своего рода мерсисайдских братьев Маркс, превращавших акцент, на который Британия вечно взирала свысока, в очаровательную экзотику. Даже Джон, выходец из среднего класса, ливерпульский акцент которого был едва заметен, теперь должен был все чаще “включать” его, приводя тетю Мими в болезненное недоумение.

Вопросы чаще касались их внешнего облика, который по-прежнему интриговал публику куда больше, чем их музыка: не трудно ли поддерживать столь экстравагантный публичный образ? “Наш образ – это мы сами, такие, какие мы есть, – настаивал Джордж, слегка греша против истины. – Мы не пытались создать образ – мы просто оставались собой”.

Порой просачивались случайные подробности их внутренней кухни: например, однажды Джордж рассказал, что Брайан выплачивает им недельное жалование в коричневых конвертах (которые раздавал Тони Брамуэлл), словно они фабричные рабочие или продавцы в магазине: “Приятно, когда следующий конверт приходит, а ты еще не истратил то, что было в предыдущем”.

Когда им нужно было переночевать в гостинице, обычно выбирали скромный недорогой отель, где они размещались по двое в номере и, как правило, инкогнито. Здесь Джордж проявлял всю заботливость, на какую был способен: он всегда делил номер с Ринго, поскольку во многом ощущал ответственность за то, что привлек нового барабанщика в группу и хотел, чтобы тот не сомневался, что полностью всеми принят.

Арктическая зима 1963-го затянулась до конца марта, и их многокилометровые путешествия часто проходили в ужасных условиях. Однажды ночью, когда метелью вдребезги разнесло ветровое стекло фургона и снег хлестал в кабину горизонтально, они спасались от переохлаждения, осушив на четверых бутылку виски, а потом сгрудились в кучу, словно пингвины, по очереди подлезая в самый низ, чтобы согреться.

Тем не менее в целом царило необыкновенное добродушие; единственный “конфликт”, который мог вспомнить Ринго, – это спор Пола и Джорджа, кто поведет фургон. “Мы остановились где-то перекусить. Когда вышли, ключи [от фургона] оказались у Пола, но Джордж уже сидел за рулем. И это продолжалось чуть не полтора часа: «Ключи-то у меня!» – «А за баранкой-то я!» Ни один не собирался уступать”.

Если не считать чартов, самым явным признаком их неуклонного восхождения были пакетные туры, в которых, как правило, главной приманкой были приглашенные американские звезды, а местные британские команды служили чем-то вроде одноразовой упаковки. Beatles отработали два таких тура подряд: сначала с Томми Роу и Крисом Монтесом, второй с Роем Орбисоном, в обоих случаях начав с нижних строчек в афишах, но вскоре по требованию публики продвинувшись до хедлайнеров, закрывающих шоу.

Орбисон с его драматическими, почти оперными песнопениями об утратах и одиночестве был одним из героев Beatles, и Джордж испытывал особую неловкость от того, что их ставили выше него в афишах. Он вспоминал, как стоял за кулисами и смотрел на одинокую фигуру в траурных темных очках, которая наполняла зал меланхолией с диапазоном в несколько октав, не шевельнув при этом ни единым мускулом. “Он даже не дрогнул. Был словно из мрамора”.

Тем не менее Beatles пока что оставались пусть самым ярким, но не единственным аттракционом в конюшне мерси-бита, сделавшей Брайана Эпстайна самым успешным поп-импресарио в истории Британии. Он также подписал контракт с Gerry and the Pacemakers – и тоже поручил их заботам Мартина, который отдал Джерри песню Митча Мюррея “How Do You Do It?” (уже записанную Beatles, но в конце концов отвергнутую), и она стала его хитом № 1, причем первым из трех подряд, чего сами Beatles пока не добились. Кураторство Мартина привело к успеху и Билли Крамера с его Dakotas, и бывшую гардеробщицу Cavern Присциллу Уайт, переименованную в Силлу Блэк – но, увы, не Рори Сторма, который долгое время считался самым харизматичным из всех.

Чтобы держаться на плаву на поп-рынке 1963 года, Beatles должны были соблюдать ряд ограничений, куда более обременительных, чем их тесные пиджачки с круглыми воротничками. Например, по умолчанию подразумевалось, что, если у поп-звезды мужского пола есть жена или хотя бы постоянная подружка, это может отвратить его аудиторию – по большей части женскую – с катастрофическими последствиями для карьеры. Здесь, можно сказать, была заложена тикающая – точнее, пинающаяся ножкой – бомба замедленного действия. Прошлым летом Джон женился на своей возлюбленной Синтии Пауэлл, когда она забеременела, и с тех пор Брайан всячески пытался утаить это обстоятельство – поначалу даже от Ринго.

Тем временем Джордж по-прежнему встречался с Бернадетт Фаррелл, но исключительно в Ливерпуле, и их отношения, по ее словам, были лишь “чуть больше чем платоническими”, что не привлекало особого внимания. Когда он поменял свой Ford Anglia на Jaguar Mark 2 – модель, которая скорее ассоциировалась с букмекером средних лет, – то катал на нем не только Бернадетт, но также ее сестру и мужа последней. “Он принес показать нам серебряный диск, который получил за «Please Please Me», – вспоминает она, – и моя мама рассмешила его, спросив, можно ли поставить этот диск на проигрыватель”.

Вскоре после этого он внезапно снова нагрянул в Ливерпуль из Лондона по делу, о котором по секрету рассказал Бернадетт и больше практически никому. За несколько дней до этого, во время прямой трансляции из Royal Albert Hall, Пол познакомился с семнадцатилетней актрисой по имени Джейн Эшер. Немедленные перемены в его личной жизни означали, что Полу больше не нужна машина в Лондоне, и он попросил Джорджа отогнать ее на север. Вот такими дружбанами они были в то время.

В апреле “Битлз” устроили себе первые в карьере зарубежные каникулы. Пол, Джордж и Ринго поехали на Тенерифе, где у матери их гамбургского приятеля Клауса Формана был собственный дом. Что касается Джона, то он, несмотря на то что Синтия вот-вот должна была родить, отправился в Испанию вдвоем с Брайаном, что немедленно породило сплетни об их гомосексуальном романе (в которые никто из его товарищей по группе не поверил ни на секунду). С тех пор никто из них уже никогда не сможет незаметно выскользнуть из страны и вернуться без того, чтобы их не встретили вопли и вспышки фотоаппаратов.

Ливерпуль в то время переживал нашествие лондонских рекорд-компаний, боссы которых, еще полгода назад насмехавшиеся над Брайаном с его мерси-саундом, теперь отчаянно пытались подцепить хоть кого-то, кого он мог пропустить. Первым из них был тот самый Дик Роу из Decca, который в свое время отверг Beatles и вместо них заключил контракт с недолговечной группой из северного Лондона под названием Brian Poole and the Tremeloes.

Однажды вечером в ливерпульском Philharmonic Hall Роу оказался в жюри конкурса чеширских и ланкаширских групп вместе с Джорджем, только что вернувшимся с Тенерифе. Как ни удивительно, тот не затаил на Роу никакой обиды за отказ подписать контракт с Beatles, признав, что на прослушивании в первый день 1962 года они звучали настолько паршиво, что и он сам, вероятно, поступил бы так же.

Более того, он великодушно поделился с человеком из Decca своим мнением о том, что станет следующим большим событием в поп-музыке. Но искать эту сенсацию следовало не в Мерсисайде, а в задней комнате паба в Ричмонде, на юго-западе Лондона, где Джордж и остальные “битлы” были недавно совершенно потрясены ритм-энд-блюзовой командой под названием The Rolling Stones.

Так, благодаря Джорджу, “Человек, Который Отверг Beatles”, в последний момент обрел искупление как “Человек, Который Подписал Stones”, а самим битлам вскоре предстояло столкнуться со своим величайшим соперником.

Это началось в августе 1963 года, внезапно, словно кто-то рванул гигантский рубильник, превратив удовольствие в одержимость, волнение в безумие, аплодисменты в хаос.

Это был визг очень молодых женщин, далеко превосходивший вопли, которые слышали в свой адрес Фрэнк Синатра в 1940-х или Элвис Пресли в 1950-х годах; этот Великий Визг вообще был за пределами любой известной шкалы восторга или возбуждения. Это было скорее стенание или вой, атональный, жуткий, почти нечеловеческий, который невозможно было прекратить хоть на секунду и который, казалось, почти не имел отношения к четырем вызывавшим его маленьким фигуркам на сцене.

Триггером послужил четвертый сингл Beatles – “She Loves You” – в тот момент Джон и Пол считали, что в песне обязательно должны быть слова “you” или “me”, если они хотят, чтобы она стала хитом. Припев “Yeah Yeah Yeah!” трижды повторял самый известный штамп поп-музыки, но петь его им почти не приходилось: достаточно было тряхнуть челками и, закрыв глаза, выдать фальцетом: “O-o!”, чтобы вызвать новую волну визга. Сначала Beatles находили эту чудовищную гиперреакцию забавной; даже Джордж, казалось, получал от нее удовольствие, улыбаясь во весь рот, встряхивая роскошной шевелюрой и так же рьяно выкрикивая “O-o!”, как и остальные.

Ничто так не воплощает шестидесятые во всей их невинности, как черно-белая хроника, запечатлевшая сцены у дверей залов, куда Beatles вот-вот должны были войти или откуда собирались выйти: бурлящая толпа девиц, которых сдерживают снисходительные безоружные констебли, и единственное возможное насилие – изредка сбитый набок викторианский полицейский шлем.

Для этих девочек-подростков закаленные ветераны Репербан были чем-то вроде плюшевых игрушек-пищалок: нажимаешь такой на животик – и она пищит: “O-o!” Сами Beatles с удовольствием играли в собственную инфантильность и даже приукрашивали ее: в одном из шутливых групповых интервью Джордж заявил, что обожает “мармеладных младенцев”[24].

Эти слова в буквальном смысле по ним же ударили рикошетом: теперь на каждом концерте из зала на сцену летел град мармелада. Мягкие жевательные конфетки, обсыпанные сахарной пудрой, превращались в довольно неприятные метательные снаряды, особенно если выпускать их целыми залпами. “Почему бы тебе их просто не съесть? – обиженно писал Джордж пятнадцатилетней Линн Смит, которая похвасталась ему атакой «мармеладных камикадзе». – Помимо всего прочего, это опасно: мне однажды засадили в глаз мармеладкой, и это ни капли не смешно”.

“Великий Визг” и те, кто его издает, стали темой дня; психологи и бихевиористы наперебой предлагали объяснения: “[Это] просто способ отринуть ограничения детства и вырваться на волю, – вещал один из них в покровительственном тоне (они все вещали в покровительственном тоне). – Тот факт, что тысячи ее сверстниц визжат вместе с ней, помогает девушке почувствовать, что она живет полной жизнью в кругу своих сверстников… Девочки подсознательно готовятся к тому, чтобы стать матерями. Их исступленные визги – репетиция этого момента. И даже мармеладные младенцы тут символичны”.

Хардкорные – а других просто не было – фанатки Beatles не только без конца проигрывали их пластинки, пожирали глазами их фотографии в подростковых журналах типа Mirabelle и Fabulous и драли глотки на их концертах – они буквально надевали их на себя: и у мальчиков, и у девочек теперь были “битловские” прически и водолазки (последние особенно шли Джорджу); рубашки с отложным воротником, полусапожки с эластичными вставками по бокам – и вельвет, который они сделали более модным, чем бархат. Они даже разговаривали, как их кумиры, наигранно-наивным ливерпульским говорком: “потрясный” (fab) вместо “великолепный” (fabulous), “ништяк” (gear) вместо “хорошо”, “сиги” (ciggies) – о сигаретах, которые так часто свисали у них изо рта (у Джорджа особенно), и “Кримбл” (Crimble) вместо “Рождества” (Christmas).

Они скупали все, на чем была битловская символика, а она эксплуатировалась в формах, которых поп-рынок до того времени почти не знал: пластмассовые гитары с Beatles, миниатюрные ударные установки с Beatles, стеллажи для пластинок с Beatles, кулоны с Beatles, значки с Beatles, пояса с Beatles, пуговицы с Beatles, платочки с Beatles, пазлы с Beatles, сумочки с Beatles, подносы с Beatles, покрывала с Beatles, шезлонги с Beatles, кухонные фартуки с Beatles, карандаши Beatles, жевательная резинка с Beatles и пирожные в форме битловских гитар.

Все это означало конец любой приватности и покоя для их семей: фанаты вскоре выяснили их домашние адреса в Ливерпуле и заваливали их письмами и подарками, обрывали телефоны, номера которых были опубликованы в телефонной книге, и собирались толпой у дверей при первом слухе, что кто-то из них приехал навестить родителей. Джим Маккартни, отец Пола, и Элзи Глив, мать Ринго, относились к происходящему стоически, тогда как для тети Мими это стало очередным поводом для страданий. А родители Джорджа испытывали только радость.

Гарольд и Луиза Харрисон все еще жили в Спике, но годом раньше переехали с Upton Green в один из лучших муниципальных домов на Mackets Lane, недавно построенных для рабочих завода Ford Motors. Джордж был последним из их детей, кто пока жил с родителями, хотя теперь надолго уезжал в туры; их маленькая подъездная дорожка отличалась от соседских тем, что на ней был припаркован Jaguar Mark 2.

Гарольд теперь водил школьные автобусы – работа не такая утомительная, как прежде, и позволявшая ему бывать дома в дневное время, но Луиза, несмотря на растущий статус “мамы битла”, не сбавляла темпа: как уже многие годы, она работала в типографии Bembrose в Эйнтри, ежедневно проделывая четырнадцать миль на велосипеде до работы и обратно. Недавние снегопады не смогли помешать ее ежеутренним путешествиям, хотя однажды у нее вычли из зарплаты за пятнадцатиминутное опоздание.

Она всегда знала, где в данный момент находится Джордж, и часто ездила одна на концерты Beatles, добравшись даже до Ирландии. Когда Джордж был на каникулах на Тенерифе, она переделала кухню, оклеив ее “битловскими” обоями с гитарами и танцующими фигурками, а его спальню сделала полностью черной, в стиле гамбургской комнаты Астрид, как он просил. На верхней площадке лестницы висела его увеличенная фотография в полный рост во всем великолепии битловского прикида, которую по достоинству оценил бы каждый посетитель.

Однажды – Джордж как раз был дома – Харрисоны даже пустили в дом какого-то фотографа, чтобы он смог запечатлеть, как Гарольд, царственно пренебрегающий модой, в вязаном жилете, заправленном в брюки с широким кожаным ремнем, подливает сыну молока в кукурузные хлопья; а потом являются два почтальона в фуражках с ежедневной порцией фанатской почты – четыре большие плетеные корзины, – после чего Луиза и Гарольд мужественно принимаются отвечать на эти письма, устроившись в некоем подобии грота, сложенного из присланных поклонницами гигантских плюшевых медведей и плакатов “МЫ ЛЮБИМ ДЖОРДЖА”.

Если Луизе попадалось особенно милое письмо, она вкладывала в конверт с ответом какой-нибудь маленький сувенир – например, лоскуток подкладки от одного из его пиджаков. Многие задавали один и тот же вопрос: кто у нее любимый битл после Джорджа? “Джон, – отвечала она, – потому что он танцует со мной танго на кухне и смешит меня”.

В последнее время редактор Mersey Beat Билл Гарри постоянно задавался вопросом, который все больше тревожил самого Джорджа: почему он тоже не пишет оригинальные песни, как Джон и Пол?

По правде говоря, любой почувствовал бы себя подавленным одним только количеством песен, которое выдавала эта парочка, – будь то в гостиничном номере или на заднем сиденье гастрольного автобуса, – причем каждая песня рождалась едва ли не за пару минут. Пол в особенности обладал даром выхватывать идеи прямо из воздуха; Джордж помнил, как они, еще в бытность Quarrymen, случайно увидели мебельную рекламу, нацеленную на молодые пары – “думая о совместной жизни” (thinking of linking), – и Пол мгновенно ухватился за это как отличное название для песни.

Но если сочинять мелодии Джордж умел – свидетельством тому “Cry For A Shadow” – то ощущал при этом, что ему мучительно не хватает ловкости со словами, и отвергал неоднократные предложения Билла Гарри попробовать писать вместе с Ринго.

В августе 1963 года Beatles отправились в турне по приморским курортам южного побережья Англии вместе с Билли Крамером с его Dakotas и новейшим приобретением Брайана по имени Томми Квикли. В ходе пятидневного марафона в кинотеатре Gaumont в Борнмуте Джордж пожаловался на хроническую усталость (что едва ли удивительно), и врач прописал ему укрепляющее средство и велел не покидать отеля, соблюдая постельный режим.

Один у себя в номере, по-прежнему угнетенный проблемой сочинительства, он написал длинное письмо Астрид Кирхгерр – одной из немногих, кому он доверял свои сокровенные чувства. “Джон и Пол очень скоро разбогатеют, когда получат гонорары за все песни, что они сочинили”, – пишет он, тут же предлагая идею, как им с Астрид заработать самим: выпустить книгу ее фотографий: “Не думаю, что ты захочешь видеть меня нищим и голодным”. Заодно он сообщает, что прописанное ему тонизирующее средство – “словно жидкий прелюдин”, добавив со своей фирменной бесцеремонной прямолинейностью: “Яйца у меня тоже ноют, и когда я на сцене, они как-то болтаются”.

В конце концов скука сподвигла его на то, что он, словно заранее страхуясь от провала, назвал “упражнением” – просто проверить, сумеет ли он написать песню. Ее название звучало словно раздраженный ответ всем тем, кто мучил его вопросами на тему сочинительства: “Don’t Bother Me” (“Не доставайте меня”).

Осенью 1963 года Брайан перенес штаб-квартиру своей компании NEMS в Лондон, забрав с собой из Ливерпуля лучших сотрудников – и свое главное сокровище. Более того, он во многом сделал это именно ради Beatles: чтобы “его мальчики” были поближе к студиям EMI и подальше от назойливых фанатов.

Джон со своей “секретной” женой Синтией и их маленьким сыном Джулианом поселился отдельно на Эмперорс-Гейт в Кенсингтоне, а остальные пока жили вместе в одной квартире на Грин-стрит в Мейфэре. Однако Пол вскоре ушел от них, став постоянным гостем в доме семьи Джейн Эшер на Уимпол-стрит в Мэрилебоне – убежище, которое, в отличие от остальных битловских квартир, так и не было обнаружено фанатами.

После этого Джордж и Ринго сняли квартиру на втором этаже в Уэддон-Хаузе, доме современной постройки на улице Уильям-Мьюз в Найтсбридже (сам Брайан занимал в том же доме верхний этаж). Поскольку оба они до этого жили со своими мамами, то никаких бытовых навыков у них не было – еще одна причина, по которой очень “домашний” Пол так быстро свалил подальше от этой совместной холостяцкой жизни. К счастью, соседи снизу, супруги Гарри и Кэрол Фицджеральд, обеспечивали парней регулярным питанием, да и Брайан всегда был рядом, готовый удовлетворить любую их потребность.

Скоро в квартире Ринго и Джорджа появилось еще двое жильцов – оба с амбициями будущих поп-звезд (пусть в настоящий момент они и перебивались мелкими ролями в детских телепрограммах). Одним был выходец из Ист-Энда по имени Марк Фелд, который позднее превратится в Марка Болана; другой, Грегори Филлипс, так и останется Грегори Филлипсом, хотя и заслужит собственную маленькую сноску в истории поп-музыки.

Уважаемым членам клуба, проживавшим по соседству и, возможно, слегка перебравшим в эту ночь с выпивкой, предлагалась услуга доставки домой в открытой конной коляске. И простые парни из пролетарских кварталов Спик и Дингл частенько возвращались на рассвете в свой Уэддон-Хауз, цокая копытами через Гайд-парк, словно эдвардианские повесы.

Еще когда они жили на Грин-стрит, их соседом был диджей Тони Холл, который часто устраивал экскурсии по Лондону для гастролирующих американских звезд. На одной из вечеринок у Холла Джордж познакомился с Филом Спектором – первым продюсером, который станет более известным, чем многие артисты, которых он продюсировал, – и с его последним открытием, женским вокальным трио The Ronettes, сингл которых “Be My Baby” соперничал в чартах с битловской “She Loves You”.

Джордж был увлечен, но не утонченной красавицей-солисткой Вероникой “Ронни” Беннет, а ее старшей сестрой Эстелл, о которой говорили, что она в группе “тихоня”, как и сам Джордж в Beatles. “Мы постоянно сталкивались на вечеринках и всегда ловили взгляды друг друга, сколько бы людей ни было в комнате, – вспоминала Эстелл. – Мы обнаружили, что нам нравятся одни и те же вещи: подолгу гулять в удобной одежде и тусоваться с людьми, которые любят нас какие мы есть, а не потому, что мы в шоу-бизнесе. Думаю, я была счастливее всего, когда разговаривала с Джорджем. В нем было что-то такое, что заставляло меня раскрыться и выложить все, что у меня на душе. Думаю, он чувствовал то же самое, потому что часто звонил поздним вечером, и мы часами болтали по телефону”.

По ее словам, они были “неразлучны” до тех пор, пока его жизнь радикально не изменилась в начале следующего года.

К осени 1963 года оставался лишь один слой британского общества, который не сумел бы отличить Джона от Джорджа и Ринго от Пола – или, скорее, которому было наплевать на эти отличия. Отношение респектабельных газет с Флит-стрит к молодежной музыке оставалось таким же, каким было в эпоху рок-н-ролла: все это просто какой-то бессмысленный грохот, а его исполнители – неумытые пройдохи, не более долговечные, чем плодовые мушки. Именно так они относились и к четверке ливерпульских выскочек с их смехотворным названием, невообразимыми прическами и нацистскими куртками из черной кожи.

Теперь газеты оказались в необычном положении: в них было слишком много серьезных новостей и слишком мало развлечений. Прошедшим летом все заголовки были посвящены финальной фазе “скандала Профьюмо”: у военного министра Джона Профьюмо, как выяснилось, была общая любовница с русским шпионом (однако куда более серьезным преступлением было сочтено его лживое заявление по этому поводу в парламенте). Скандал привел к отставке премьер-министра Гарольда Макмиллана и продолжился ожесточенной грызней в партии консерваторов за кандидатуру его преемника. Помимо этого, страна пережила самый катастрофический за последние сто лет неурожай картофеля, фактически уничтоживший бизнес фиш-энд-чипс, а также ограбление почтового поезда на 2,6 миллиона фунтов [ок. 45 млн в деньгах 2025 г.] – крупнейшее в истории Британии.

Новостные редакторы Флит-стрит отчаянно рыскали повсюду в поисках какой-нибудь легкой темы – и нашли ее в тех самых парнях в черной коже. Только на этот раз превознесли их до небес.

13 октября Beatles стали хедлайнерами шоу Sunday Night at the London Palladium на канале ATV (именно там Джордж пять лет назад единственный раз мельком увидел Бадди Холли и его Crickets). Крайне влиятельная правая Daily Express разместила на первой полосе фоторепортаж о “тысяче визжащих поклонниц”, якобы осаждавших Palladium, хотя на самом деле это был редкий случай, когда почти все, кроме кучки самых преданных фанатов, смотрели шоу из дома.

5 ноября состоялось представление Королевского варьете, на котором присутствовала королева-мать Елизавета и где Джон очаровал аристократическую аудиторию, попросив “тех, кто на дешевых местах, похлопать в ладоши, а остальных – погреметь своими драгоценностями”, к счастью опустив слово на букву f, которое грозился вставить перед “драгоценностями”.

На следующее утро Daily Mirror, выходившая тиражом в шесть миллионов, опубликовала передовицу, которая отчасти представляла собой панегирик, а отчасти – медицинский диагноз и которая наконец дала Великому Визгу имя:

БИТЛОМАНИЯ

YEAH! YEAH! YEAH!

Надо быть настоящим угрюмым занудой, чтобы не полюбить этих чокнутых, шумных, веселых красавцев Beatles.

Если они не развеют твою хандру, братишка, – значит, ты безнадежен. Если они не заставят твои ножки пуститься в пляс, сестричка, – значит, ты не живешь по-настоящему.

До чего же это освежает – наблюдать, как шумные молодые Beatles хватают за шкирку взрослую аудиторию Королевского варьете и заставляют ее “битловать”, словно подростков…

Beatles – чудаки. У них прически словно тряпки – но это ЧИСТЫЕ тряпки, просто суперчистые. Таким же чистым было и их свежее молодое выступление…

С того момента газеты, которые не находили доброго слова для поп-музыки, не смели пикнуть ни одного дурного слова в адрес “Битлз”. Они казались идеальным примером того, что журналист Малкольм Маггеридж назвал “медленной, но верной смертью высших классов” – укрепляющим и очищающим средством для всей страны после грязи скандала Профьюмо и затхлой политики Макмиллана. Истории о них начали появляться ежедневно, часто по несколько материалов в одном выпуске: об их последних подвигах в чартах, о жутковатых шоу с визжащей аудиторией, об идеально просчитанных дерзостях в интервью.

Зависть, этот исконно британский грех, казалось, полностью отсутствовала; на смену ей пришел доброжелательный вуайеризм, когда они демонстрировали свое богатство (предположительно стремительно растущее): новые автомобили, новые наряды. Сообщалось, что у Ринго теперь целых 37 рубашек. Целая статья была построена на том, что Джордж недавно впервые отведал авокадо и высказывал по-битловски приземленное мнение о подобной пище: “Я пробовал икру, и она мне нравится, но я все равно предпочту бутерброд с яйцом”.

Теперь любому члену парламента, желающему оказаться в свете софитов, или священнику, произносящему проповедь, достаточно было сказать волшебное слово на букву Б (в идеале добавив: “Yeah yeah yeah”), чтобы привлечь всеобщее внимание. Все публичные фигуры, от архиепископа Кентерберийского до героя войны виконта Монтгомери Аламейнского, имели что сказать о Beatles и следили за тем, чтобы их высказывания были исключительно положительными.

Британские газеты традиционно превозносят знаменитостей только для того, чтобы потом низвергнуть их, но в настоящий момент в их интересах было возвеличивать “Битлз” все больше и больше. Любой журналист-расследователь с легкостью мог бы выяснить, каковы были на самом деле их “свежие, чистые выступления” на гамбургской Репербан, но ни один редактор не напечатал бы это.

Точно так же те интервьюеры, что получили практически свободный доступ к ним, прекрасно знали, что лучше не упоминать моменты, когда из вельветовых рукавов вдруг могут высунуться раздвоенные копытца; например, не касаться истории, когда Джон на двадцать первом дне рождения Пола избил диджея Cavern Боба Вулера только за то, что тот сказал что-то язвительное о его “медовом месяце” с Брайаном в Испании.

Точно так же, как корреспонденты, аккредитованные в Белом доме, никогда не заикались о сексуальных похождениях президента Джона Кеннеди, здесь существовала негласная договоренность о неразглашении любых неприглядных фактов.

Их вторая долгоиграющая пластинка, With The Beatles, вышла в ноябре; предварительные заказы в количестве полумиллиона экземпляров мгновенно вывели ее на первое место в хит-парадах, сместив с него Please Please Me – в итоге они в общей сложности провели на вершине LP-чартов 52 недели и даже добрались до одиннадцатого места в чартах синглов.

На обложке Please Please Me была незатейливая цветная фотография четырех молодых людей с трудноразличимыми лицами, весело смотрящих сверху вниз с балкона штаб-квартиры EMI на Манчестер-сквер. Обложку для With The Beatles снимал модный фотограф Роберт Фримен, разместивший их, напоминающих скорее студентов-художников или обитателей парижского Левого берега, на черном фоне с серьезными лицами, наполовину погруженными в тень, и в водолазках. Вопреки их обычной иерархии лицо Джорджа теперь парило рядом с Джоном – как когда его, такого заботливого и так старающегося защитить Джона после смерти Стю Сатклиффа, снимала Астрид Кирхгерр.

С такой обложкой просто пластинка превращалась в альбом; обложка становилась не просто упаковкой для сборной солянки треков, а концептуальной витриной и все чаще арт-объектом. Поп-музыка вырвалась из своего пролетарского гетто, просочившись в гимназии, университетские аудитории и даже в сферы Книги пэров Берка[25]; отныне все возрасты и классы будут with the Beatles.

В трек-листе композиции Леннона – Маккартни, сделавших еще один гигантский творческий шаг вперед в таких песнях, как “It Won’t Be Long” и “All My Loving”, соседствовали с каверами американских хитов R&B и раннего Motown, которые многие слушатели слышали впервые – например, “Please Mister Postman” девичьего вокального ансамбля Marvelettes и “You Really Got A Hold On Me” группы The Miracles.

Ведущий вокал Джорджа был представлен на двух каверах: “Roll Over Beethoven” – его коронном номере в Гамбурге – и “Devil In Her Heart” группы Donays, а также в его первом “упражнении” в сочинительстве – “Don’t Bother Me”. Рецензенты впервые заметили и похвалили его соло: неожиданный кантри-фингерстайл в духе Чета Аткинса в “All My Loving” и ловкую акустическую работу, идеально подходящую к каверу Пола на “Till There Was You”.

Однако в его “Don’t Bother Me”, пусть и построенной на интересных аккордах, ощущался недостаток продюсирования (может быть, Мартин в очередной раз обошелся с ее автором “довольно жестоко”?), и ей не хватало эффектной бэк-вокальной гармонии Джона и Пола. Не говоря уже о некотором удивлении от того факта, что трижды благословенный битл может звучать настолько сварливо (“Подите прочь, оставьте меня в покое, не доставайте меня…”).

Тем не менее песня породила кавер-версию – пусть не слишком заметного исполнителя и не на самом престижном лейбле: Грегори Филлипс, сосед Джорджа и Ринго по квартире, записал ее на Pye в сопровождении женского хора, который придал композиции куда более оптимистичное звучание. Аккомпанировала еще не очень известная (и так никогда не ставшая известной) ливерпульская группа Remo Four, чей лид-гитарист Колин Мэнли в свое время, когда оба учились в “Инни”, казалось, превосходил Джорджа по всем статьям.

Кроме того, песня принесла Джорджу первые авторские гонорары, хоть и далеко не того масштаба, что у Джона и Пола. Когда Джордж в следующий раз встретил Билла Гарри, он поблагодарил его за то, что тот подтолкнул его к написанию “Don’t Bother Me”, которая только что принесла ему чек на “тысячу с лишним фунтов”.

27 декабря классический музыкальный критик The Times – газеты, которая, как считалось, глуха и слепа к поп-музыке, – назвал Джона и Пола “выдающимися британскими композиторами года” за достижения, о которых они сами слыхом не слыхивали: “цепочку пандиатонических кластеров в «This Boy»”, “мелизмы с измененными гласными” в “She Loves You”, “эолийскую каденцию” в финале “Not A Second Time”, “перекликающуюся с малеровской «Песнью о Земле»”.

Брайана уже довольно давно беспокоило, что пресса уделяет Джорджу мало внимания по сравнению с Джоном и Полом, но при всей своей находчивой изобретательности он пока не мог придумать, как это изменить. Поэтому он охотно принял предложение Daily Express, главных поклонников Beatles на Флит-стрит, вести еженедельную колонку от имени Джорджа, начиная с их предстоящих гастролей в Париже в начале нового 1964 года.

Литературным негром, которому на самом деле предстояло писать колонку, был выбран театральный критик Express Дерек Тейлор, отвечавший за север Англии. Практически земляк Beatles – он был родом из Хойлейка в Чешире, – Тейлор писал восторженные рецензии на их шоу еще в те времена, когда другие национальные газеты воротили от них нос.

В качестве тестового задания Тейлор написал образец колонки без участия Джорджа, однако своеобразный склад ума – и склонность к причудливым словечкам – едва не стоили ему работы. Он сымпровизировал беседу Джорджа с отцом, в которой Гарольд Харрисон говорит: “Ты продолжаешь играть на гитаре, а я буду водить эти большие зеленые экипажи”.

“И Джордж спросил: «Что еще за большие зеленые экипажи?» – вспоминал Тейлор. – Я ответил: «Гм, ну это автобусы, ливерпульские автобусы». Джордж сказал: «Понятия не имел, что их так называют». Я сказал: «Ну, я и сам не знаю, называют их так или нет, я это просто сочинил», ведь так обычно и делают в газетах, нет? В общем, я прошел тест, признавшись, что выдумал про большие зеленые экипажи. И Джордж сказал: «Я помогу тебе с колонкой – давай делать ее вместе»”.

“Быть битлом” могло быть очень весело – например, когда все четверо появились в специальном рождественском выпуске программы Juke Box Jury на Би-би-си, в шутку переставив таблички с именами на судейском столе перед собой. В обзоре новых синглов оказалась и песня “Hippy Hippy Shake” в исполнении ливерпульской группы Swinging Blue Jeans, ранее известной как Blue Genes (именно ее фронтмен Рэй Эннис в свое время поменялся с Джорджем гитарами – отдал ему свой Club 40 в обмен на его Höfner President).

Джордж оценил запись благосклонно, добавив, что он вообще поклонник Чана Ромеро, американского R&B-певца, который сочинил и впервые записал эту песню в 1959-м, когда ему было семнадцать лет. Подобные познания неожиданно стали выглядеть очень круто.

Однако ничего веселого не было в съезде фан-клуба Beatles южного Лондона, состоявшемся в танцевальном зале Wimbledon Palais; первая тысяча купивших билеты получали право пожать руку своим кумирам. Сначала предстояло отыграть концерт, причем не на сцене танцевального зала, а на специально построенной деревянной платформе за стальной тюремной решеткой, к которой толпа прижималась с такой страстью, что Джон сказал, что они “скоро вылезут из нее, как чипсы из картофелерезки”.

“Посреди выступления Джордж остановился и сказал: «Я не буду этим заниматься», положил гитару в футляр и пошел к служебному входу, намереваясь поймать такси, – вспоминал Нил Аспиналл. – Я побежал за ним и сказал: «Ну что ты делаешь? Ты же не можешь так уйти, надо закончить». И тут появился Джон с гитарой… и сказал: «Если он валит, то и я валю»”.

“Но они все-таки закончили концерт и пожали руки всем фанатам – причем не тысяче, а где-то десяти тысячам на самом деле, потому что те, кому уже пожали руку, снова бежали в конец очереди и так по кругу”.

Когда-то школа тоже казалась Джорджу тюрьмой – с обязательной школьной формой, бесконечными правилами и приказами, которые следовало исполнять. И несмотря на Великий Визг, фанатскую почту, “ягуар”, авокадо, конные прогулки на рассвете через Гайд-парк и стопки новых рубашек – неужели “быть битлом” так уж сильно отличалось от тюрьмы?