Арнак

Мне не хочется снова навещать этого мудака в больнице, но приходится это делать.

Еще на подходе к больничному корпусу меня начинает выворачивать наизнанку. В животе все сжимается в тугой узел, во рту появляется металлический привкус. Каждый шаг по скрипучему линолеуму коридора отдается болью где-то под ребрами.

Запах хлорки и лекарств бьет в нос, перемешиваясь с тошнотворно-сладковатым ароматом больничной еды.

Морщусь, когда представляю его лицо. Этого ублюдка, который чуть не убил мою жену и наверняка попытался бы сделать это снова, если бы мать его не остановила. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

Когда подхожу к двери палаты отца, вижу на банкетке троих человек.

Братья, Вазген и Ашот, сидят серьезные, с каменными лицами.

Оба черноглазые брюнеты, как и я, с такими же резкими чертами лица и властными подбородками. Вазген, старший из нас, сцепил пальцы в замок и уставился в пол, челюсти напряжены. Ашот откинулся на спинку банкетки, но по тому, как он сжимает губы в тонкую линию, понятно — внутри у него такая же буря, как у меня.

Они уже обо всем предупреждены, с ними уже все обговорено, они на все согласились.

Третий человек — Лусине.

Старая служанка сидит, опустив глаза в пол, сгорбленная. Седые волосы убраны в тугой пучок, морщинистые руки сложены на коленях.

При ее виде меня снова передергивает от злости. Вспоминаю, как эта старая карга старательно пичкала Риту таблетками, притворяясь заботливой. Как подмешивала гадость в еду, следуя приказам отца. За одно это хочется ее прибить. Но поди ж ты, теперь она сыграет в будущем нашей семьи важную роль.

Подхожу к братьям, не произношу ни слова, вопросительно смотрю на них.

Они кивают друг за другом. Лусине и та кивает, показывая готовность сотрудничать.

Киваю и я.

Захожу в палату, где хорошенькая медсестра-блондинка ставит отцу капельницу.

Он не может двигать рукой, поэтому она старательно укладывает его резко похудевшее предплечье на специальной подушке, прилаживает капельницу, подает лекарство.

Она щебечет, старательно демонстрируя свое декольте отцу:

— Вот так, Артур Арамович, сейчас прокапаем вас немножко и еще чуточку здоровее станете. Я в вашем полном распоряжении. Если что, буду забегать каждые полчаса, проверять, как вы тут. Если хотите, могу и чаще…

Мне кажется, если бы она знала точно, насколько он богат, она бы поместила его лицо между своих грудей и позволила отцу попробовать себя на вкус. А потом начала бы языком вылизывать его старую извращенскую задницу.

Причем, если судить по тому, с каким благоговением отец взирает на молодую плоть, он был бы за. Он бы нам назло отписал ей половину имущества.

Если бы мог…

Кривлюсь от омерзения.

Сколько же было у отца любовниц за все эти годы? Молодых, старых, замужних, свободных — для него не существовало границ. А когда даже к Рите полез… Тут-то хорошо отлаженная система сломалась.

После разговора с матерью я ввел братьев в курс дела. Они устроили своим женам серьезный разговор. Те плакали, умоляли простить, но признались. Обе. Что отец их шантажировал, угрожал разорить семьи, если они не будут молчать. И они по очереди спали с ним, ненавидя каждую секунду.

Вазген потом два дня не мог смотреть мне в глаза. А Ашот разбил кулак о стену.

Рита единственная, в кого отец так и не сунул свою поганую кукурузину. Единственная, кто дал ему отпор.

Наконец отец меня замечает, и взгляд его делается слегка испуганным.

— Ам-ам-к… — мычит он.

Это типа мое имя в его исполнении?

Мне уже доложили, что речь потихоньку возвращается к отцу, пусть и не в полной мере. Он может мычать, отвечать короткими словами, но и только.

Жестом выпроваживаю медсестру из палаты. Она понимает с полувзгляда, поправляет халат и быстро выскакивает, стуча каблуками.

Беру стул, устраиваюсь у отцовской кровати и, морщась от омерзения, говорю:

— У тебя есть два варианта на оставшуюся жизнь. Либо мы признаем тебя невменяемым и забираем все твое имущество. После этого банкротим фирму, а тебя сдаем в приют. Бесплатный, конечно. Если сомневаешься, что мне по силам такое провернуть, то не сомневайся. У меня достаточно своих денег, чтобы заткнуть рты любому, кто вякнет…

Делаю паузу, чтобы дать ему поразмыслить. Вижу, как в его глазах мелькает бешенство напополам со страхом.

Он снова что-то мычит, но совсем не членораздельное.

— Либо, — я снова делаю паузу, — сейчас сюда приходит нотариус, и ты делаешь на Вазгена генеральную доверенность на все. Тогда у тебя будет сносная жизнь… Купим отдельный дом, который станет принадлежать только тебе. Веранда, бассейн, где тебе будут проводить гидропроцедуры. Я даже оставлю тебе эту медсестричку. Понравилась, да? Красивая. Грудь у нее такая наливная… Хочешь, в белье будет тебя обслуживать.

Вижу, как у отца загорается взгляд. Старый козел.

— И да… — хмыкаю с доброй долей издевки. — Второй вариант возможен только при условии, что ты оправдаешь мать. Из уважения к своим детям и своей жене ты при следователе подтвердишь, что сам спрыгнул со второго этажа. Мать пыталась тебя остановить, а потом от горя рассудком помутилась, вот и оговорила себя… У нас и свидетель есть, Лусине. Она, кстати, просветила нас всех о том, как ты обращался с матерью, когда думал, что никто не видит.

Наблюдаю за тем, как у него бегает туда-сюда взгляд. Мозги еще работают, сволочь.

— Аам-к… А нэ-ви-оат… — мычит он, видно пытаясь что-то до меня донести.

Но у меня к нему нет никакой жалости.

— Два варианта, отец. Так какой ты выберешь? Моргни один раз или два…

* * *

Арнак

Жду в коридоре полицейского участка, пока мать подписывает бумаги у следователя. Казенные стены давят своей безликостью — эта серость, стенды с фотографиями разыскиваемых преступников, запах застарелого табака и дешевого кофе из автомата.

Так и передергивает.

Хотя… при чем тут атмосфера участка — на самом деле я попросту тревожусь за психологическое состояние матери.

После обстоятельного разговора с Лусине я узнал столько грязи, что до сих пор мутит от отвращения.

Оказывается, эта маленькая старушка хранила десятилетиями черные секреты нашей семьи. Она рассказала мне, как отец бил мать, когда думал, что их никто не видит. Как заставлял ее стоять на коленях и извиняться за малейшие провинности. Как унижал, называя бесплодной коровой, хотя сам же запретил ей рожать после третьего сына. От этих подробностей у меня волосы на руках вставали дыбом, а в горле пересыхало от ярости.

Наконец мать выходит из кабинета следователя под ручку с адвокатом.

Солидный мужчина лет шестидесяти, в дорогих очках и идеально сидящем костюме. Несмотря на свой возраст, он атлетически сложен — широкие плечи, подтянутая фигура. Поддерживает материну руку так бережно, будто она пушинка, а не женщина под сто килограммов. Ну еще бы, учитывая ту кучу денег, которую я ему заплатил за то, чтобы добиться освобождения матери в кратчайшие сроки.

На заднем фоне слышится недовольный голос следователя:

— Больше не нужно себя оговаривать, Мариам Вазгеновна. Надеюсь, вы представляете, сколько ресурсов было на вас потрачено, и все впустую… Если бы не плачевное состояние вашего супруга, мы могли бы вас задержать за дачу ложных показаний…

Хмыкаю про себя.

Похоже, следователю очень жаль лишаться выигрышного дела. Громкие овации проходят мимо него, как и новая звезда на погоны. Ведь оговорившая себя домохозяйка — совсем не то, что злыдня, совершившая покушение на мужа.

Ничего, он наверняка утешился той кучей денег, которая ему перепала по итогу. В этой стране все покупается и продается.

Перехватываю руку матери у адвоката, чувствую, как она дрожит.

— Спасибо, на этом, я полагаю, все? — спрашиваю у него.

— Да, да, — кивает он. — У полиции больше нет вопросов к вашей матери.

Тут бы ему и уйти, но он не спешит это делать.

Повисает неловкая пауза.

Адвокат топчется на месте, явно что-то обдумывая, поправляет очки и наконец решается:

— Хотел бы уточнить, Мариам Вазгеновна, если вам когда-то понадобится моя консультация, я готов помочь. Вот моя визитка…

Он суетливо сует ей в карман пиджака свою карточку, наклоняется ближе и добавляет вкрадчивым голосом:

— Можете звонить по личному номеру, в любое время. Я всегда к вашим услугам.

Мне не нравится это подобострастное отношение, записываю его мысленно в список кровопийц, готовых поживиться на чужом горе.

— Спасибо, это не понадобится, — резко отвечаю и крепче беру мать под руку.

Увожу ее из полицейского участка, чувствуя, как она все сильнее прижимается к моему боку.

Как только оказываемся на улице, под ярким весенним солнцем, мать останавливается и поворачивается ко мне. Глаза красные от слез, лицо осунувшееся.

— Сыночек, милый, я и не надеялась на твое участие в моей судьбе… Не знаю, чем заслужила…

Злюсь. Ну правильно, меня тоже записала в уроды, как и всех мужчин в нашей семье. Так, что ли? Но я ведь никогда не был с ней жесток, наоборот.

— Мам, я не один участвовал, — говорю, стараясь держать голос ровным.

Вывожу мать на парковку, где у черного джипа стоят Вазген и Ашот.

Они нервно переглядываются, когда замечают нас.

Мать бледнеет, видя их, тормозит на месте, будто идти дальше не хочет. Будто собственных сыновей боится.

Пытаюсь вести ее вперед, она сопротивляется, упирается.

— Стыдно мне, сыночек, не пойду… Как я им в глаза смотреть буду после всего…

Вазген с Ашотом, видимо, устают ждать и подходят сами.

Окружают мать, заговаривают почти одновременно, с трудом сдерживая эмоции:

— Мама, что ж ты к нам не обратилась раньше?

— Мамочка, что ж ты от него к нам не сбежала? Мы бы тебя забрали, с нами бы жила, горя не знала…

Мать плачет навзрыд, не знает, как реагировать на эту неожиданную поддержку. Плечи трясутся от рыданий.

— Я думала, вы меня возненавидите после всего… Простите! Простите меня, слабую, никчемную…

Все трое обнимаем ее одновременно, и впервые за много лет я чувствую что-то похожее на семейное тепло.

Я долго злился на мать, долго давился яростью и ненавистью. Но все прошло. Теперь, когда я знаю истинные мотивы ее поступков, никакого гнева не осталось. В мою душу пришел мир, а вместе с ним желание ее защитить.

— Мы любим тебя, мама. Мы никому больше не позволим тебя обидеть, — говорю я, и братья кивают.

Сейчас как никогда мы едины.

* * *

Арнак

Вечер.

Загородный особняк Меликянов.

Подвал.

Прохожу в подвальную комнату, соседствующую с винным погребом. Раньше тут хранили всякий ненужный хлам — старую мебель, коробки с детскими игрушками, которые жалко выбросить, спортивный инвентарь, запыленные картины в тяжелых рамах, чемоданы с мертвым грузом воспоминаний.

Собственно… с тех пор ничего особенно не изменилось.

Нет, вещи убрали, конечно.

Но поместили сюда хлам другого рода.

Биологический.

Комната теперь напоминает больничную палату, только без малейшего намека на уют. Узкая металлическая кровать с тонким матрасом, явно не предназначенным для комфорта. Яркий белый свет от люминесцентных ламп режет глаза, создавая резкие тени. Капельница на треноге, медицинское оборудование для ухода за лежачими больными, комод с лекарствами.

Пахнет тут тоже не розами — чем-то кислым, затхлым. Ароматы влажного подвала не перебить никакими дезинфицирующими средствами.

В этой комнате щебечет над своим пациентом медсестра Любочка. Поправляет ему подушку, нарочно наклоняясь так, чтобы он мог любоваться ее декольте. А тот будто с головой собрался в это декольте нырнуть, счастливо там поплавать и порезвиться. Глаза у него горят похотливым огнем, несмотря на парализованное тело.

— Кхм, кхм, — привлекаю внимание кашлем. — Здравствуй, папа.

Оба поворачиваются ко мне. Точнее, поворачивается только Любовь, отец как лежал без движения, так и лежит. Но взгляд теперь направлен в мою сторону, и в нем мелькает что-то похожее на страх.

— Любовь, вы уволены, — сообщаю громоподобным голосом.

Надо видеть, как расстраивается медсестра. Губы надуваются, никакой силиконовой подкачки не нужно. Глаза округляются от возмущения.

Она с яростью бросает на пол полотенце, которым вытирала со лба отца пот, потом недовольно фыркает и выбегает из комнаты, стуча каблуками по бетонному полу.

— Ч-ч-что д-д-делаешь? З-з-зачем-м-м… — лепечет отец.

К нему вернулась сносная речь, да. Однако не знаю, что он там себе повредил при падении, но теперь заикается. Возможно, из-за страха от пережитого. Или от понимания того, что прошлая жизнь навсегда потеряна.

Врач выдал нам тонны рекомендаций — занятия с физиотерапевтом и логопедом, массажи, лечебная физкультура. Обещал, что через полгода речь полностью восстановится.

Вот только никто с ним заниматься не будет.

Издевательски хмыкаю на его вопрос:

— Неужели ты всерьез думал, что я оставлю при тебе эту Барби с кровеносной системой? Чтобы она тебя, как младенца, своими титьками кормила? Ну уж нет…

Вижу, как у отца расширяются глаза, и с удовольствием замечаю в них нарастающий ужас.

— Д-д-договор… — лепечет он, пытаясь напомнить о наших условиях.

Отдельный дом, вышколенный персонал, все дела… Ага-ага!

Мне смешно. Серьезно.

— Какой такой договор? — очень натурально удивляюсь. — Не было никакого договора. Ты отдал генеральную доверенность Вазгену, старшему сыну, все как полагается, нотариус может подтвердить. Или не помнишь? Так все записано. Теперь все заботы о тебе на наше усмотрение, дорогой отец… И да, никакого отдельного дома тебе не видать, как и штаба подчиняющихся тебе слуг. Ты никем больше управлять не будешь. Ни-кем!

— Г-г-говнюк… — выдавливает он сквозь зубы.

Да, я такой, временами даже очень, а сейчас так в особенности.

Не чту отца своего, не уважаю и так далее и по тому же месту.

— Скажи спасибо, что я братьев сюда не пустил, — легко посмеиваюсь. — Вот уж у кого руки чешутся сломать тебе каждую кость по два раза. Хочешь, позову? Очень рвутся.

Отец молчит, и я вижу, как до него постепенно доходит вся безнадежность его положения. На лице застывает выражение обреченности, глаза тускнеют.

Он понимает — никаких поблажек больше не будет.

— Мы не будем раздувать скандала, — говорю ему с ноткой горечи в голосе. — Это никому не нужно, все хотят просто забыть… О том, что ты сделал, о тебе самом. Для всех остальных родственников ты отдыхаешь в Швейцарии, восстанавливаешь здоровье. Плаваешь в бассейне, наслаждаешься чистым горным воздухом.

Выдерживаю паузу, давая ему прочувствовать контраст.

— Но на самом деле ты останешься здесь, в подвале собственного дома. В этой сырой, затхлой комнате, где никогда не бывает солнца. Где единственные звуки — это капанье воды из труб и скрежет крыс в стенах.

— М-м-мариам ух-х-аживать… — пытается он что-то сказать про мать.

— О-о, тебе бы хотелось, чтобы жена подтирала тебе задницу до конца твоих дней, да? — Снова издевательски усмехаюсь. — Поиздеваться жаждешь над ней напоследок? Вижу, что хочется…

Отец морщится, понимая бесполезность своих просьб, и больше ничего не пытается говорить.

— А вот хрен тебе. — Подаюсь вперед. — И без того ты сожрал бессовестно много ее золотых лет. Но без присмотра тебя не оставим, нет… Мы ж не какие-то нелюди, правда? За тобой будет надежный уход. Медбрат-физиотерапевт Василий с радостью о тебе позаботится. Василий!

В дверях появляется маленький жилистый мужчина с заметной вмятиной на лбу — след от какой-то старой травмы, возможно аварии. Из-за этого дефекта он выглядит ущербным, хотя на самом деле вполне нормальный человек. Если можно назвать нормальным молчаливого равнодушного типа с мертвыми глазами, который явно ненавидит свою работу, но готов делать ее за хорошие деньги.

— Василий теперь позаботится о тебе, — сообщаю я отцу. — Знакомьтесь: Артур Арамович, мой отец. Можно по-простому — тварь. Относиться соответственно.

Медбрат не произносит ни слова, только кивает и молча удаляется. Знакомство состоялось, и оно отцу явно не по нраву.

Продолжаю объяснять родителю правила его новой жизни:

— И нет, в бассейне ты плескаться не будешь, наслаждаться джакузи тоже не придется. Ты останешься здесь. Навсегда… В этом склепе, под землей, как дерьмо, которым ты всегда и был.

И в этот момент вижу на глазах отца скупые мужские слезы.

Надо же, проняло наконец.

— Ладно другие, — чеканю зло, чувствуя, как поднимается знакомая волна ярости. — Все твои секретарши и прочие… Но Нана, Нарэ… Неужели так важно было перепихнуться с собственными невестками? Пометить собой всех женщин в семье. Ты же не только свою семью рушил, ты наносил ужасные раны семьям своих детей! А потом и вовсе оскотинился, до убийства опустился… Я в курсе про твою попытку убить мою Риту!

Вспоминаю это, и меня в очередной раз колбасит от бешенства. Она — самый дорогой мне человек на свете, моя душа… А он ее машиной…

— Не-не-не-не… не виноват! — отец произносит последнее слово удивительно четко.

Это окончательно выводит меня из себя:

— Не смей отпираться! Полиция обыскала дом и все гаражи дяди Гургена, они нашли тот желтый спорткар. Теперь у дяди большие проблемы с законом… Да, да, Рита так и не забрала заявление, и следователь, ведущий дело, очень рад, что это больше не висяк. Дядю уже допрашивают, он за все ответит… И ты поплатишься тоже, хоть и по-другому.

На его немой вопрос отвечаю с холодной усмешкой:

— Ты сгниешь здесь. Один, в вечном молчании, отрезанный от мира. Твоей единственной компанией будут пауки, которые обязательно поселятся в каждом углу этой комнаты.

— С-с-сука! Неблагодарный щенок! Я тебя всему научил! — орет он.

О как, у отца от переизбытка чувств голос прорезался. Никакой логопед не понадобился.

— Долгих лет жизни тебе, папа, — отвечаю улыбкой на его выпад. — Врачи сказали, сердце у тебя крепкое, еще лет двадцать проживешь. Вот и живи, как крыса подвальная, в дерьме и темноте…

С этими словами разворачиваюсь и ухожу, чувствуя удовлетворение от свершившегося возмездия.

Мои дела в России закончены. Пора возвращаться домой, к Рите.