Арнак

Я стою в комнате выписки, жду Риту, которая, по словам ее матери, должна вот-вот выйти, и меня трясет.

Не дрожат руки — нет, меня трясет изнутри, как будто где-то в районе желудка началось натуральное землетрясение и расползается по всему телу.

Комната большая, с высокими потолками и панорамными окнами. Диваны расставлены полукругом, на стенах какие-то картины с младенцами. Здесь пытались создать уют, но получилось казенно. Пахнет цветами и больничной стерильностью одновременно.

Мать Риты, Анна Владимировна, нервничает рядом со мной.

Поправляет светлые волосы, переминается с ноги на ногу, бросает на меня косые взгляды. Гильермо тоже не в себе — крутит в руках телефон, смотрит в окно. Но их волнение — это детский лепет по сравнению с тем, что испытываю я.

Я за эти три дня себя живьем съел.

Буквально.

Сначала рвался в Испанию, как на пожар. Билеты, самолет, такси — все на автомате. Хорошо хоть, с визой проблем не возникло. А потом, когда очутился в городе, понял, что не знаю даже, где она лежит. В каком роддоме. Черт, я не знал ничего!

Пришлось снова звонить ее матери. И вот тут началось веселье…

Анна Владимировна смотрела на меня так, будто я таракан, который заполз в ее идеально прибранный дом. Ледяной взгляд, поджатые губы.

— Зачем ты приехал? — спросила она тогда, даже не пригласив войти. Стояла в дверях, как страж.

Вот не очевидно в моей ситуации, зачем же я мог приехать, да? Ни разу…

Естественно, я сказал, что хочу видеть Риту.

И тут ее мамаша не упустила шанса меня поддеть:

— Рита тебя не звала. Ты сам это знаешь. Так что езжай домой подобру-поздорову.

Я как, последний индюк, доказывал ей, что, если бы Рита не хотела меня видеть, не отправила бы фото.

Но Анна Владимировна была неумолима:

— Прислала фото — не значит позвала. Убирайся восвояси, ты причинил ей достаточно боли.

И тут вмешался Гильермо. До этого он молча слушал наш разговор, но потом подошел к жене, положил руку ей на плечо.

— Пусть увидятся, — сказал он спокойно. — Рите решать, допускать ли его к ребенку.

Честно, даже не знаю, сколько бы мы еще спорили, если бы не он.

Гильермо — стоящий мужик. На внешность типичный испанец, черноволосый и черноглазый, доброго характера. Смотрит на Анну Владимировну с такой нежностью и благоговением, будто она — восьмое чудо света. Видно, что любит. Хотя я честно не понимаю, за что.

Она вроде бы старшая копия Риты, но в то же время кардинально от нее отличается. Холодная, надменная. И этот новый блондинистый цвет ей совсем не идет — слишком искусственно выглядит на смуглой коже.

К счастью, Гильермо переубедил ее. И вот я здесь.

В комнате выписки.

Жду.

Нервничаю.

Аж в горле першит, когда думаю о предстоящем разговоре.

Как я вообще буду говорить с Ритой? Как признаюсь, что у меня сумасшедшая семья? Что моя родная мать кормила ее противозачаточными, а я об этом не знал?

Боже, как мне стыдно ей в глаза смотреть.

Сам, получается, ее бросил из-за отсутствия детей, а проблема была в том, что моя же собственная мать пихала в нее контрацептивы. Как от такого отмыться? Как объяснить, что я не знал? Что если бы знал…

Не понимаю, как я мог не замечать очевидного. Конечно же, тогда я был другим. Зацикленным на работе, зависимым от мнения родителей. Теперь не могу постичь умом, как мог позволять им так собой вертеть. Все хотел быть для них хорошим. А толку?

Проехались на моей шее, да так лихо, что чуть не сломали.

Еле скинул…

Нет уж, если я кого и готов катать на своем горбу, так только Риту и наших детей.

Все.

Время тянется бесконечно долго, мне кажется, я успеваю за эти минуты окончательно поседеть.

И вдруг дверь открывается.

Вижу Риту, и у меня в висках начинает долбить от резко возросшего давления.

Она стоит в дверях с ребенком на руках, и у меня перехватывает дыхание.

Про все на свете забываю, только на нее смотрю.

Волосы любимой убраны в хвост, на губах светло-розовая помада. Синее платье — то самое, которое когда-то покупали вместе…

Рита тоже меня видит, тормозит на месте.

И столько боли в ее глазах, столько невыплаканных слез.

А еще… Надежды?

Адская смесь.

Я вижу, как она борется с собой. Хочет подойти и в то же время, кажется, готова развернуться ко мне задницей, как и была повернута все эти восемь месяцев.

Иду к ней первый.

Шаг, еще шаг…

Подхожу близко-близко.

Смотрю на нее, и меня топит любовь. Такая же сильная, как раньше. Как будто этих месяцев разлуки не было. Будто мы вообще не расставались. Не разводились. Слово-то какое ужасное — развод…

И как я мог подумать, что мои чувства к ней выгорели.

Вот они — бурлят во мне. Неистребимы.

Перевожу взгляд на сверток в ее руках, и у меня натурально все в груди переворачивается.

Дочка. Наша дочка.

Маленькое сморщенное личико, крошечные пальчики. Темные волосики торчат из-под шапочки.

И меня снова топит любовью, но тут она другая, незнакомая, но такая сильная, что кажется, разорвет меня на части. Ее слишком много, и с ней почти невозможно справиться.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Рита тихо.

Голос дрожит. Она держится, но вижу, как напряжена.

Говорю как есть:

— Я приехал к тебе. К тебе и нашей дочке.

— Я тебя не звала, — произносит она с тихим всхлипом.

Горько усмехаюсь. Ну конечно, как вычеркнула из жизни, забеременев, так и не захотела вписать обратно. Будто мой биоматериал — это все, что ей было нужно. И все же я здесь.

— Фото было не приглашением? — спрашиваю я напрямик. — Я воспринял это так.

Она молчит, прижимает ребенка к груди покрепче.

— Как твоя жена? — спрашивает она, и в голосе слышится сталь. — Не против, что ты уехал?

На этот вопрос я тоже отвечаю как есть:

— Я от нее ушел.

«К тебе, если ты меня примешь», — добавляю мысленно. Но вслух не говорю.

Потому что не знаю, как должны сложиться карты, чтобы Рита снова была со мной. Ведь моя семья ее чуть не угробила, а я даже не видел опасности.

Но я исправлюсь.

Защита — это то малое, что я, без сомнений, могу ей гарантировать.