Маргарита

Я купаю малышку в крошечной раковине. Руки дрожат от волнения. Вода теплая, но я все равно боюсь, что она простудится. А еще, что неловко ее возьму и сделаю больно.

Все-таки какая она крошечная, моя Миленочка.

Дочка хнычет, морщит личико, ей явно не нравится, что я распеленала ее, нарушила покой, а теперь вообще непонятно что делаю. Наверняка она думает именно так. И я шепчу ей ласковые слова на испанском — так привычнее стало за эти месяцы.

Милена сразу затихает, когда я заворачиваю ее в мягкую пеленку, и на секунду мне кажется, что она улыбается. Хотя врачи говорят, что в таком возрасте это просто рефлекс.

Рефлекс, шмефлекс, какая разница? Моя дочка мне улыбается — все, что нужно знать.

Эта улыбка заставляет меня млеть от любви к маленькой крохе.

Несу дочку из ванной обратно в палату.

Мамин конверт действительно красивый — кремовое кружево, нежные атласные ленточки.

«Будет на выписке как принцесса», — сказала мама, когда принесла его вчера.

Но пока я кутаю в него дочку, в горле встает комок.

Для кого эта красота? Для фотографии в семейном альбоме, которую будет смотреть только мама? Ну еще Гильермо, наверное. И я.

И все.

Больше в нашей семье никого нет и не предвидится.

Переодеваюсь в свое любимое синее платье — то самое, про которое Арнак когда-то говорил, что я в нем похожа на испанскую мадонну. Глупо, конечно, но другого красивого свободного наряда у меня нет. Я не очень-то тратилась на одежду, пока ходила беременной. Зачем, если все это потом не пригодилось бы?

Причесываюсь, крашу губы светло-розовой помадой, хотя понимаю абсурдность этого — кому я хочу понравиться?

Впрочем, даже если никакой папа нас на выписке не встречает, это же не значит, что мама не должна о себе заботиться, верно?

Смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю о том, что будет дальше. Одинокая мать с младенцем в чужой стране.

Никому не нужная, кроме собственной матери.

Ух…

Арнак до сих пор молчит. Уже три дня как.

Я же не требовала от него ничего. Не просила денег, не угрожала испортить его счастье. Просто отправила фото. Думала, он все-таки хотел бы знать.

А в ответ что?

Он моей матери позвонил. Даже не мне, а ей…

«Почему она раньше не сказала? — кричал он в трубку. — У нее язык отнялся? Или в вашей Испании у всех приезжих забирают телефоны? Отрезают языки? Что она от меня ждет сейчас? Что я вот так сорвусь к ней?»

Естественно, никуда он не сорвался.

А я ведь ни в коем случае не просила его бросить невесту, бежать ко мне. Просто хотела, чтобы он знал.

Я усиленно делала вид, что меня совсем не трогает рассказ матери про тот телефонный разговор с Арнаком, но постепенно с величайшей осторожностью вытягивала из нее все новые и новые детали. И каждый раз сердце будто скальпелем резали, так было больно слышать о пренебрежении ко мне и ребенку со стороны любимого человека.

Да, да, именно в роддоме я поняла, что ни на минуту не переставала его любить.

Иначе разве было бы мне так больно?

Повторюсь, я ни на что не надеялась, отправляя Арнаку то фото.

Но все-таки, когда ты сообщаешь бывшему мужу, что родила от него ребенка, ждешь не яростного возмущения… А хотя бы вежливого интереса.

Однако получила я лишь резкий всплеск агрессии по телефону и тишину. Глухую, равнодушную тишину.

Я беру дочку на руки, и она открывает глазки — такие темные, почти черные. Точь-в-точь как у ее отца, до чего похожа! Сердце снова болезненно сжимается.

Неужели так будет каждый раз, когда я буду на нее смотреть? Или привыкну?

— Ну что, принцесса моя, — шепчу ей, поправляя кружевной уголок конверта. — Идем знакомиться с миром. Только мы с тобой, больше никого нам не нужно.

Медсестра помогает мне с сумкой, мы идем по коридору больницы.

Слышу гул собственных шагов, он отдается звоном в ушах.

Сердце бьется так же гулко и сильно.

Выхожу в светлую просторную комнату для выписки, где меня должны встречать мама с Гильермо.

И они там, машут мне, улыбаются.

Вот только я их даже не замечаю поначалу, ведь сбоку от них чуть поодаль стоит Арнак.

Вижу его и деревенею, глохну и, кажется, немею.

Я сильно не ожидала…

Его плечи напряжены, будто каменные. Лицо соответствующее — ни одной эмоции, только глаза горят каким-то странным огнем.

Он смотрит на меня, потом на конверт с ребенком в моих руках, и только тогда я вижу проблески чего-то человеческого в его глазах.