Маргарита

Я не верю, что Арнак рядом.

Это как сон. Который может в любой момент оборваться.

Стою в дверях комнаты выписки, держу на руках нашу дочку и смотрю на него. На этого мужчину, который дважды жестоко разбил мне сердце. Который женился на другой. А теперь стоит передо мной и говорит, что ушел от жены.

Зачем?

Мне так много хочется ему сказать.

Про сложные роды, когда я думала, что не выживу.

Про всю беременность, которую проходила одна.

Про то, как впервые почувствовала, что дочка толкается, а рядом никого не было, чтобы рассказать.

Наконец про размер крохотных ножек — они помещаются на моей ладони целиком.

Я шокирована его приездом и не знаю, как реагировать. Не знаю, что стоит говорить, что нет.

Кажется, я вообще не знаю, о чем с ним разговаривать.

Дико смущена тем, что он здесь.

В груди щемит оттого, что, несмотря на всю мою злость на бывшего мужа, я счастлива его видеть. Счастлива, и все тут. Как будто от сердца отлегло, груз с плеч свалился.

Он приехал, он тут — ура.

Он бросил свою новую жену и примчался ко мне. Но зачем он это сделал?

И зачем тогда спал с этой Егине восемь месяцев назад, раз так легко от нее сбежал?

Все эти вопросы слишком личные. Не хочу задавать их здесь, в комнате выписки, где на нас смотрят чужие люди.

Молчу.

А Арнак тем временем взгляда не может отвести от Милены. И в его глазах столько нежности, столько любви, что я поневоле проникаюсь. Теперь не понимаю, как могла подумать, что дочь ему не нужна.

Наконец к нам подходит мама с Гильермо.

— Ой, какая же красавица! — восклицает мама, заглядывая в одеяльце. — Маргарита, дай мне ее подержать.

— А можно я? — спрашивает Гильермо, и лицо у него мягкое, доброе.

Они сюсюкают над дочкой, передают ее друг другу, умиляются каждому звуку.

Арнак стоит рядом, и я вижу, как он жадно смотрит на ребенка. Как хочет тоже взять на руки, но не решается.

— Хочешь? — тихо спрашиваю я.

Он кивает. Осторожно, как будто она из стекла, берет дочку. И лицо у него меняется полностью.

Становится таким… отцовским, по-другому и не скажешь.

— Как ее зовут? — спрашивает он хрипло.

— Милена. Как тебе такое имя?

— Милена, — повторяет он, и имя звучит из его уст как молитва. — Красивое…

Мама резко прерывает нашу трогательную идиллию:

— Ну все, пора домой. Маргарите нужно отдыхать, а нашей девочке осваиваться в новой прекрасной комнате, которую мы для нее сделали.

На какую-то минуту мне кажется, что она все это говорит специально, чтобы разрушить ту хрупкую связь, что образовалась между нами и Арнаком минуту назад.

Когда мы выходим на улицу, я с удивлением обнаруживаю, что Арнак заказал лимузин.

Длинный, черный, с белыми лентами и цветами на капоте — как в России принято украшать свадебные машины. Только это не свадьба, а выписка из роддома.

Но в Испании такие традиции не очень распространены, поэтому люди на улице оборачиваются, улыбаются.

Еду и смотрю в окно. Наш городок как открытка — узкие улочки, белые домики с красными черепичными крышами, бугенвиллеи свисают с балконов яркими каскадами. Пахнет морем и жасмином. Старики играют в домино на площади, дети бегают между столиками кафе. Все как всегда, а у меня жизнь перевернулась.

Подъезжаем к дому Гильермо, который я потихоньку начала считать своим.

Двухэтажный, добротный, с кованым балконом и крошечным садиком. Гильермо купил его для мамы, когда они поженились. Здесь я жила всю беременность, здесь готовилась стать матерью.

Мама выходит из машины, берет дочку, поворачивается к Арнаку:

— Ну все, Арнак, пока. Спасибо, что проводил нас до дома. Завтра можешь навестить ребенка.

Арнак вздрагивает, как от удара.

— Я никуда не уеду! — говорит он.

Мне показалось или в его голосе слышится легкая паника?

Арнак подходит ко мне ближе и говорит матери:

— Я и шагу от Риты не ступлю!

Меня пугает эта смесь отчаяния и стальной уверенности в его голосе. Что с ним случилось за эти месяцы?

— Вы же ничего не знаете! — продолжает он.

И тут начинает рассказывать такие вещи, что у меня, у мамы и даже у Гильермо волосы встают дыбом. А этого человека не так-то просто напугать. Он ведь только кажется добряком, а на самом деле крепче стали.