— Нет, — произнёс я, взирая на старосту сверху вниз, и двое верзил вальяжно встали.

— Дуонгу никто не говорит «нет»! — выдал староста. — Сапхал, Чантхи, окуните этого баранга в дыру!

И левая рука правого бугая взяла меня за шею, а левый «хрен» уже тянул ко мне свои руки. Пальцы моей правой руки сложились в единую линию, чтобы ткнуть того, кто был правее, в солнечное сплетение. Откуда я мог знать, что нуки-тэ, рука-копьё, которое не работает у каратистов, вдруг заработает у меня? Ниоткуда. Я просто делал больно. И пока правый шестёрка смотрящего за камерой сгибался пополам, задыхаясь и скрючиваясь от боли, потому что с моей особенностью любое движение в сторону противника несёт боль, я обхватил своей левой рукой руку левого от меня бойца, выламывая её на болевой приём — «американо» из стойки.

Но второй оказался не так прост и, пытаясь освободить руку из захвата, ударив меня левым боковым, но хук лишь шлёпнулся о мой глухой блок. Всё потому, что в захвате импульс удара не так работает. Какие-то доли секунд — и мои пальцы уже взялись за его горло и пережимали артерии.

Медленно я переводил взгляд на старосту, который медленно поднимался, чтобы не сидеть напротив вставшего члена под моими объёмными штанами, и его верзила опал на колени, засыпая, а другой продолжал лежать скрюченный от боли.

Староста был меньше меня, и смотрел снизу вверх.

— Хорошо, — сощурил он и без того узкие глаза. — Мне нужны сильные люди. И ты либо сейчас слушаешь меня, либо тебя придушат ночью — не в тот раз, так в следующий.

— А если я тебе сейчас голову отверну? — спросил я.

— То за убийство тебя посадят в карцер, в котором уж поверь мне хуже, чем тут. А потом через пару недель тебя снова бросят в такую же камеру, где с тобой «поговорят» по поводу того, как именно погиб старина Дуонг.

— Я лучше сдохну, чем буду жить в позоре, как они, — кивнул я на лежащих и сидящих у дыры.

— Присядем, поговорим об этом? — хитро улыбнулся Дуонг. — Чантхи, подвинься! Человек сядет.

И верзила, кряхтя, пополз в сторону, бесцеремонно толкая корпусом тех, кто сидел у стены.

И мы сели: Дуонг на свой прозрачный ящик, я — левее от него, так головы наши были примерно на одном уровне.

Не знаю, хватило бы особенности Сидорова убить их тут всех, всех двадцатерых, но он транслировал мне в мой разум это желание. Он ничего не хотел так, как их боли. Но тут был главный я. Да, я не могу приказать своему сердцу остановиться, а члену не вставать, но калечить или нет — всё ещё в моей воле…

— Я расскажу тебе, Сь-ля-ва, как тут всё устроено, — начал он, поправляя резиновые тапочки, которые болтались на голых ступнях. — Тюрьма про это деньги. Тебя бросили сюда переночевать не зря. Завтра тебя снова вызовет старший инспектор Лоок Сокхорн и спросит, сможешь ли ты заплатить. А тут платят за всё. За тарелку, за воду, за место в очереди к кастрюле, за туалетную бумагу и прогулку более двадцати минут в день. Я тут для того, чтобы люди чувствовали законы этой тюрьмы. Ты же сделал больно моим людям. Это плохо. Но ты сделал это при всех. Это хорошо. Теперь я знаю, что ты не просто баранг, а баранг, который умеет бить. А уважают здесь только силу и деньги. Или и то и другое.

Я молчал, сжимая пальцы. Сидоров внутри меня довольно урчал и требовал захватить власть в камере, убив и покалечив всех.

— Слушай сюда, — Дуонг наклонился ближе, понизил голос. — Еда. Два раза в день. Утром и после обеда. Рис. Суп из зелени. Иногда — рыба, если кто-то из богатых скинулся. Еду приносят в баках. Разливает тот, у кого есть поварёшка. У меня есть. У тех, у кого есть посуда, ест первый. У кого нет — ест руками из общей миски. Зачёрпывает правой рукой рис и ест ртом, потому что левой он моет задницу после туалета. Залезешь в кастрюлю левой рукой — тебя убьют. Всё это можно купить: и миску, и ложку, и туалетную бумагу, и коврик для сна, и место у стены. Если захочешь есть нормально, ты можешь купить двойную порцию у меня или у охранников. Теперь о воде, — он показал на кран. — Из крана пить нельзя. Умрёшь быстрее, чем от голода. Питьевую воду тоже продают. Бутылка — тысяча риелей. Помыться тоже стоит денег.

Он помолчал, давая мне переварить информацию.

— Те, кто получил обвинительный приговор, выходят на работу. У тех, кому охрана доверяет, есть доступ за периметр — они чистят каналы, строят дороги, убирают мусор. И за это дают лишнюю миску риса. Тем, кому не доверяют, работают в тюрьме. У каждого тут своя роль. Твоя роль пока мне не ясна. У тебя много денег?

Он выжидательно посмотрел на меня.

— Не с собой, — ответил я.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Я могу давать тебе в долг и записывать. Обычно баранги тут надолго, и обычно у вас есть деньги. Но ты, я вижу, ещё и умеешь драться?

— Твоим быком я не буду, — произнёс я.

— По субботам администрация проводит бои. Бойцы, которые дерутся там, хорошо едят, хорошо спят и могут даже иметь свидания с женщинами.

— Драться за еду? — уточнил я.

— А разве ты не для этого усыпил Сапхала и выключил Чантхи? Чтобы не спать у вонючей дыры, чтобы есть не последним? Ты хотел, чтобы я тебя заметил, и я заметил.

Внутри всё стонало и жаждало чужой боли, и я выдохнул, сдавшись желанию боевой особенности.

— Ладно. Говори, что нужно, чтобы драться, — произнёс я, думая, что будет неплохо — кормить своего «демона».

— Я тебя запишу и сообщу охране. Ты будешь иметь возможность тренироваться, спать и есть, — начал накидывать бонусы Дуонг, но я его прервал.

— Скажи, что ещё тут меня ждёт? Что ещё можно купить и как дела с прогулками?

— Информация тоже платная. 5000 риелей — и я так и быть расскажу.

— Какой курс к доллару? — спросил я.

— 1 доллар — 4018 риелей.

Я удивлённо повернул к нему голову. Он просил у меня каких-то 70 рублей за информацию.

— Записывай в долг, но без процентов! — с лёгкой усмешкой произнёс я, чтобы дать понять что я платёжеспособен.

— Тогда сразу 6000! — поторговался Дуонг.

— Идёт, — кивнул я.

И Дуонг поднялся и достал из своего прозрачного сейфа тетрадку с карандашом. Как раз его бык начал приходить в себя, отползая к стене, повинуясь жесту смотрящего за хатой. Записав за мной 6000 риелей, он сел обратно.

— Прогулка, — начал он. — Раз в день. Выводят по очереди, по несколько человек. Если нет денег — будешь гулять раз в неделю по двадцать минут. Если есть — можно договориться с охранниками и будешь гулять часами. Можно даже купить разрешение звонить по телефону. Можно купить свидание. Можно купить почти всё.

Он понизил голос до шёпота.

— Эта — самая дешёвая камера. Двадцать человек в шестнадцати квадратах. Спишь на бетоне, ешь руками, ходишь в дыру. Но есть и другие. В других блоках — камеры на четверых. С кроватями. С ковриками. С вентилятором. Там не пахнет мочой. Там не надо спать в обнимку с вонючим соседом. Но туда просто так не попасть. Надо платить. И много.

Он перевернул тетрадку и показал мне список. Это был прейскурант, написанный от руки, но ручкой, а не карандашом, словно его уже написали за него.

И тут я всё понял. Дуонг — это не был какой-то вор в законе, как у нас бывает. Дуонг полностью работал на администрацию и, как говорят блатные, выполнял «козлячью» работу. Осуществлял контроль за камерой и доил её, а передо мной появился список «ништяков».

Рис и суп — бесплатно.

Дополнительная порция — 2000 риелей.

Питьевая вода — 1000 риелей за бутылку 0,5.

Мытьё — 2000 риелей за ведро горячей воды.

Сигареты — 5000 риелей за пачку.

Лекарства — от 10 000 риелей.

Звонок по телефону — 50 000 риелей за десять минут.

Свидание — 100 000 риелей за час.

Перевод в камеру на четверых — 500 000 риелей, единоразово.

Койка в хорошей камере — ещё 200 000 риелей в месяц.

Освобождение досрочно — договорная цена, от 1 000 000 риелей и выше, видимо смотря какая статья.

Он убрал тетрадку и спрятал её обратно.

— Другие люди платят мне за то, что я не позволяю их убить. За то, что я даю им место у стены, а не у дыры.

Он снова посмотрел на меня, щурясь.

— Подъём — в пять утра. Отбой — когда стемнеет, обычно часов в восемь-девять. Спать все ложимся вместе. Если не спишь — ты не мешаешь другим. За это бьют.

Он замолчал, давая мне время впитать и это.

— А теперь твоё место — у той стены, вон то! — он указал на человека, который тут же взмолился, крича что-то на камбоджийском.

И, получив такое же камбоджийское и жёсткое «в ответ», отодвинулся от стены, двигая и уплотняя тех, кто сидел в центре.

— Этот мне должен, не отдаст — отдам его для сексуальных утех. Не отдашь ты — тебя тоже отдам! — хитро улыбнулся он.

— Меня ебать — что хуй тупить, — проговорил я, поднимаясь и идя к месту у стены, чтобы сесть туда и закрыть глаза, позволяя мыслям прийти в порядок.

И тут в камеру через окошко заглянул охранник и что-то прокричал на кхмерском, и тут же свет погас. Но смотрящий поднял руку и что-то вопрошающе промяукал, а после встал и подошёл к «кормушке». Шепнув туда что-то, чтобы отодвинуться, и указал на меня.

Они обменялись ещё парой фраз, и кормушка закрылась. А Дуонг вернулся на своё место и лёг на коврик, обняв свой сейф.

Места тут не хватало катастрофически, и вот я уже почувствовал, как человек слева от меня захрапел. Мне же спать не хотелось совсем. Иногда кто-то ходил к дыре и изливал из себя всё, что должно изливаться. Один раз какой-то человек сходил по большому, и я увидел процедуру живьём: как он моет зад из ковшика, поливая себя правой рукой и смывая остатки дерьма с левой руки. В камере тут же завоняло ещё больше, так что даже слякоть с улицы была не такой мерзкой. Потом этот человек пошёл через головы и спины людей к умывальнику, и что я заметил: люди, которые спали посередине или у стен, бухтели на него, а те, кто спали у умывальника и у дыры, — нет, смиренно терпя, что через них ходят.

«Дерьмо». Чтоб я ещё раз понадеялся на дипломатическое урегулирование хоть чего-нибудь. Я бы мог убить их в аэропорту, я бы мог расстрелять их в машине, я бы мог начать бой уже в участке, но я дотянул до того, что купил информацию, обещанную за пачку сигарет, за полтора бакса, за 5000 риелей.

Как так вообще получилось, что люди, правящие этой страной, отказались от тюремных коек как от концепции? То есть всех всё устраивает? Пока у нас на Генеральной ассамблее ООН выступает сумасшедшая девочка о проблемах потепления. Людей — не животных, которых жалко тоже, а людей — селят в такие вот условия.

О, с-сука, да! Этого всего не видно, когда ты посещаешь Азию как турист. Как туристу тебе все улыбаются, стараются угодить за деньги. А тут — тоже за деньги, но только право ты покупаешь чуть другое: право спать подальше от отхожей дыры, в простонародье называемой «парашей». При всей моей нелюбви к этому слову, тут именно оно подходило лучше всего.

И, засыпая сквозь сон, я услышал откуда-то справа, но не придал этому значения, потому как, видимо, мои галлюцинации вернулись.

— Лоок генерал Ме, мы вас очень ждали, — произнёс голос, который принадлежал мужчине.

И вот ночью дверь в камеру открылась, вырывая меня из сна, и несколько охранников стояли у открытой двери, а один указывал резиновой палкой на меня и ею же поманил.

О! Вот и наказание за рукоприкладство к их человеку. Что ж, похоже, это и есть мой путь наружу.

И я встал и пошёл через тела людей, пока не достиг выхода, и, щурясь, вышел на свет коридора.

И, не надевая наручники, они повели меня по коридорам, а я старался запоминать, куда меня ведут.

И вот коридоры закончились, и я зашёл в комнату. Тут был деревянный и тёплый пол. Тёплый потому, что деревянный, а помещение больше напоминало большую комнату с квадратной клеткой в центре и кучей стульев вокруг. Клеткой, в которой было две двери.

Это новый карцер?

Также тут были мешки для ударов, какой-то спортивный инвентарь для утяжеления — в основном бетонные гири с вставленными в них ручками из перетянутой между собой арматуры, замотанной изолентой.

А множество стульев были расставлены вокруг сетчатого куба. Перед всем этим стоял стол и за ним сидел человек в форме.

Это был мужчина лет сорока пяти, среднего телосложения, с короткой стрижкой и залысинами на макушке. Форма на нём — цвета хаки, с погонами, на которых виднелись две маленькие звезды. Лицо с крупными чертами, широкий нос и тяжёлая челюсть. Глаза же были тёмные как у многих азиатов. На столе перед ним лежали папки с документами и стояла бутылка воды.

— Ты тот русский, которого привезли сегодня? — спросил он на ломаном английском. — Меня зовут Манг Сокха. Я организатор спортивных мероприятий. Здесь, в Прей Сар, мы проводим бои. Твоя камера сказала, что ты умеешь драться. Это правда?

— Умею, — произнёс я.

— Покажи, — потребовал он.

— Как? — спросил я.

— Ударь тот мешок, — указал он мне на «тренажёр» у стены.

И я подошёл к нему и пару раз ткнул его руками и пнул ногой.

— Ты говно, а не боец! Уведите его в камеру! — потребовал он, покачав головой.

И меня взяли под локоть, и тут я дёрнул руку охранника на себя, подбивая его ноги, что он рухнул на пол. Второй же замахнулся было палкой, но я ушёл от неё шагом в сторону и шагнул к офицеру быстро, но тот был быстрее и спрыгнул назад со стула, извлёк пистолет и клацнул затвором, целясь в меня.

— А вот это уже что-то, — проговорил он улыбаясь. — Наденьте на него наручники!

И по моей спине ударила дубинка, а двое охранников стали меня крутить и зацепили их за спиной.

— Слушай сюда, русский. В эту субботу Гран-при Прей Сар, а у меня травмировался человек, и только от тебя зависит, как ты проведёшь эту неделю — в карцере, потому что ты сейчас явно пытался меня атаковать, или в тренажёрном зале.

— Я хотел показать, что я боец, а не говно, — солгал я.

— Хорошо. Значит, и будешь жить как боец! — произнёс он.

— В камере на двадцать человек бойцы не рождаются, — выдал я. — Там зарабатывают болячки и подыхают.

— Вижу, ты понял Прей Сар, — широко улыбнулся он. — Завтра у меня соревнования. Это отбор. Я решу, кто из вас, отбросов, достоин занять место моего травмированного бойца. Выиграешь отбор — попадёшь в Гран-при. Будет тебе камера с кроватью и даже интернет!

— Мне нужны мои телефоны, которые у меня изъяли при задержании, — произнёс я.

— Сначала отбор, потом Гран-при, а уже потом телефоны. А после — подготовка к турниру между тюрьмами. Судя по тому, как тобой заинтересовались американцы, ты кто-то важный! Но мы тебя никому просто так не отдадим! Теперь ты наш! Кузнецов! В камеру его! — последние слова он произнёс злобно и с чувством, что жизнь у него налаживается.

А меня снова вели в камеру, правда, дав пару раз палками по ногам и рукам, хлопнув ладошкой по затылку, угрожая мне на неизвестном мне языке.

И меня вернули в камеру. Я подошёл к крану и хотел было помыть руки, но из крана потекла рыжая вода, которая будет способна, когда отстоится, мыть задницы, но никак не для рук.

Я пробирался к своему месту через головы людей, переступая через тела, и наконец дошёл. И лежащий на моём месте парень приподнялся и сел на корточки, оперевшись на стену.

— Спасибо, — произнёс я, садясь на пол и протягивая ноги между людских тел.

— Тебе спасибо, Лоок Ме, — одними губами произнёс он.

— Я не Лоок Ме, я Слава, — произнёс я.

И лицо азиата тронула улыбка.

— Конечно же, пока что нет. Пока Лоок Срей Ира ещё жива, — выдал он.

И я дёрнул его голову на себя, ловя шею в захват, и сдавливая до хруста его костей.

— Чё ты, сука, сказал? — прошипел я.

— Лоок генерал Ме, отпустите меня! Я сожалею, я не должен был этого говорить о ней! — захрипел хрен в моём удушении, и Сидоров в моей голове требовал убить, а здравый смысл просил сначала узнать, что он, чёрт его побери, несёт!