Я медленно спускался по трапу. Дыша влажным и пахнущим тропиками воздухом, смотря, как горячее покрытие взлётной полосы отдаёт своё тепло этому вечеру. 10 октября 2025 года, около половины восьмого, и тут, природа начала плакать — пошёл мелкий дождь, он не охлаждал, а только добавлял духоты. Камбоджа встречала меня небесными слезами, а внизу, у самого трапа, уже стояла группа людей.

По ним сразу было видно, что это полиция. Форма камбоджийских ментов состояла из тёмно-синих рубашек с коротким рукавом, заправленных в такие же тёмно-синие брюки. На поясах были кобуры с пистолетами, рации и дубинки. Человек 15, кто-то в фуражках с козырьками, у других же просто бейсболки с надписью «Police». У каждого на левом рукаве — нашивка с гербом Камбоджи с кхмерскими буквами.

У людей не было ни автоматов, ни бронежилетов, ни масок. Всё буднично и даже скучно.

А я шёл с трапа в группе людей. И остановился на последней ступеньке. Ближайший ко мне полицейский поднял руку.

— Stop. Passport. — произнёс он на ломаном английском с таким акцентом, что слова пришлось угадывать.

Я молча достал паспорт на имя Калинина и протянул ему.

Он взял его, пролистал, посмотрел на фото, потом на меня. Покачал головой. Сказал что-то по-кхмерски своим. Те закивали, и один из них достал рацию и что-то в неё проговорил.

— Ты, пойдём с нами! — сказал он по-английски с азиатским акцентом.

— В чем дело? — спросил я чётко, громко, чтобы слышали все.

— Пара вопросов, пойдём с нами! — было мне ответом.

Эх, опять всё летит в задницу… Ну ладно, сигнал в Москву отправлен, и вряд ли меня сразу расстреляют и разберут на органы.

Далее меня повели к микроавтобусу. Белая «Тойота» без опознавательных знаков, с тонированными стёклами, внутри которой были пластиковые сиденья и воняло каким-то парфюмом.

Я сел. А рядом со мной село два полицейских. Они смотрели на меня, не отводя глаз, и о чём-то переговаривались на своём языке. Я не понимал ни слова. Но чувствовал: говорят обо мне. И, улыбнувшись служивым, закрыл глаза.

Автобус тронулся.

Ехали мы недолго. Минут двадцать — пока город за окном не сменил яркие вывески на серость домов с решётками на окнах и, как и положено в Азии, мотками проводов на столбах.

Нас встретили ворота с колючей проволокой и бетонный периметр в виде забора. Автобус въехал внутрь, и меня вывели на улицу.

Само принимающее здание было двухэтажным и тоже из серого бетона. Все ведомственные заведения одинаковые, словно это был отель при ОЗЛ — камбоджийский вариант. Но над входом была табличка на кхмерском и французском. Ни флага, ни герба — просто дверь с двумя бойцами с автоматами по типу АК, на входе. Эти уже были в форме другого образца: поверх камуфляжа была броня. Не полиция, а жандармерия, по виду, аналог нашей Росгвардии.

Меня завели внутрь. Коридор был узким и светлым. Однако лампы дневного света мигали, создавая ощущение, что мы находимся не в центре столицы, а где-то на окраине мира. Телефон, карточки, Тиммейт, документы, наушники, зарядки — всё было у меня изъято. Мало того, откатали пальцы зачем-то.

А далее меня привели в комнату без окон. Только дверь с глазком и маленькое зарешечённое отверстие под потолком — для вентиляции, которая судя по духоте не работала.

Стены тут были бетонные, выкрашенные в бледно-зелёный цвет. Пол такой же бетонный, но уже без краски. Посередине комнаты была деревянная скамья с железным основанием и небольшими перилами, привинченная к полу. Напротив был такой же стол, а на другой стороне — стул.

Меня усадили на скамью и защёлкнули наручники на одном из перил скамьи.

Один из моих сопровождающих в форме цвета хаки, с резиновой дубинкой на поясе, встал у двери, скрестив руки на груди. Другой — в синей рубашке, с нашивками в виде угловатых полосок на погонах — сел напротив меня на стул. Достал блокнот и ручку.

— Name? — спросил он. Акцент был чудовищным: «нейм» звучало как «нье-ам», с растянутой гласной.

— Калинин Владимир Игоревич, — ответил я и добавил: — Я желаю видеть консула.

Он нахмурился и записал что-то в блокнот.

— Откуда ты? — спросил он.

— Консула. Это моё право как иностранца, — произнёс я.

Он поднял на меня глаза. В них я читал лишь усталость и, может быть, лёгкое раздражение.

— Консула? — переспросил он. — После.

— Нет. Сейчас. Я имею право на его уведомление о том, что я в тюрьме.

На этих словах он улыбнулся.

— Ты думаешь, это тюрьма? Если не будешь отвечать, я покажу тебе, что есть тюрьма! Смотри!

И он показал мне мои фотографии с обменом опытом в США: там я бежал к залу Сидорова, воевал в отеле, выходил из вертолёта, смотря куда-то в сторону объектива, словно позируя.

— Это международный преступник Кузнецов Вячеслав, — произнёс он с трудом выговаривая моё имя и фамилию. — Он в розыске за Интерполом, он террорист. А это ты, Калинин Вячеслав.

С этими словами он показал мне мой паспорт, где в целом я был похож на Кузнецова, как две капли воды.

— Консула, — произнёс я.

— Зачем ты приехал в Камбоджу? — задал он мне вопрос.

— Консула! — произнёс я, и вдруг, он замахнулся и ударил меня в лицо ладонью, но я наклонил голову так, чтобы кисть ударилась об лоб, с неким процентом вывиха, но вывиха не случилось.

Камбоджиец потёр ладонь она прилетела по мне не с тем эффектом которого ему хотелось.

— Ты Кузнецов? — спросил он, снова выговаривая фамилию с трудом: «Кузне-цов», почти по слогам.

— Я Калинин. Консула.

— Ладно. Кто ещё может доказать, что ты Калинин? — произнёс он.

— Может, ещё один человек, — оживился я.

— Кто? — заинтересовался азиат.

— Консул! — продолжил я старую песню.

И ещё один удар прилетел в область лба, но на этот раз человек отдёрнул руку как от ошпаренного, прижимая кисть к себе. Микротравма — прекрасно, больше ты ей людей бить не будешь.

«С-суки, надо было вам в аэропорту джон-уик-пати устроить, развернуть самолёт и улететь или захватить другой…»

И любитель бить ладошками мужчин что-то рявкнул на меня, хотел было замахнуться другой рукой, но видя мою улыбку и расширяющиеся зрачки передумал и вышел. Но минут через десять дверь снова открылась. И он вернулся, а с ним — другой мужчина. В гражданском. Лет пятьдесят, с сединой на висках, в светлой рубашке с коротким рукавом и синем галстуке.

— Do you speak Russian? — спросил я, говорит ли новый человек в этой камере на русском.

— Да, — ответил он. — Я учился в Москве. Институт стран Азии и Африки. Закончил в девяносто восьмом.

— Слава богу, — выдохнул я. — Я хочу связаться с консулом России. Это моё право.

Он кивнул, сел на стул и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Консул будет. Но не сейчас. Сначала у меня к вам вопросы. Вы — Кузнецов Вячеслав Игоревич?

— Нет. Я — Калинин.

— У вас паспорт на Калинина, — согласился он. — Но у нас есть ориентировка из Интерпола. И там — ваше фото. Вы очень похожи.

— Все русские похожи друг на друга, — ответил я. — Особенно для тех, кто нас не различает.

Он поправил галстук и продолжил:

— Отпечатки пальцев мы уже сняли. И сейчас ждём результат. Если совпадут с теми, что прислали американцы, вы поедете в Прей Сар. А там уже суд решит, отдавать вас Штатам или депортировать в Россию.

— Я хочу, чтобы сейчас вызвали консула, — повторил я. — Это моё право. И чем быстрее вы это сделаете, тем меньше проблем будет у вас.

Он задумался. Посмотрел на охранника, потом на меня. Вздохнул.

— Я позвоню. Но не обещаю, что он приедет сегодня.

И человек поднялся и вышел из комнаты, оставив меня с охранником и сержантом.

Я сидел на скамье, прикованный к ней наручниками, и думал. Консул — это шанс. Если он успеет до того, как меня отправят в Прей Сар, может быть, удастся остаться в полицейском участке. Если же нет — меня ждёт увлекательнейшая экскурсия по местным тюрьмам.

Они молчали, пока в комнату не зашёл ещё один азиат и на их языке не сказал что-то сержанту, и тот расцвёл, как будто получил подарок на новый год. И допрос закончился так же внезапно, как и начался.

— Кузнецов, — произнёс он, растягивая мою фамилию по слогам. — Твои пальцы сказали за тебя.

Он подошёл ближе, остановился прямо передо мной, заложив руки за спину. Желтозубая улыбка стала ещё шире.

— Добро пожаловать в тюрьму, сучка!

Он рассмеялся — гортанно, с присвистом. Ему явно нравилось то, что он сейчас делал. Маленькая и грязная власть над иностранцем опьяняла, в его глазах я пал, пал за то, что несколько десятков минут назад требовал консула и разговаривал с ним как с равным.

Я промолчал, а он махнул рукой охраннику, и меня отстегнули от скамьи. Подхватили под руки и повели к выходу.

Мы вышли во двор. Где влажный воздух лизал мне лицо, смешиваясь с запахом гниющей органики и выхлопных газов. Солнце уже село, но темнота ещё не наступила — а тусклые лампы заливали территорию желтоватым и болезненным светом.

Передо мной стоял микроавтобус с решётками на окнах. Внутри — пластиковые сиденья, на которых уже сидели двое заключённых в синей робе. Они даже не посмотрели в мою сторону.

Меня загрузили внутрь. Тот, который улыбался, сел на переднее сиденье и что-то сказал водителю по-кхмерски.

И автобус тронулся. Ехали недолго — минут двадцать, не больше. Город кончился, начались какие-то склады, пустыри, а потом ещё одно бетонное здание, только стены высотой были метров пять и колючая проволока поверху спиралями. Вышки с прожекторами по углам. Ворота были массивные и металлические, с приваренными петлями для засовов. Внутри периметра угадывалось несколько зданий, похожих на старые школьные корпуса. Серые и с решётками на окнах.

Над воротами — табличка на кхмерском и французском. Prison de Prey Sar.

Автобус въехал внутрь.

Меня вывели и повели в здание. Внутри всё разило сыростью.

В просторном помещении, куда меня завели, стоял металлический стол, за которым сидел камбоджиец в форме, с пистолетом на ремне. Худощавый, с острыми чертами лица. Он молча заполнял бумаги, изредка поглядывая на меня.

Далее меня заставили раздеться догола. Обыскали, как водится, везде. Забрали мои вещи: кроссовки, спортивный костюм, футболку, носки, трусы. Всё сложили в полиэтиленовый мешок, приклеили бирку и унесли.

— Дадут что носить? — спросил я.

— Выдадим форму, — ответил человек за столом, не поднимая головы. — Потом.

И почти сразу же мне выдали синюю робу. Такую, с короткими рукавами, из дешёвой синтетики. Штаны были велики на два размера и я подтянул их на завязках, которые заменяли тут ремень. Трусов не дали. Носков не дали. Обуви не дали тоже, и потому я остался босиком.

— Можно носить свой спортивный костюм? — спросил я.

Человек за столом наконец поднял голову. Посмотрел на меня с лёгким удивлением, словно я спросил, можно ли мне выдать номер люкс.

— Нет. Только тюремная форма.

Я кивнул. Понятно. В Прей Сар своя форма. Но меня не повели в камеру сразу. Вместо этого была ещё одна комната. Маленькая, с голыми стенами и лампочкой под потолком, столом и ещё одной скамейкой, к которой меня снова приковали. А напротив уже сидел еще один улыбчивый камбоджиец. На человеке была форменная рубашка зелёного цвета, погоны со звёздочками, пистолет на ремне. И главное, у него на бейджике, приколотом к карману, было написано: «Сокхорн Чан, старший инспектор». Перед человеком лежала папка с моими фотографиями.

Он некоторое время смотрел на меня, поигрывая дешёвой ручкой. Потом улыбнулся, но уже словно знал чего от меня хочет.

— Велком ту Прей Сар! У тебя есть деньги? — спросил он.

— Для чего? — спросил я.

— Для жизни, — ответил он просто.

И наступила тишина. Я смотрел на него, он на меня.

— Смотря что ты называешь «для жизни», — произнёс я.

Он хмыкнул. Откинулся на спинку стула.

— Ты иностранец. У тебя нет здесь семьи. Никто не приносит тебе еду, воду, лекарства. Ты умрёшь здесь через два месяца, если не заплатишь. Рис будет ежедневно и бесплатно, но мало. А вот воды не будет совсем, то, что течёт из крана, лучше не пить. А то погибнешь от диареи. Хочешь пить чистую — ты платишь. Хочешь спать не у туалета — ты платишь. Хочешь выжить — ты платишь.

Он говорил это равнодушно. Как будто объяснял правила игры.

— Ну так что? — спросил он.

— У меня нет наличных, — ответил я. — Только карты. Вы их забрали, и они вряд ли у вас работают в стране. Были доллары, но их тоже забрали.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Консул может привезти деньги? Или твои друзья. Ты звонишь им. Они платят. Мы ждём. — предложил он.

— Да. Я хочу, чтобы консул приехал, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

— Консул приедет. Но не сегодня. Может, завтра. Может, на следующей неделе. Хочешь есть сегодня — нужны деньги сегодня.

Он протянул руку и постучал пальцем по столу.

— Ладно. Мы вернёмся к этому разговору завтра, а пока… — Он крикнул что-то на своём, и вошли люди и увели меня.

Вели по коридорам, мимо дверей, мимо решёток, вдоль других дверей с запираемыми окошками. И вот меня ввели в камеру, сказав, чтоб я повернулся и высунул руки в окно двери, благо наручники застегнули перед лицом, а не за спиной, и меня освободили от браслетов.

И так, что я узнал: тут три вида охраны. Одни на вышках и на пропускной системе — у них автоматы и броня, другие в кабинетах — у них пистолеты, а третьи — те, у кого лишь ключи и резиновые дубинки на поясе. Запомним.

Но я повернулся, и «кормушка» за моей спиной закрылась со звонким лязгом. И я очутился в прямоугольном мешке из бетона. Где-то под высоким потолком за решёткой тускло горела лампа, давая ровно столько света, чтобы разглядеть лица сидящих на полу. Серые бетонные стены с чёткими следами плесени по углам. Бетонный пол в выбоинах и трещинах. И слева, в углу, — дыра в полу, огороженная низким бордюром из того же бетона. Рядом стояло пластиковое ведро с водой и ковшик на верёвочке. Справа, в противоположном углу, был ржавый кран с раковиной, из которого капало, тихо звякая.

Окно здесь было одно. Под самым потолком — узкая щель, затянутая решёткой. Через неё тянуло влажным воздухом.

Размер камеры был квадратов шестнадцать, не больше.

А людей — человек двадцать. Они сидели на корточках вдоль стен, сбившись в плотные группы, оставляя в центре небольшое пустое пространство. Кто-то дремал, прислонившись к соседу. Кто-то смотрел в одну точку. Кто-то перебирал что-то в руках — обрывок верёвки, пластиковую ложку, камешек.

Тишина. Только капанье воды из крана и редкое шарканье босых ног по полу.

Все были в одинаковых синих робах. Короткие рукава, штаны на завязках. Одежда была разного вида поношенности, с пуговицами или без, подранная или новая. И почти у всех — босые ноги, как и у меня.

Атмосфера тут стояла тяжёлая. Не враждебная, нет. Скорее — выжидательная. Как в клетке с животными, которые ещё не поняли, кто к ним зашёл — еда или хищник.

— Кто тут главный? — спросил я на английском. Громко, чётко, чтобы слышали все.

Тишина стала ещё тише. Те, кто дремал, открыли глаза. Те, кто смотрел в одну точку, перевели взгляд на меня.

А потом в дальнем углу, у противоположной стены, кто-то шевельнулся.

Я присмотрелся.

Он сидел на пластиковом боксе — таких в России я не видел, похоже, из-под фруктов или ещё чего-то. Ящик был перевязан верёвкой и закрыт. Внутри угадывалось содержимое: миска, ложка, какая-то шоколадка, а ещё — пачка денег и рулон туалетной бумаги.

На нём была не синяя роба, как у всех. На нём были шорты и футболка. Лёгкие, светлые, явно купленные не в тюремном магазине, а переданные с воли. На ногах у сидельца виднелись резиновые тапочки. Дешёвые, вьетнамки, но это была обувь. А в Прей Сар, похоже, обувь была роскошью.

Рядом с ним, справа и слева, сидели двое азиатских детин. Крупные, с бычьими шеями и тяжёлыми челюстями. Они были в робах, но не в таких, как у остальных. Эти робы были другого размера — явно перешитые или купленные отдельно, сидели лучше, не мешковато. И у них тоже были резиновые тапочки.

А под ногами у старшего лежал коврик. Тканый и плетёный, больше похожий на коврики, которые плетут бабушки в деревнях. Он лежал на бетоне, отгораживая от холодного пола. И был явно символом статуса.

Старший был невысоким, коренастым, с сединой на висках и глубокими морщинами вокруг рта. Лет пятьдесят, может, больше. Азиатское лицо, но не камбоджиец — скорее, китаец или вьетнамец. Глаза маленькие и чёрные, смотрящие с ленивым превосходством и усталостью возрастного человека.

Он поднял руку и лениво поманил меня пальцем.

И я двинулся к нему. Протискиваясь через сидящих людей. Они расступались неохотно — кто-то убирал ногу, кто-то наклонял плечо, кто-то не шевелился вовсе, заставив меня перешагивать через себя. Никто не смотрел в глаза. Все смотрели в пол.

И наконец я дошёл.

— Имя? — спросил у меня на английском староста камеры.

— Слава, — произнёс я.

— За что ты тут? Сь-ля-ва, — произнёс он.

— По ошибке, — ответил я.

— Спать будешь там, есть будешь последним! — произнёс азиат, показывая мне место у отхожей дыры в углу.

И в его глазах мелькнуло что-то непонимающее, когда я слегка улыбнулся, а роба на моих штанах чуть дёрнулась.

Очень «хорошо». Определили место у «параши». Значит, начнём с кровавых жертвоприношений! Сейчас у меня, походу, и тапки появятся, и кейс с туалетной бумагой, и статья ухудшится.

Арестовывали убийцу и террориста, а он взял и переквалифицировался до насильника крупного рогатого скота с последующим прожариванием! Вопрос оставался открытым: успеют ли быки смотрящего за хатой сказать «му»?