Как говорят мужчины, каждая великая битва должна иметь свой сюжет. Обнажая меч, вы открываете новую главу. На войне вдох – это уже бой, а отчаяние можно найти даже под женскими юбками.

Перебравшись через городскую стену, я первым делом стряхнула с себя овечью шерсть, обняла своего друга лорда Жестяного, прижала к груди Жиббю и, наконец, Немого (все они совершили полет вместе со мной), а затем потребовала вина.

Должна сказать, что горожане принесли мне немного или предложили то, чем располагали сами, но не успела я поднести кубок к губам, как раздался такой шум: ржание, удары копыт и поток проклятий, – какого я в жизни не слышала.

Мой милый Нано в свою очередь показался над стеной, а с ним – и три лошади, опутанные такими тонкими веревками, что противная сторона могла лишь восхищаться волшебством их полета, удерживаясь от стрельбы – кому не хочется посылать стрелы в чудо?

Одно дело – поднять коня на стену: он будет красоваться на ней так же гордо, как флюгер на крыше или петушок, припавший сзади к перьям своей подружки; совсем другое – попытаться вновь вернуть Пегаса на землю. Мне пришлось вести Нано по стене почти до самого замка, покуда он не нашел достаточно пологую лестницу, чтобы ступить на нее, и не соизволил спуститься. Так же вели себя и остальные лошади. Не одна из них не была боевым конем. Пусть даже храбрые, как кентавры, по трубам они лазать не умели, поскольку представляли собой колбаски о четырех ногах, и по стене крались, как клопы над свечкой.

От страха перед полетами и постоянного ужаса перед падением Нано оказался колбаской, быстро теряющей свою начинку, что заставило меня еще раз возблагодарить божественную мудрость природы, предписывающую человечеству водить лошадей за морды, а не за хвосты. Следовать за северной оконечностью Нано в такой момент (если вы можете начертить план города и изобразить на нем наш подземный переход) – поступок гораздо более несуразный, чем сунуть голову телке в задницу для исцеления от перхоти, что само по себе действенно, но глупо. К сожалению, перед теми, кто шел за мной, шествовало не то мое, не то еще чье-нибудь изливающее вонючую жидкость четвероногое, и я молила Господа, чтобы на них оказались башмаки на деревянной, а не на кожаной подошве. Так или иначе, мы все шли довольно быстро, чтобы не превратиться в статуи.

Конский навоз не часто встретишь на городских стенах – обычно лишь мужчины да белки не успевают сбежать вниз, – так что испражнениям нашим многообразных летунов в балладах уделено незаслуженно большое внимание и все последующие несчастья приписаны именно им.

Как бы там ни было, все мы оказались внизу прежде, чем самый быстрый из трубадуров начал свой первый катрен[34], не говоря уже о том, чтобы закончить его. Теперь мы, встреченные с должным уважением, стояли на твердой земле, принадлежащей моему кузену, с кубками в руках и обдумывали тот самый парадокс, которым я открыла эту главу: неприятности могут таиться даже под женской юбкой.

– Ты с чем-то играешь под юбкой, – обвиняюще заметил мой кузен.

– Кому-то приходится это делать.

Ля Мамлон королевой восседала в кресле с львиной головой над спинкой и орлами вместо ножек, которое при жизни и после смерти – до сего момента – принадлежало матери Раймона-Роже. Мамли пошарила под подолом и показала ему одну из своих магических карт, потом еще несколько на пергаменте, а какие-то – на деревянных или сланцевых пластинках, причем раскрашенные так ярко и искусно, что изображения на них двигались.

– Это что еще за чертовщина? – спросил мой кузен.

Его раны, в сущности, оказались царапинами, а такие порезы раздражают мужчин.

– Это видения и заклятия, которые я получила от Раймона де Брусса.

Мой кузен протянул руку за картой.

– Их дал мне Собачья Шкура, – повторила она.

– Де Брусе – порядочный человек, – неожиданно заметил Раймон-Роже.

– А как вы в Лангедоке отличаете порядочных от непорядочных? – поинтересовался Железноликий.

– Он мне в кости коня проиграл!

Мой кузен повернул руку ладонью вверх. Карта, которую он взял, нарисованная на каменной пластинке, изображала расколотую башню у русла высохшей реки. Пока мы разглядывали рисунок, башня загорелась, причем огонь запылал с такой силой, что обжег кузену пальцы, и тот выронил карту из рук. Ногой он отбросил ее Ля Мамлон, которая тотчас же припрятала пластинку в складках юбки.

– Ты слишком поздно показала мне Безье, – молвил он. – Именно там братья мои отведали пирогов с угольями.

И тут раздались громкие крики:

– Кастелляр! – кричали мужчины. – Враг прорвался в Ле-Кастелляр!

Кровь лошади Ублюдка еще не высохла на моем боевом топоре, а мой меч и не собирался ржаветь. Я отправилась на поиски Нано, моля Бога, чтобы он уже опустел.

– Рука у тебя не болит? – спросила ля Мамлон, когда я садилась в седло.

– Я думаю, что нужно замотать ее шарфом или еще чем-нибудь.

Даже на войне мы ухитряемся говорить о нарядах.

– Не бинтуй ту часть руки, что под щитом, – посоветовала ля Мамлон. – Воспользуйся лучше по-ш-ш-у-у-дочкой.

– А это что еще такое?

– Не могу сказать тебе по буквам, – ответила она, – но если ты найдешь такую в замке, она будет помягче и поудобнее, чем просто шарф.

Я не могла сыскать никакой пошудочки, зато нашла подушечку, которая вполне годилась, ибо я не собиралась забивать ею огромный мужской щит, а взяла учебный – маленький и круглый. Оставим зверства мужчинам. Я возьму быстротой, что вообще свойственна женщинам и как никому другому свойственна ля Мамлон. Ля Мамлон постоянно повторяла: «Если ты хочешь получить от жизни хоть какое-то удовольствие, будь быстрой и всегда первой». Я никогда толком не понимала этого ее совета, но для битвы он подходил наилучшим образом, и не один бедолага принял смерть от руки моей еще до того, как успевал обнажить оружие. Я не могу назвать себя убийцей. Многим из них хватает крепкого удара по носу, чтобы, распустив нюни, отправиться к своим женам обратно на Север Франции в попытке удостовериться, что нюх их еще не покинул. Если враги мои носили старомодные шлемы с защищающей нос пластинкой, я, как правило, подрезала им подбородки, что несколько более жестоко, так как у многих из них подбородки либо полностью отсутствуют, либо так малы, что меч мой оказывался на волосок от их кадыков. Слова эти, конечно, чистый пролепсис[35] – самая холодная, по мнению Констанс де Кулобр, фигура речи. В Ле-Кастелляре, напротив, было довольно жарко.

Даже с нас, женщин, пот тек сильнее, чем с наших лошадей, которые сами находились в ужасном состоянии, и казалось, состояли из пены, что, собственно, и свойственно большинству тварей Божьих и гораздо более приемлемо в жару, чем, скажем, пыль. Но к этой минуте все жители Каркассона превратились в скелеты – кожа да кости, что объяснялось, во-первых, потением, а во-вторых, тем самым обстоятельством, к которому я и историки сейчас подойдем.

У Раймона-Роже кончилась соль. У крестоносцев она была, а у нас – нет. В то время как Транкавели охотились, вожди северян отправили Симона де Монфора перетянуть на свою сторону вассалов моего кузена. Заодно Монфор захватил соль в Капестане, а ведь она годится лишь на то, чтобы солить. Мы могли посолить гораздо больше мяса, чем крестоносцы, но солить его было нечем.

Это означало, что мы непрерывно потели и страдали страшным поносом. Покрытый испариной лоб не делает вас храбрее, а если у мужчины постоянно течет по ногам, то воин он никудышный. Когда его ягодицы сомкнуты неплотно или – о ужас! – расходятся, даже тень собственной лошади приведет беднягу в смущение, и разве можно осудить его за это?

Мой кузен стал собирать своих обессиленных соратников у Ле-Кастеллярских ворот.

– От них несет поражением, – вскричал он. – Какой смысл в атаке? Я чую их страх отсюда.

– От них несет дерьмом, – поправила его я в лучших традициях наших разговоров на мельнице. – А это не всегда одно и то же.

– Я проскачу рядом с вашей кузиной леди де Сен-Тибери, – заявил Роже де Кабаре, – таким образом я буду ощущать лишь запах лавандовой воды и цветов, растущих в нашей долине.

– А ну-ка подождите! – вдруг скомандовала ля Мамлон.

– Что ты собираешься делать? – издевательским тоном спросил ее мой кузен. – Показать мне цветок лилии, нарисованный на карте? Или донести до меня аромат, источаемый пастью Собачьей Шкуры?

Проституция – это род торговли, требующий значительной изобретательности. Для мужчин продажу своего тела женщины обставляют как акт любви. Начать его ничего не стоит, но поддерживать на должном уровне довольно нелегко. Для этого необходимы волшебные атрибуты, которые требовались сейчас и нам. Не каждая округлость под одеждой ля Мамлон принадлежала самой Мамли, включая наиболее, казалось бы, притягательные выпуклости. В ответ на слова моего кузена она пошарила под юбкой и вытащила не карты, а винный мех, заполненный ароматной жидкостью, которой она пользовала себя, Пипи и бороды своих клиентов. Она щедро обрызгала ею наших воинов и их лошадей, так что теперь мы пахли не страхом, а скакали, распространяя аромат будуара светской дамы или кладовой для душистых трав, что хранят лишь в богатых домах.

Обстоятельство это совершенно смутило наших врагов. Они никак не могли сообразить, какие копья пустить в ход: верхние или нижние, из-за чего многие из них устлали собой улочки города.

В Ле-Кастелляре я видела очень мало примеров отчаянной храбрости и еще меньше – рыцарственности. Главным образом я помню, что мы мчались на крестоносцев точно так же, как они – на нас. Потом я обнаружила, что скачу по улочке, такой узкой, что на ней умещались лишь отдельные фрагменты общей битвы, подобно тому, как на ленте, оторванной от гобелена, умещаются лишь части рисунка. И тут меня стал теснить огромный воин в кольчуге, прикрывающей грудь.

Женщине со слабыми руками не стоило и пытаться достать мечом до его сердца и поэтому пришлось раскроить ему морду боевым топором. Потом в глаза мне бросился крупный рыжий мерзавец, в грудь которого наполовину вонзилось копье. Он сделал два-три быстрых тревожных шага вперед, уже полностью не в ладах с собой и похожий на крупозного цыпленка. Не знаю, что с ним после сталось.

– Мама! – вопил еще какой-то детина, как кричат по-английски, когда зовут маман или, как говорю я, матушку.

Как смел он напомнить мне о ней! Пришлось угостить и этого мерзавца батюшкиным топором, что мгновенно его утихомирило. Потом я раскроила грудь еще двоим.

Доспехи из цепей по надежности и не сравнить с крепостной стеной, хотя они и кажутся в два раза тяжелее. Звено, достаточно толстое для того, чтобы меч отлетел от него, просто не может не иметь такого отверстия, через которое, пусть даже на дюйм, проходит кинжал или острие копья. Стрелы беспрепятственно проскальзывают через доспехи воинов, как правда – через игольное ушко, а те, с позволения сказать, пики, которыми стреляют из больших луков, выходят с другой стороны. Мне приходилось видеть и умерших воинов, и тех, кто никак уж не мог похвастать своим самочувствием, с полудюжиной растущих из них шипов. Воины, простреленные насквозь таким образом, превращаются в очень колючих ежей, и поле битвы становится изрядно опасным местом для хождения. Если подобные доспехи и могут чему-то воспрепятствовать, так это – извлечению стрелы из тела раненого.

Все эти события навалились на меня так беспорядочно, что я их по-другому и не помню. По правде говоря, прорыв в Ле-Кастелляр и несущиеся отовсюду женские вопли застали врасплох не только моего кузена, но даже и хладнокровного Роже де Кабаре. Стены здесь считались настолько мощными, а оборона – так хорошо организованной, что даже детей их пригорода не забрали в собственно город. В то время как мы строились, а потом вновь собирались, они постоянно путались у нас под ногами вместе с кошками и цыплятами. Каким-то чудом под копыта никто из них не попал, но каждый раз, когда мы начинали атаку, они оказывались тут как тут и мчались сквозь наши боевые порядки точно ливневые воды в сточную канаву или ручьи, бегущие с холма Алариха.

В конце концов матери благополучно разыскали сорванцов и согнали их в стайки, матери и те старики, мышцы которых уже слишком ослабли для участия в главном деле жизни, каковым теперь являлось убийство. Затем через ворота Разе их отправили в неприступную твердыню самого города.

А в это время незамужние девицы приносили нам пользу, подбирая стрелы и камни.

– Использовать стрелы врага – плохая примета, – услышала я ворчание Железноликого.

– А еще хуже – обнаружить их в своих кишках, – возразил Жиббю.

Выдирая вражеские стрелы за наконечники, он обламывал им кончики с таким расчетом, чтобы те, отскакивая от камня, поражали в брюхо приближающихся лошадей крестоносцев.

– На расстоянии в сто шагов острия не нужны, – объяснил он мне, как будто война могла стать моей профессией и мне следовало постичь ее искусство и вкусить ее тайн.

– На таком расстоянии я прострелю человека насквозь даже оперенной палкой.

Он показал, как это делается, а потом – еще раз.

– Хоть камышинкой, хоть высушенной сердцевинкой стебля чертополоха.

Немой подбежал поцеловать его, а затем в свою очередь взвел арбалет. Конечно, арбалет, как и все чужеземное, – изобретение замечательное, но взводить его приходится дольше, чем поднимать гири на часах, к тому же пользоваться им так же не с руки, как мужчине соединяться с мужчиной же в акте любви.

– Раз уж ты отламываешь стрелам врагов наконечники, то и те выдерут их и опять отправят в нашу сторону, – продолжал сердиться Железноликий.

– Тогда я опознаю их по возвращении и подтвержу наше знакомство.

– Да у тебя в кишках и так уже полно всяких шипов.

– Зато у меня нет железа в душе.

Жиббю подхватил Железноликого на руки и усадил его на лошадь как раз в тот момент, когда началась новая мощная атака крестоносцев. Они наступали грозно и медленно, ничуть не похожие на людей, собравшихся на охоту, а явно готовые убивать.

К нам приближались люди Ги де Леви и Бушара де Марли, а также Гийома де Пуасси, Робера Мовуазена, Роже дез Эссара, Пьера де Сиссе и Роберта де Пикиньи – искушенных в битвах друзей де Монфора. Их сопровождали команды, обслуживающие метательные орудия, и всевозможные плотники, тащившие орудия своего труда, что нас ужасно поразило. Пока великие вожди крестоносцев прыгали по крышам Ле-Бура, командиры пониже рангом трудились не покладая рук.

Первым делом они воздвигли целую батарею баллист, чтобы обстреливать огромными камнями стены пригорода или кольцо укрепленных задних стен его домов и таким образом проломить их. Каждую минуту в крепостную стену у Фонгранда и Сент-Илера с грохотом ударяли куски скал или даже, как утверждали некоторые, целые скалы, со звуком, вызывающим ощущение жуткой зубной боли, – я говорю это для тех, кто слишком молод, чтобы помнить эти события.

Затем, несмотря на каменистую почву, крестоносцы подкопали стену и сунули горящую печь прямо в кишки – если можно так выразиться – самого города. Там она и горела, как раз под трещиной в стене – результат работы баллист, – покуда жар ее не разрушил камни стены, заодно обдав город зловонием болотной тины и экскрементов. Час тому назад смердящие пары взорвались, и стена рухнула и рассыпалась, как серная гора! Враги ворвались внутрь, как только над пышущей огнем ямой смогли положить доски.

Но этого им показалось мало. Их плотники выстроили осадную башню на колесах, выше любого дома в городе. Сейчас, сидя на черепице, мы прекрасно видели это. Думаю, что каждому из нас чудо сие внушило благоговейный страх. Взобравшись на башню, они оказались выше, чем защитники Ле-Кастелляра и, подобравшись поближе, смогли осыпать тех дротиками и обстреливать их пращой. Затем они стали перебираться через стену сперва по пять – десять человек, а потом – целыми толпами, при этом снизу на башню лезли новые воины, чтобы влиться в полчища, устремляющиеся на нас сверху.

Я видела все это. Я не верю россказням о скорпионах, ползучих гадах и орлах, обученных северянами и теперь сражающихся вместе с ними, не верю в огнедышащего червяка, приятеля папы Иннокентия, многие часы продиравшегося под землей, чтобы добраться до нашего сердца. Мужчины с такой же охотой рассказывали мне о кроликах с мечами вместо зубов, с какой сплетничали о папских змеях.

А сейчас я видела их черноголовую башню, ухмыляющуюся над всеми нами глазами, полными солнца, в то время как всадников становилось все больше и больше…

– Подрезайте им поджилки, – вдруг завопила какая-то старуха. – Ложитесь на землю и обработайте их копыта!

Старая идиотка кинулась на землю с ножом в зубах животом кверху и дождалась, чтобы они подъехали поближе.

Какой-то оруженосец направил на нее копье, но Жиббю подстрелил его со своей лошади. Тотчас же с десяток наших женщин бросились вперед и улеглись рядом с ней. Затем, если я еще в состоянии правильно считать, к ним присоединилось еще человек десять.

– Безопаснее лежать под лошадью, чем ждать вот так мужчину, – заорала одна из мародерок, – по крайней мере видно, что делает лошадь.

Она тотчас же стащила с кого-то из всадников расшитый башмак для верховой езды со шпорой, украшенной драгоценными камнями, причем, я думаю, что ступня осталась внутри башмака. А может, рыцарь взвыл так просто потому, что его ограбили.

Результат превзошел все ожидания. Лошади теперь не могут наступать на женщин или еще на что-нибудь скользкое, в особенности если стрела вонзается в них в тот самый момент, когда они пытаются поставить куда-нибудь ногу. Сделай они еще хоть шаг вперед, их тотчас же резанули бы по бабкам, а их седоков – по щиколоткам.

Немой с корзиной своих перцев хотел выбежать вперед, но Железноликий остановил его.

– Не заходи им в тыл, – предостерег он. – Они могут побежать именно в эту сторону.

– Испугался, Ферблан? – спросила я.

– Да, – ответил тот. Голос его звучал сухо, как шипение ящерицы. – Испугался, что наши женщины послужат им булыжником.

Атакующие не сумели продвинуть свои первые ряды или хотя бы обойти женщин, из-за чего строй рассыпался, и им пришлось ретироваться.

Когда мы смогли охватить взглядом нижнюю часть дороги и улицы за площадью, то увидели десятки трупов крестоносцев. Конечно, трудно отличить одну кровь от другой, но мне показалось, что наших погибло вдвое больше. Простые граждане, конечно, сюда не входят, ибо грубые куртки, сделанные из свиных или воловьих шкур, не могли защитить их, и те погибали сотнями.

– Мы спасли, что могли, – прокричал мой кузен. – Давайте в полном порядке отходить в город.

Женщины Ле-Кастелляра действительно были спасены; их повелители и прочие выжившие представители мужского пола стояли между или за нашими рядами, так что план кузена можно назвать правильным.

Крестоносцы однако и в мыслях не держали позволить нам последовать ему. В отличие от нас самих те воины, что противостояли нам сейчас, не принимали участия в утренней схватке, а если бы и принимали, то покончить с ними одной атакой точно бы не удалось. Они пришли сюда, чтобы разбить нас вновь, и наступали медленно и беспощадно, на этот раз с левого фланга, что было весьма опасно, поскольку он прикрывал ведущие в город ворота Разе.

В этот момент события могли обернуться для нас довольно плохо. За нами все еще оставалось множество горожан, которых следовало пропустить в ворота, защищенные нашим левым флангом, после чего в них собирались войти мы сами, а затем и наш арьергард. Если бы крестоносцы надавили посильнее, они обошли бы нас с фланга и полностью отрезали.

К счастью, их внимание отвлекла группа пеших женщин, толпившихся вокруг ля Мамлон. Предполагая, что это – просто беженки из Ле-Кастелляра, и совершенно не зная о том, как наши «яйцерезки» обошлись с их приятелями в Ле-Буре, они стали постепенно стягивать свои силы, разбросанные по разным улицам, и попытались использовать свое численное превосходство. Уж лучше бы им никогда этого не делать.

Когда чародеи вторглись в Лангедок, опаляя наших предков огненным дыханием и заставив их покориться и строить дороги, предводительствовал ими король по имени Цезарь. Этот маг и воин славился среди исполинов тем, что в бою в его распоряжении находились не только кони, но и волки с орлами, и еще он умел писать жезлом на воде. Именно он написал Книгу Заклинаний Войны и оставил ее своим ста сыновьям, некоторые из которых, будучи смертными, снимали с этого трактата копии на пергаменте и продавали монахам за то, что те возвращали им нормальный человеческий рост.

Книга хитростей Цезаря лишь однажды объясняет, как воевать с двуногой частью рода человеческого. Это объяснение содержится в описании войн, которые чародеи вели в Британии, а в те далекие времена ее населяли исключительно женщины, живущие как пчелы.

Их королевы обитали в колесницах, влекомых быками, а когда им хотелось забеременеть, они совокуплялись с женщинами племени волшебниц, которые обладали пенисами, но умирали, если пользовались ими. Кожа волшебниц была ярко-синего цвета, и им приходилось скрывать это, заворачиваясь в лен с ног до головы и скрываясь в каменных кругах. Цезарь победил женщин-пчел, приделав косы к своей колеснице и разрезав каждую из них на три части. Сам обладая пенисом, синих женщин он истребил полностью.

Обычно Цезарь воевал на пляжах, равнинах или же разгуливая по морским просторам. Он не рекомендует армиям стоять спиной к лесу, но нигде не предостерегал против сражений в городе, пусть даже и с женщинами-пчелами.

Если бы крестоносцы могли прихватить нас на открытом месте, они легко одержали бы победу, просто превосходя числом. Но им приходилось наступать на нас, спускаясь по улочкам и переулкам, в то время как мы обладали преимуществом, просматривая все пространство вдоль городской стены. Ля Мамлон – на левом фланге – стояла на рыночной площади, где все улицы сходились у Городских ворот. Если бы она выдвинулась хоть немного вперед или кто-нибудь из нас попал в лабиринт домишек, в котором крестоносцев в кольчугах было сейчас не меньше, чем жал в осином гнезде, то мы потеряли бы преимущества широкого обзора.

Мы видели достаточно, чтобы не проиграть битву, а если бы оказались настолько глупы, чтобы попытаться ее выиграть, то тут же ослепли бы вновь.

Шлюхам свойственно совершать дерзкие поступки. Спешившись и привязав Пипи к какому-то пеньку, ля Мамлон призвала крестоносцев поспешить к ней. Мужчина, сидящий на лошади с широкой спиной, вряд ли почувствует себя непринужденно, если вынуждать его поспешить к вам между двух стен (особенно бок о бок с десятком товарищей) по улочке, которая рассчитана на одну-единственную особь с корзинкой хлеба (каркассонские караваи упоминались ранее; здешний хлеб печется с учетом особенностей местных переулков: с жесткими краями и коркой, твердой, как панцирь у жука). И вот крестоносцы увидели ее. Они никогда не видели ее раньше и помчались к ней, стукаясь о стены коленными чашечками и стирая о седла бедра, и так уже подпаленные полуденным солнцем. Мужчины, несущиеся к женщине в таком состоянии, а особенно те, кто занимал высокое положение и не привык к подобным приключениям, оказались вполне годными для того, чтобы обнаружить свои задницы в огне, а мошонки – отрезанными.

Наши мародерки увидели, как ля Мамлон опрокидывает над свечкой уже третью чарку спирта, и, решив, что так пропадет слишком много дорогостоящих седел, бросились ей на помощь. Это и остановило битву при Ле-Кастелляре.

В один прекрасный день волшебник или кузнец изобретет могучее оружие, и женская половина человечества либо станет его единоличной хозяйкой, либо останется ничем. Но даже и без этого оружия разница между рыцарем с мечом и копьем с одной стороны и двумя-тремя озлобленными женщинами с вилами с другой не так уж и невообразимо велика, в особенности если он свалился с лошади. Мужчина среднего роста весит не больше, чем копешка влажного сена, а мы часто переворачиваем такие или мечем на сеновал, где они и сохнут в тепле.

Немало можно написать о жестокостях войны, но должна сознаться, что непосредственно мы, женщины, убили не так-то уж и много крестоносцев. Как сказала ля Мамлон, утешая Пипи: «Мужчину убивает вовсе не то, что его поднимают на вилы или протыкают ходулиной, и не то, что его перебрасывают через крышу. Убивает его падение на булыжник по ту сторону дома».

Вот так-то наш отправившийся на вылазку отряд и смог уйти в город через ворота Разе. Последними входили ля Мамлон с мародерками. Они заполнили свои ковши всевозможными непристойными частями, одни из которых предназначались лекарям, а другие – чтобы после потешаться над ними. Как же расстроился мой кузен, увидев всю эту гадость в своем замке да еще поблизости от кухонных котлов! Однако он все-таки признал их нужность, когда услышал остроты шутов и клоунов, и повел себя достаточно разумно, чтобы не высказываться на эту тему.

На месте событий наконец-то появился Симон де Монфор. Его соседи и вассалы из Парижа сражались в Ле-Кастелляре, а он оказался свидетелем зверств мародерок у ворот Разе.

Если бы мужчина изуродовал его приятелей таким образом, то воздаяние было бы ужасным, а особенно со стороны человека, подобного ему – принадлежащего к беспристрастным мира сего, жестоким, как никто другой. Когда же наши женщины швырнули ему в лицо мужские органы и кишки, он просто попросил оруженосца подать ему салфетку и заметил, что женщины горазды на всякие выходки, в особенности если они слишком молоды или чересчур стары. Его мудрость урезали до банального и часто цитируемого афоризма: «Да… женщины – всегда женщины».

То, что Симон довольно хладнокровно воспринял это происшествие, – большая удача для нашего пола. Действительно, сколько бы женщин он ни послал на костер, глаза им никогда не выдавливали и в животах мечами не ковыряли. А о том, что он мог сделать мужчинам, всем хорошо известно и вызывает сожаление, хотя сейчас он не вел войско в атаку, а просто подъехал посмотреть, как идет бой.

Женщине не следует мыться часто, а не то она рискует просто смыть себя самое, особенно если дело происходит летом. Она должна как следует укутываться от жары и надеяться, что ее влага в нее же и вернется. Плоть женская подобна горящей свечке, пот которой драгоценен. Если мужчину можно сравнить с обычной сальной свечкой, то женщина – свеча из чистейшего пчелиного воска, и следует беречь каждую каплю ее естества.

Шлюхи – совсем другие. Они постоянно трут себя в разных местах. Ля Мамлон имела обыкновение замачивать телеса по нескольку раз в день, погружая в сырую воду целые глыбы своей плоти, словно поросят, которых маринуют в рассоле.

Особое внимание она обращала на спину и, несмотря на застенчивость, ни разу не повела себя настолько скромно, чтобы отказаться от моей помощи. В противном случае ей пришлось бы тереть себе спину метлой на длинной ручке или прибегнуть еще к каким-нибудь ухищрениям. А так, стоило нам приехать в Каркассон, в замке кузена всегда находился укромный уголок, где мы могли вволю насмеяться, пока я смывала травинки с ее лопаток или обирала гальку с ее ягодиц.

Все это, конечно, не имеет прямого отношения к истории и вряд ли интересно кому-нибудь, кроме меня самой.

Другое дело – ее волосы. Она постоянно мыла их, отжимала, выкручивала и вообще поступала с ними так, как рачительная хозяйка в паре со служанкой поступают с полотном или с нетрепаным льном, вымачивая их в луже. Любая другая девушка знала бы, что расчесывать волосы лучше, чем их полоскать, а приглаживать – еще полезнее, чем то и другое, вместе взятое, поскольку волосы, чтобы оставаться послушными, должны пропитаться собственным соком.

Бедная Мамли! Быть может, за ней есть какая-то тайная вина или ее мучит чувство стыда и ощущение собственной нечистоты, хотя, с другой стороны, и мамочка ее, и бабушка были шлюхами, и в семье ее не наблюдалось иных традиций. Она беспрестанно мыла и ополаскивала свои длинные локоны, так что жизнь совершенно покинула их. При этом Мамли постоянно жаловалась на перхоть, зуд и засаливание волос, в то время как я знала, что единственное, от чего она пытается действительно избавиться, – это навязшие у нее в ушах клятвы да отвратительные слюнявые поцелуи.

Ее волосы поначалу были гораздо темнее моих – на следующий день после нашей первой встречи они казались чем-то средним между золотисто-каштановыми и белокурыми (и это после того, как их изрядно потоптала и истрепала целая куча крестоносцев). Старухи утверждают, что цвет с волос не смоешь, если только он не появился у них от коры или ягод, но это уже зависит от того, в чем ты их полощешь.

Как только мы обосновались в древней каркассонской крепости, Мамли завела манеру ведрами использовать конскую мочу. Говорят, это прекрасное средство от перхоти и зуда, хотя и не такое хорошее, как моча свиней или оленей, хотя одну из них трудно найти, а другую – почти невозможно брать.

Меня радовало, что ля Мамлон время от времени как следует полощет свои локоны в Оде и прилагает все усилия, отбивая запах конской мочи розовой водой или коньячным спиртом с мускатным орехом. А тем временем волосы ее все светлели и светлели. Я не люблю этого северного слова «блондинка», предпочитая ему наши собственные: «беленькая» или «белокурая», но Мамли действительно превратилась в блондинку, став светлее, чем я сама. У меня-то, по крайней мере, волосы сохранили оттенок поблекшего одуванчика над ушами и у корней, как у старикана с похлебкой на усах. Мамли же в мгновение ока оказалась пепельной и, похоже, недели через две должна была стать снежно-белой. Если нам когда-нибудь понадобится замаскировать ее, то придется вымазать ей голову грязью. А сейчас цвет ее волос напоминал флаг или даже знамя, мои же в сравнении тянули лишь на флажок. Искренне надеюсь, что это меня не раздражало.

Вскоре после битвы в Ле-Кастелляре, последовавшей за нашим не менее триумфальным поражением в Ле-Буре, я тем не менее уделила пару минут локонам Мамли, а потом отправилась к себе в спальню, где Фантом прибрал меня к рукам, и быстро заснула.

Я говорю Фантом, но он являлся мне не сразу, пусть даже в потрескивании пламени свечи. В объятия сна меня вела потребность в любви, свойственная каждой женщине или каждой дурочке. Когда вы, находясь на волосок от смерти, постоянно рискуете получить ее поцелуй, в конце дня вам необходимы утешение и поддержка.

Он пришел в тот самый момент, стоило мне закрыть глаза, и ни секундой раньше, чем я стала жаждать его появления. Он облек меня, как сон, и немедленно подтвердил, что это он, сказав не то «Ты нужна Франции», не то еще какую-то подобную несусветицу. «Франция призывает тебя». (Что такое Франция или кто это и где она? Я не знала ни места с таким названием, ни человека с таким именем. Филиппа Августа мы называем королем Парижским. Но что такое Париж, как не крохотный образ в моем сознании?)

Как только Фантом заговорил, в моем сознании появился иной образ, а само сознание переместилось в бедра, в мои мятущиеся бедра. Он уже не произносил никаких слов, прошептав мне на ухо свои откровения, а впился губами в точку, которую я могла описать лишь как находящуюся на расстоянии ногтя от моего левого соска, и на таком же – вокруг него, а потом расстояние это уменьшилось на ноготь, когда губы его сомкнулись.

– Что мне делать, если я, к несчастью, увижу такой сон? – спросила я однажды у Констанс де Кулобр.

– Немедленно подчини его себе, – ответила та.

Однако мой сон, или же Сон давно подчинил себе меня – и лаской и таской от макушки до пяток, и, как всегда, шел к своей цели. Прежде всего этот божественный демон принялся сосать мою грудь – точно так же, как, говорят, это делают младенцы, как будто пытаясь высосать из меня сердце. Будучи вместе с тем взрослым мужчиной, он получил и мои легкие, что вкупе с тяжестью его тела и вкусом его волос у меня во рту напоминало мне о дожде, льющемся на июльский папоротник, или о паутинках, парящих в воздухе в тот час, когда летучие мыши выходят на охоту.

«Нужна», – прошептал он, не поминая на этот раз ни Франции, ни графа Тулузского, ни Транкавелей, ни Лангедока, ибо сейчас мы говорили о его нужде, как это всегда бывает с мужчинами.

Тем не менее я постаралась взять события под контроль. «О чем это ты? – спросила я своего гостя. – Скажи мне, что…» Это оказалось все равно что говорить с инкубом или пытаться перебить священника, которым он вполне мог оказаться. К этой минуте он уже задрал свою сорочку, если таковая у него вообще имелась, мою, а также сбросил свои обмотки.

Я ношу не одежды, которые можно застегивать или расстегивать, а, скорее, слои, подобно змеям или в некотором смысле гусеницам. Ублюдок Мерден вместе со своими людьми сумел распустить немало из них, но он не добрался до самой последней связующей нити, которая была прекрасно расположена, так прочна, будто бы в нее вплели шерсть со всей овцы, а не только с ее спины. Это я уже говорила вам, но сны не теряют времени даром, так что в раздевании меня Фантом оказался гораздо быстрее Мердена. Он обнажил меня в мгновение ока, вытряхнув из одежд все части моего тела и развернув мои крылышки, чтобы мы оба убедились, что они не порвались – в точности как мальчик поступает с бабочкой или архангел Гавриил с дымкой при восходе солнца.

То, что он проделал после, причинило мне некоторое неудобство в начале и принесло ощущение блаженства – в конце, а между ними измучило меня таким исступленным чередованием света и тьмы, наполненности и пустоты, вздохов и бездыханности, жизни и смерти, что я могу назвать это лишь Откровением, и именно с большой буквы, ибо даже мысль о нем заставляет меня стискивать зубы и стонать.

Как же случилось, что сон научил меня столь многому, если он только лишь сон? Вот тут-то мы и подходим к его сущности – как я уже наверняка подошла. Был ли он только сном, который сумел так беспредельно обнажить мою душу? Я уже знала, что он живет и во плоти. Я видела его купающимся. Так это во плоти припадал ко мне мой Фантом? Или же плоть моя – свой собственный фантом?

Замок, конечно, не мельница, и в этом его главный недостаток. В нем много места, но мало закутков, это – невообразимо огромное пространство, в нем совершенно нет замкнутых помещений. Уединиться здесь негде, включая уборную. Если хозяин замка укладывается с кухаркой, то пятьсот глаз видят это, а столько же рук – при необходимости – аплодируют. В то время как сильные мира сего сочетаются браком, звучат фанфары. Когда хозяйка замка стонет в родовых муках, ее крики заглушаются литаврами, чтобы они не помешали гостям, приехавшим с ночевкой, поглощать свой ночной напиток (так северяне называют подогретое вино с пряностями, которое хлещут в полночь), и не отвлекали гостей, не намеренных ночевать в замке, от противоядия, представляющего собой яд чистейшей воды, или же не потревожили даже самых паршивых из их собак. Стоит ей разрешиться от бремени, как весь город уже знает, какого пола младенец, – и это еще до того, как она успеет бросить взгляд на новорожденного поверх своего опускающегося живота. Если она умирает, а женщины умирают часто, даже не будучи окруженными таким оголтелым пьянством, то вся округа заливается слезами еще до того, как супруг оставит охоту, чтобы найти священника для причастия.

Мой кузен любил уединение, так что не многое из вышесказанного касалось его непосредственно. В частности, он терпеть не мог присутствия супруги рядом с собой, и даже когда над нами собрались тучи, оказался единственным человеком в Каркассоне, которого я ни разу не видела на стульчаке. Поэтому я сомневаюсь, что это он явился ко мне, несмотря на его речи о страстной тоске в тот первый вечер.

Для того чтобы укрыться от нескромных глаз во время сна или когда мы, женщины, купались, в нашем распоряжении находились занавески. К ночи все большие залы замка делили наподобие овечьих загонов, только не вязанками хвороста и не переносными перегородками, а кусками ткани, развешиваемыми на веревках. Сквозь них подглядывают лишь бесстыжие наглецы. Дети же, для которых это – любимое занятие, надежно изолировались вместе со своими няньками, так что все мы спали спокойно.

Я устроилась лучше, чем многие другие. Несмотря на низкое положение в семье моего кузена, я высоко стояла в его собственных глазах. В наше распоряжение он предоставил то, что мужчины называют будуаром, который, собственно, представлял собой не более чем нишу в стене, но стены в Каркассоне – огромной толщины, и поэтому крайние ниши в главной башне замка довольно глубоки. В такой нише вполне мог разместиться наш дом на мельнице, поэтому будуар представлял собой довольно большую и милую комнату. Там, конечно, размещался Железноликий, как мой единственный рыцарь, а также Жиббю, его слуга, и Немой, его вещь, только немного подальше от занавески. Девушка-Рыба спала столько, сколько двое мужчин позволяли ей, а Мамли в этом случае всегда оставалась ля Мамлон. В Лангедоке бытует пословица: «Пусти шлюху в замок, и она вскоре выставит оттуда всех остальных». Мамли, правда, была слишком великодушна для подобных строгостей, однако вне зависимости от того, стояла она, спала или красила ногти, она всегда оставалась той женщиной, которой необходимо место, чтобы раскинуть ноги. Дворец мог бы привлечь ее ненадолго, при этом места для королевы осталось бы не так уж много.

Итак, у меня перехватило дыхание. Я содрогнулась, вскрикнула и, толком не проснувшись, обнаружила, что Мамли прикрывает мне рот словно бы для того, чтобы утешить меня во сне. Это положило конец моей близости с Фантомом, тело которого скатилось с меня подобно горному туману, оставив капли росы на моих бедрах.

– Просыпайся! – сказала Мамли. – Просыпайся или спи, как должно, пусть даже ты и храпишь.

«Храпеть» – не самое лучшее слово, в особенности в разговоре подруг ранним вечером. Фантом же испарился окончательно, весь, за исключением своего голоса, который, пусть сурово и непреклонно, но по-прежнему не издавал ни звука и который Фантом оставил в моей руке, плотно зажатой меж бедер.

На мне оказалось меньше одежд, чем я предполагала, но больше, чем мне виделось во сне, и потому сознание мое несколько лишилось равновесия.

Если сон полон подобных видений, то зачем женщине нужен мужчина?

– Это ты помогла мне раздеться перед сном? – спросила я у Мамли.

– Я бы с удовольствием приписала себе эту честь, деточка, но не могу. Сном, так явно захватившим тебя, ты тоже обязана не мне. Со мной, видишь ли, находился один дворянин, а это, как ты знаешь, влечет за собой массу моего времени и все внимание, на которое он только способен.

– Какой это дворянин?

– Один из свиты Роже де Кабаре и, кстати, не за деньги. Назови это блажью, которая в моем случае кончается гораздо раньше, чем превратится в любовь. Такое впечатление, что у тебя побывал кто-то наподобие, а может, и тот самый единственный мужчина.

Интересно, неужели вечер действительно оказался так жарок, как ощущали его мои щеки, несмотря на весь этот камень вокруг?

– Он – очень живенький петушок, – усмехнулась ля Мамлон. – И штуковина у него гармонирует с его ростом – здоровенная, как у Пятибашенного старика де Кабаре, но из тех, что подойдут к любому гнездышку.

Она прошлась рукой по моим волосам.

– Скорее крапивник, чем канюк или дрофа, и уж никак не похожа на гуся.

– Неужели мужчины такие разные?

– Да, любовь моя, и этим так опасны для нас. Этот вот мог бы проскользнуть между ног матери семейства совершенно незамеченным. Возможно, даже девственница не обратила бы на него внимания – а он просто сделал бы свое дело, расправил крылышки и улизнул. Но подумай о том, что могло бы произойти через девять месяцев.

– Я часто об этом думаю.

– И я тоже, прелесть моя. В этом замке я ужасно располнела.

Больше я не проронила ни слова, вновь медленно погружаясь в сон. Пока я спала, произошли великие события, но ко мне они не относились.

Мой кузен не растерял боевого пыла. Вместе с несколькими из своих дворян, зады которых еще не отлипли от седел, он поскакал обратно в Ле-Кастелляр через ворота Разе. В отряд входил и Роже де Кабаре со своими людьми.

Если принять во внимание, что копья только-только летели в ворота Разе, копья, дротики и стрелы, то легко прийти к выводу, что мой кузен уже тогда испытывал настоятельную потребность умереть. Будучи и без того прославленным, он не алкал новой славы своим мечом. В этот момент его осеняло божественное вдохновение.

Ле-Кастелляр оказался пуст. Крестоносцы оставили пригород скорее всего по ошибке, предположив, вероятно, что его будут охранять другие воины, но факт остается фактом – они ушли. Мой кузен обнаружил, правда, небольшую группу крестоносцев, распивающих краденое вино и опрометчиво опирающихся на одно-единственное копье, которого бы явно не хватило, если бы они попытались ухватиться за него все вместе.

При первой же атаке те, кто не испугался боевого клича «Транкавель!» и спьяну не подпрыгнул до луны, пришли в такое смятение при виде де Кабаре, что утопились в реке Од. Ле-Кастелляр вновь оказался в наших руках.

Мой кузен не собирался удерживать его, ибо приехал он за водой. Мне рассказывали, что каждый из нескольких десятков его воинов вез по два ведра, в том числе и дворяне, поскольку каждый каркассонец жаждал получить хотя бы глоток и уж никак не вина. В Ле-Кастелляре имелся колодец, а наши два пересохли до дна.

К сожалению, пламя охватило город еще до того, как мы смогли пригубить его сок. Вот только сейчас казалось, что воздух свеж и прохладен, а в следующее мгновение Ле-Ка-стелляр уже превратился в костер. Одни говорят, что его, удирая, подожгли крестоносцы, а другие, что из политических соображений или просто с досады это сделал мой кузен. Правда же состоит в том, что Ле-Кастелляр возгорелся сам, подобно тому, как, разогревшись изнутри, вспыхивает стог сена, и скотине, таким образом, ничего не достается.

Если вы сомневались насчет того, может ли гореть вода, то теперь оставьте свои сомнения. Или повторите вместе с ля Мамлон, что де Брусе Собачья Шкура проклял нас даже в мелочах, вплоть до камней, облицовывающих этот колодец.

Именно удар одного из наших ведер об эти камни высек достаточно искр для того, чтобы поджечь солому. Куда бы ни направился крестовый поход, ему всегда сопутствовали стихийные духи огня. Чтобы призвать их на землю, человеку вовсе не обязательно следовать путем христианства или даже путем меча. Так, например, в наших постелях ночевали саламандры, что может подтвердить жар в моих собственных чреслах. Лишь святому Доминику известно, что они выражали: гнев Божий или неудовольствие папы Иннокентия. Я слыхала о любовниках, которые воспламенялись, стоило их телам соприкоснуться, словно в его свечу вселился бесенок, а ее кустарник столь походил на трут. Но что это? Я разговариваю во сне!

Я проснулась и увидела в комнате Немого, а ля Мамлон снова трясла меня за плечо. Глаза у обоих сверкали огнем – но не друг для друга и уж тем более не из-за меня, а потому, что Ля-Кастелляр пылал так же весело, как костер перед тем, как вы собираетесь пристроить над ним тушу вола. Наше окно-бойница не выходила непосредственно на пожар, но мы видели его отражение в водах Ода, зарево в воздухе. А тем временем моя любимая шлюха продолжала тормошить меня.

– Вставай! – настаивала она. – Нас ждут великие дела: какие-то там короли с пергаментами. Встряхнись, Перроннель, не пропусти все эти ужасы.

Жиббю стонал во сне. Он метался в воспоминаниях, застрявших в его бороде, катаясь по полу, будто намеревался сдвинуть свой горб и обнять его. Демон моего лорда Ферблана начал бормотать в его железном чреве. Могу поклясться, что видела, как за забралом Железноликого мелькнул язык или еще что-то влажное, словно серебристая рыбка, уходящая в глубину, когда поднимают невод.

– Сеньор мой, – рычал он, – мой господин и земной повелитель, о мой постоянно ускользающий Владыка…

– Что, еще один ваш родственник? – спросила я, стукнув ему в живот башмаками, в которых я до сих пор спала.

Создание вроде Ферблана не способно резко вскакивать. Он медленно воспарил у своего воткнутого в землю копья и загрохотал за нами. Оставив Жиббю, мы все отправились по коридорам полуночного замка, чтобы выяснить, что это там, по выражению ля Мамлон, ждет нас.

Дело решали секунды. Мамли подколола волосы в первый и, вероятно, в последний раз, а потом призвала меня завязать пояс, который являлся единственным видимым признаком моего девичества.

В главном зале уже убрали занавески, разделяющие спальные места, подняв пинками людей, занимавших эти места, а воздух освежили ароматическими шариками и горящими ветками сосны. Кузен Раймон-Роже, Пятибашенный де Кабаре, сеньор де Ластур и еще несколько шумных групп баронов окружили человека с королевской внешностью и самой большой и черной из маленьких бород, какие я только видела в жизни. Это был красивый мужчина в одеждах изумительной роскоши, сшитых из тканей, что обычно используют для женских нарядов и изготовления подушек, правда, сзади побелевших от лошадиного пота.

Однако сам монарх, хотя и выглядел отменно, не вызвал такого интереса, как щиты, которые побросала его свита на пол нашего зала. Наши собственные щиты с грубыми краями казались довольно красивыми в чистом состоянии, но сейчас их покрывала кровь и, естественно, помет ворон, которые уделяли этой крови свое неослабное внимание.

Эти же щиты – испанские, яркие, казались сделанными из золота, обрамленного серебром, однако без той матовости, что свойственна драгоценным металлам. Они лежали на плитах пола как зеркала, в которых отражались и зал, и балки потолка, и напоминали пруд с той волшебной водой, которой нам так не хватало. Украшавшие их драгоценные камни тоже были великолепны; они сидели на щитах как жирные лягушки.

– Это король Арагона, – прошептала ля Мамлон. – Молодой Пьер, Педро или Питер, в зависимости от того, какую балладу ты слышала.

– Откуда ты знаешь?

– Я сказал ей об этом, – раздался голос Железноликого. – Я только что скакал с этим недомерком во сне, и вы разбудили меня лишь для того, чтобы я направил взор свой внутрь себя самого. Увидел он то, что уже представало перед ним, и эти видения вызывают у меня неприятные чувства.

Великие наши вместе пили то противоядие, что является ядом само по себе. Время для этого было неурочное, но мой кузен и его величество король Арагона, несомненно, жаждали поднять себе настроение.

В балладах поется, будто король провел все лето в Куллиуре, рыбацком поселке под Нарбонной. Некоторые утверждают, что причиной явилась женщина или женщины – там все они пахнут морскими водорослями, – а иные полагают, что виновата любовь к русалкам, которые заставляют мужчин с ума сходить от желания. И не делают ровным счетом ничего, чтобы утолить их страсть, в точности как и мы, мудрые земные девы. Что бы там ни было, король, прослышав о беде своего вассала, вместе с несколькими сотнями рыцарей оторвался от тех хвостов и чешуек, что они нашли на морском берегу, и прибыл в Каркассон – быстрым галопом, поскольку не имел при себе никаких особ женского пола.

– Вы приехали из такой дали, – отметил мой кузен, – и в столь опасные времена.

– Я надежно защищен. Вы видите, сколько рыцарей я привел, а сто двадцать моих лучших коней ждут у ворот, когда их напоят.

– Наши колодцы пересохли. Вода в них появляется только днем. Пусть кони утолят жажду в реке, а всадники удовлетворятся вином.

Мой кузен подал знак и стал прислушиваться к тому, как выкатывают бочки.

– Вчера ночью я спал у моря в Куллиуре.

– Море – довольно шумное одеяло, мой сеньор.

– И особенно если находишь в нем пальчики женских ножек, – добавил Роже де Кабаре.

Лицо короля Педро залилось краской, а его щиты, как потом рассказывали, мгновенно потемнели, ибо никто не любит слышать свои тайны, раскрытые в остроте.

– Здесь спаться вам будет мягко, – быстро произнес мой кузен. – Пусть все здесь – камень, но каждый из этих камней от всей души приветствует вас.

– Из ваших камней сложены стены, а я не могу прислоняться к одной стороне стены, когда крест находится на другой.

– Крест движется туда, куда несут его люди. Я приказал прибить один в нашем соборе.

– Провозглашен крестовый поход, и мне ли думать, что вы, мой вассал по эту сторону Пиренеев, не присоединились к нему.

– Я не могу.

– Присоединяйтесь или оставайтесь в стороне. Но оказывать ему сопротивление?..

– Помимо вас у меня есть и другие сеньоры. Разве может одна моя половина быть на одной стороне, а другая – на другой?

– Раймунд Тулузский занял правильную позицию. Так каких же иных сеньоров вы имеете в виду, если только это не король Парижский, который и потребовал объявить этот поход?

– Я думал о своем народе.

– В основном это – еретики. Еретики и шлюхи.

Он в первый раз заметил ля Мамлон и сделал в нашу сторону такой жест, как будто вырывал нас обеих из своей бороды.

– Тем не менее они – мой народ.

Услышав это, король рассмеялся и пришел в прежнее настроение, как будто мой кузен сказал нечто очень остроумное и многозначительное, ради чего монарху стоило прискакать вне зависимости от количества пальчиков на женских ножках и их владелиц, оставленных в покинутой постели. Когда он снова заговорил, его голос звучал совершенно спокойно:

– Господь Бог дал мне эти земли, чтобы я одолжил их вам. Но он ничего не говорил о том, чтобы одалживать их вашему народу. Так что позвольте мне передать вам мнение графа Неверского.

Он отвел моего кузена в сторону от де Кабаре, и до меня доносился только их шепот, причем шепот короля звучал сурово и настойчиво, с интонациями матери, распекающей своего ребенка.

Пока они перешептывались, пальцы ля Мамлон, отпустив мой рукав, впились мне в руку.

– Этот человек – у меня под юбками, – заявила она.

– Он, конечно, стоит позади многих в этой очереди, и молю Бога, чтобы и за ним она не сокращалась.

– Он у меня на карте, дубина.

– Нарисованной де Бруссом Собачьей Шкурой?

– Мой хозяин не рисовал этих карт. Он получил их от Дракона на своей горе.

– Так же как и мой наперсток.

– Уж я-то знаю, в чьей пещере ты хранишь его. А этого человека зовут императрикс.

– Он – Педро Второй Арагонский.

– Его зовут императрикс, а вверх ногами он означает слабость.

– Как же!

– Слабость в лучшем случае, предательство – в худшем. В этот момент король как раз прошелся за щитами, которые отразили его вниз головой.

– Ловушка, – прошептала Мамли, – самая ужасная – магическая – ловушка.

Жиббю проснулся и теперь стоял у моего локтя.

– Это – всего лишь король, – пробурчал он. – А я еще никогда не пронзал стрелою короля, вне зависимости от того, что у него наверху – голова или ноги.

Король все еще держал в руках кубок. Швырнув его в огонь, он сделал движение, будто собрался уходить.

– Дайте о себе знать. А до тех пор напиток этот кишит змеями.

Тем не менее он вернулся, чтобы поцеловать моего кузена.

– Гадюка, – пробормотал Жиббю. – Когда король обнимает мужчину подобным образом, – что значит не больше чем поцелуй священника для девственницы, – он замышляет недоброе.

– Пусть моя графиня остается под вашим покровительством, – крикнул ему вслед мой кузен.

– Так же как и ваш юный сын.

Супруга моего кузена сбежала в Испанию. Увы, не она скрывалась под королевским одеялом в Куллиуре, а я, не будучи Раймоном де Бруссом, не могла уложить ее туда.

Итак, Педро Арагонский забрал свои щиты и ускакал обратно в ночь. Через шесть-семь минут после этого, согрев дыханием руки, хотя замок холодным не назовешь, мой кузен призвал своего личного оруженосца и вышел вместе с ним.

То же самое время Роже де Кабаре де Ластур провел, ковыряя в зубах, или же считая, сколько их у него осталось. Теперь он очень громко выругался и тоже вышел.

– Ступай за ними, – сказал Ферблан.

– Но я же женщина.

– И как таковой, поверь мне, тебе не дозволено ровным счетом ничего. Однако если ты вздумаешь делать то, что не дозволено, то тебе – раз ты женщина – никто не сможет помешать.

Я шла пешком там, где другие проехали на лошадях, а как же омерзителен стал мой путь, как только я сняла башмаки, но мне пришлось пойти на это, чтобы остаться незамеченной.

Мой кузен собирался покинуть город через Нарбонские ворота, дорога от которых вела к главному лагерю крестоносцев. Лорду де Кабаре удалось перехватить и остановить его, по крайней мере, на данную минуту. Сидя на лошадях, эти двое отчаянно спорили. Их оруженосцы почтительно спешились и отошли в сторону.

Я остановилась, прежде чем попала в свет факела, укрепленного над аркой. В этот вечер его, должно быть, обмакнули в свиной жир, потому что он жутко трещал.

– Вы приносите слишком большую жертву, – умолял лорд Роже. – Давайте соберем наших всадников – всех наших всадников на всех наших лошадях и устроим вылазку против этих. Вы увидите, как скверно они сражаются.

– Это дурной совет, и я уже предлагал подобное, а вы в своей мудрости остановили меня. Он и сейчас дурен, мой дорогой друг. Нет, Пятибашенный, я должен ехать. Граф Неверский обещает мне безопасный проезд, а гарантирует его король, который приехал с этим предложением.

– Но те условия, что вы предлагаете…

– Я – сам себе условия, и тело мое – это мой выкуп. Но что же происходит со мной и куда девался мой разум?

Он ухватил де Кабаре за эмблему на плаще.

– Все пять моих органов чувств – в смятении, а шестое – в полнейшем беспорядке! – Он огляделся вокруг и прорычал: – А все – эта треклятая ведьма! Она заставляет плоть мою восставать даже в самый разгар битвы. Одному Богу известно, что делают эти дрожжи с моим рассудком.

Я почувствовала приступ ревности к ля Мамлон. Неужели мужчина с положением моего кузена мог так влюбиться в шлюху?

– Тогда возьмите ее, друг мой. Она в вашей власти. Возьмите ее, а потом продолжим войну.

– Полагаете, я не думал об этом, не строил планов, не мечтал об этом? Она, Пятибашенный, – моей крови. Моей крови и зачата моей же кровью, вероятно, моим папашей от его племянницы и моей тетки Уксус из Сен-Тибери.

Последовало длительное молчание, а потом Ластур задал вопрос:

– А она знает?..

– Кое-что знает. Ей известно…

Я так никогда и не узнала, что же, по его предположениям, мне известно. Конечно, подслушанное признание моего женатого кузена в любви ко мне потрясло мою душу и привело меня в такой восторг, что я не сумела даже закричать, присоединяясь к протесту Ластура, когда молодой виконт покидал город.

Вот так Раймон-Роже по собственной прихоти отправился хоронить честолюбивые устремления моей матушки в отношении меня, а заодно сдавать самую неприступную крепость в мире.