Не мы появились в Каркассоне – это он появился перед нами на рассвете следующего дня, всплыв в розовато-лиловой туче, которая рассеялась в клочья, чтобы показать нам его зубчатые каменные стены и, наверное, штук сорок островерхих башен, страшных, как волчий оскал.

Поднявшись, мы любовались городом, в то время как заря занималась за нашими спинами. Вне всякого сомнения, это самый большой город на свете, самый укрепленный, самый красивый, город самых храбрых. Париж по сравнению с ним – просто островок в грязи. Я не допускала и мысли, что жители Каркассона могли бы стать рабами, превратиться в головешки. Крестовый поход расшибется об эти стены, а может и сломает хребет.

Мы покинули гористые тропки и оказались на старой римской дороге, ведущей к Каркассону от укрепленного городка Треб, переночевав в тени холма Алариха – чуть ли не под крылышком мага де Брусса Собачьей Шкуры. Поспешно свернув лагерь, мы поскакали вперед.

Волшебная цитадель находилась в одной-двух лигах от нас. Благодаря вымощенной гигантскими плитами дороге и другим чудесам исполинов мы могли преодолеть это расстояние чуть ли не галопом. Нам следовало бы скакать побыстрее – лошади хорошо отдохнули, но от одеяла Ферблана Девушка-Рыба вновь впала в оцепенение и опять вскарабкалась в его седло, ля Мамлон сдерживала прыть Пипи, ибо не любила слишком уж много возни под собой, кроме как во время работы или развлечений, а Пипи не являлась ни тем, ни другим. Немой тоже чувствовал себя на лошади несколько неловко – причина заключалась в том, что хребтом своей клячи он якобы натер себе то место, где смыкаются ноги. С такими людьми это часто случается. Тело их нельзя назвать завершенным – отсутствие в этом месте и мужского и женского естества и заставляет их страдать от потертостей.

Вдоль римской дороги – изредка пересекая ее – бежала речка. Она дважды ныряла под мост, а один раз растеклась по верху, да так, что мы замочили юбки. Оказалось, это речка Од, и, хотя вокруг простиралась равнина, ее течение проявляло всю злонамеренность горного потока.

Река свернула, огибая Каркассон с другой стороны, и мы практически не видели построек между ней и городом. Миновав лабиринт узких улочек и домов, как маленьких, так и больших, мы добрались до подъемного моста перед внешними воротами цитадели.

Подъемный мост защищало свое собственное укрепление, обойти которое было невозможно.

Поблизости никого не оказалось: рассвело-то совсем недавно. Я решила обратиться к каменной кладке так громко, как только могла.

– Здесь Перроннель де Сен-Тибери, – объявила я стене.

Пипи опять прогрохотала. Это случилось в первый раз с тех пор, как мы покинули Сен-Мари-ля-Драгон.

У ворот находилась смотровая щель и звуки, изданные кобылой и девушкой, заставили появиться в ней чье-то лицо.

– Я Перроннель де Сен-Тибери, – повторила я, вспоминая матушку и, соответственно, кузена лорда Раймона-Роже.

– В точности как моя задница, – проронил голос из щели, – и на ней тоже рыжие волосы.

Пипи снова устроила безобразие.

Город явно охранялся намного лучше, чем когда-то Безье. К несчастью, этот малый и не собирался впускать нас внутрь.

Мама учила меня никогда не препираться со слугами, и я пыталась сообразить, что же делать дальше, когда Железноликий выступил вперед и стянул с себя плащ, окровавленный с изнанки креста не то невинностью Девушки-Рыбы, не то каким-то съеденным им у дороги плодом.

– Видишь этот плащ? – спросил он. – Я снял его с одного из этих норманско-английских ирландцев, которого убил по дороге. Прими как подарок и плату за вход. Но пусти всех нас в город ради святых чресел господних, а то нам перережут глотки.

Я думаю, вам уже не нужно напоминать, что кобыла ля Мамлон не безобразничала, да и не могла бы этого сделать, в то время как Железноликий вел переговоры.

Стражник приспустил мост наполовину, затем вышел и, балансируя на его краю, стал вычесывать блох и подставлять солнышку те части тела, где ночь заставила их оживиться.

– Вы привезли своих собственных женщин, сеньор, и это делает вам честь. Отойдите-ка, а то мост отрубит вам пальцы.

Когда стражник пошел докручивать подъемный ворот, мы услышали, как он пробормотал:

– Сроду не слышал, чтобы крестоносец мог привести с собой женщин.

И мы вступили на мост надо рвом.

– А где ваша свита, милорд?

Железноликий обладал таким самомнением, что вряд ли кто-нибудь мог смутить его.

– За мной следуют храбрецы из Безье. Пойдем за мной, когда они прискачут, и я спущусь и поручусь за них.

Крепостной ров оказался поистине гигантских размеров, правда, располагался слишком высоко, чтобы удержать воду, хотя с запада река Од подходила к стенам довольно близко.

– Какая жуткая бездна, – заметил Жиббю. – Когда враги твоего кузена свалятся туда, то им не придется тонуть в доспехах – они просто вышибут себе мозги.

Я посмотрела вниз, и, к своему удивлению, обнаружила на дне этой бездны вереницу крыш из соломы, дранки или камня. Множество домиков, сараев и конюшен лепились у основания крепостной стены. Воздух внизу, казалось, был пронизан сумятицей скрипа, скрежета, ударов, пения, ругани, ибо ремесленники уже начали трудиться над кожами, тканями, костью или просто пережевывали то, что смогли разыскать себе на завтрак.

– Хотелось бы надеяться, что твой Транкавель прикажет снести все эти лачуги, – заметил Железноликий. – Иначе крестоносцы зажгут их и будут жечь, покуда стены не лопнут от жара.

– Фу! – сказала я, а может, «фи» или еще какое-то словцо на нашем диалекте, но сказала я его исключительно потому, что у меня закружилась голова.

За мостом показались еще одни ворота. По пути к ним мы миновали оборонительные сооружения в виде башен и подъемного моста, находившегося между двумя одинаковыми башнями. Мост, на котором мы сейчас стояли, оказался головокружительно длинным для того, чтобы подниматься и опускаться, а ворота, которых мы достигли, были утоплены между двух мощных башен из такого гладкого розового камня, что Горбун Жиббю сравнил их не с чем иным, как с бедрами ля Мамлон.

– Боже мой, надеюсь, они охраняются понадежнее, чем плато ля Мамлон! – воскликнул Железноликий, и Девушка-Рыба так расхохоталась, что свалилась с лошади и чуть не слетела с моста.

– Если эти ворота хоть сколько-нибудь похожи на мой клинышек, – сурово сказала ля Мамлон, – или, как говорят некоторые, на мое «о-го-го», то, заверяю вас, они охраняются абсолютно надежно.

И ворота действительно охранялись надежно, поскольку до сих пор так и не открылись, и единственный намек на гостеприимство, который они предлагали, зиждился в ровном взгляде каменной Пречистой Девы, которая смотрела на нас из глубокой ниши. Железноликий сказал, что она известна на весь свет.

– Если это действительно мой вход, то уж и не знаю, что здесь делает она, – добавила ля Мамлон, прикоснувшись к носу статуи. – Ума не приложу, что она могла бы олицетворять.

На этот раз расхохотался Немой, а его смех, как я уже упоминала, отнюдь не назовешь приятным. Однако после этого ворота распахнулись.

Как только Пипи сунула нос внутрь, она выкинула фортель почище, чем все предыдущие. Раздвинув передо мной свои окорока, даже не остановившись, кобыла вытолкнула из себя огромный заряд из сена, травы, свеклы и корнеплодов, которые долгие годы пребывали в ее корме. Часть этого упало и продолжало падать на дорогу, но поскольку, когда небеса разверзлись, хвост ее еще находился за пределами стены, а задние ноги – на деревянных брусьях моста, свой первый бушель[25] или около того она низвергла прямо на молотобойцев и 44 портных, находящихся во рву, хотя, к счастью, в столь ранний час никто из них не варил еще похлебки.

Вне всякого сомнения, этот красивый город Каркассон на редкость благотворно влиял на работу почек и не признавал никаких задержек в работе желудка. Стоило мне очутиться в пределах города, как я почувствовала настоятельную потребность найти уборную. Это не тот род занятий, который я считала возможным обсуждать с вами ранее, но описание не отвлечет нас надолго, ибо счастливый случай привел меня к нужной мне яме, расположенной за башней.

Сидя над зловонным отверстием и рискуя свалиться в него, я разглядывала город и раздумывала о том, что он мог бы стать моим, если бы матушка в свое время нашла способ выдать меня замуж за кузена. Мог бы стать, а возможно, еще и станет.

В замке нас приняли по-королевски, то есть хорошо и в соответствии с моим положением. Жиббю и Немой получили дозволение прислуживать мне, как будто они дворяне, а ля Мамлон и Виолетте ля Вьерж предложили мясо и кувшин подогретого вина, как благородным дамам, которыми те и занялись, причем манеры их скорее приличествовали особам, стоящим в нескольких шагах от эшафота. Железноликий вел себя должным образом: разговаривал резким голосом и держался надменно. Одному из слуг он приказал отполировать ему голову, а другому – заточить мой меч, после чего к нам обоим стали относиться с благоговейным страхом. Не верьте балладам, в которых утверждается, что заточенным мечом я тотчас разрезала каплуна, а потом стала скрести какие-то бородавки у себя на спине. Единственные бородавки, которые имели ко мне хоть какое-то отношение, принадлежали батюшкиной ручной жабе, но она осталась в Сен-Тибери. Я действительно съела пару цыплят, но разламывала их руками, а к хлебу, кстати, и не притронулась, так как не зря говорят, что Каркассон выстроен из хлебов – все его караваи не годны ни на что другое. Если какие-то слухи связаны с именем Железноликого, а такие слухи ходят, то я не стану их повторять. Я отдаю этому дьяволу должное, но будь я проклята, если запою ему осанну.

Мой кузен не мог оказать нам гостеприимства вплоть до полудня. Дело в том, что он на время покинул город, дабы поохотиться с гончими между рекой Од и Аларихом. На знатных людях время висит тяжким грузом. Им дозволено вести войну или убивать бессловесных животных, из-за чего залы их замков вечно воняют протухшим мясом. В противном случае они сидят дома в окружении своих дам и слушают музыку, но женатым мужчинам это вскоре надоедает.

Бедняк же – счастлив. У него есть камни, чтобы обтесывать их, и улицы, чтобы собирать конский навоз, пусть даже его и деть некуда, кроме как вновь положить туда, где он лежал. По вечерам бедняк может забивать дырки, надеясь, что не Сатана сподвиг его на это. Однако, как правило, именно Сатана повинен в том, что доставляет такое удовольствие молодым бабенкам.

Мой кузен вернулся домой прежде, чем я успела спросить себя, почему это он не у святой мессы, оплакивая потерю Безье, или же напротив, не несется во главе своего войска на выручку городу.

По-видимому, в долине реки стало очень жарко, а он уже и так убил слишком много зверей, чтобы его люди могли тащить их. Хуже того, вдалеке, там, где дорога Чародеев проходит в тени холма Алариха, кузен заметил всадников. Это заставило его поспешить домой, поскольку ему никак не хотелось увидеть крестоносное воинство, преграждающее дорогу к пиршественному залу.

Обычно подручные охотника разделывают добычу в поле. Шкуру лучше всего снимать, пока мясо еще теплое, а уж кастрировать зверя нужно даже быстрее, потому что мясо самца теряет вкус, если мошонка его не отрезана через несколько мгновений после смерти животного. Вот почему мы сперва вырезаем грудинку, тут же коптим или солим ее и лишь потом, если это еще необходимо, убиваем зверя.

Свежевание, кастрация и разделка – великое пиршество, в особенности если ты – ворона (водных птиц отгоняют от туши, поскольку они – чаще всего чайки, – приносят несчастье).

Мой кузен прибыл как победоносец и въехал в зал под раскаты охотничьих рогов и рокот барабанов. Затем он сделал круг по залу, в то время как двенадцать его слуг ведрами лили на эту парочку ароматическую воду. Охотники же втащили тушу вепря, медведя, а также лису и тому подобные трофеи, и поволокли их прямо к очагу. Кузен подождал, пока охотники не вынут кишки и не бросят их в огонь, затем выступил вперед, для того чтобы его облачили в снятые шкуры, и стал раздавать печень, сердца и желудки тем из своих людей, которые, в соответствии с рангом, могли рассчитывать на подобное великодушие. Потом он подождал, пока в зал внесут десятка три птиц, добытых с помощью соколов или даже сбитых его плевками – до того скромным оказался мой кузен.

Я подошла к нему с поздравлениями.

– Спасибо, кузина, – ответил он.

Мы выпили вина, с гвоздикой и мускатным орехом, приготовленного к его завтраку.

– Я не вижу оленины, – вдруг резко произнес Железноликий.

– Я сегодня заколол медведя. А это великое предзнаменование.

– Предзнаменованиями сыт не будешь. Ваши гости, должно быть, едят свинину, а мне она не подходит.

– Вепрь – не свинина. Я ожидаю Соломона из Героны, и даже он станет есть вепря, если потушить его в яблочном коньяке. Кстати, вы, случайно, не еврей?

– Евреи состоят из крови и плоти, сеньор, а я – из крови и железа.

– В том случае, если кровь в вас все-таки есть, я что-то не расслышал вашего имени. И титула тоже. – Улыбнувшись мне, Раймон-Роже добавил: – Хотя любой рыцарь или другой дворянин, оказавший покровительство моей кузине, конечно, желанный гость за моим столом.

Он подал знак внести козлы и настелить на них доски, с некоторым удивлением воззрившись на мой меч.

– Когда вы приезжаете ко мне, кузина, не нужно привозить с собой свои столовые приборы. Накрывая на стол, мои люди положат и нож, и даже салфетки.

Ферблан заговорил с ним. Он пространно вещал по-кастильски, а ни на этом проклятом каталонском, который люди, как правило, знают, однако не могут на нем говорить. Я поняла, что он рассказывает о своем происхождении.

Мой кузен перебил его:

– Хорошо, сэр, итак, мы состоим в родстве, а теперь познакомились. Вы получите свою оленину, хотя, честно говоря, я не вижу на вашем лице ни одного отверстия, через которое вы могли бы протолкнуть не только цыплячью ножку или самую тонкую косточку, но и усик карпа.

– Я брошу ее в вино, сэр, и втяну через ноздрю.

Раймон-Роже Транкавель повернулся к столу и громко произнес:

– Эти кастильцы, во всяком случае некоторые из них, тянут вино так, что упиваются до полусмерти. Определенно, мы имеем дело именно с таким малым. Ладно, он прибыл сюда с моей кузиной, и с ним надо обходиться как с дворянином. Кроме того, он говорит о свите, а я с радостью приму любого, кто приведет мне пусть даже крыс в доспехах.

– Я веду вам ваших людей, так что не стоит благодарности. Правда, после Безье они в некотором расстройстве.

Транкавель быстро посмотрел на меня:

– Что значит «после Безье», кузина? Стены, надеюсь, не упали?

– Нет, не упали, но если говорить честно обо всем остальном, то от города осталась только груда головешек, а от ополченцев – лишь зола.

Выслушав мой рассказ о том, что произошло, он страшно побледнел.

– Слава богу, что вы не орали об этом на каждом углу, хотя те, кто идет за вами, молчать, конечно, не станут.

Ответить на это было нечего. Мы уж столько времени несли в себе недобрые вести, что едва ли могли представить, что первыми привезем их в город.

Я еще не рассказала о своих собственных бедах. Неожиданно такая возможность представилась. Мой кузен, нахмурившись, взглянул на Жиббю и произнес:

– А это кто такой?

– Слуга Железного рыцаря и мой собственный воин, – ответила я и рассказала ему о матушке и о том, что случилось.

– Кого-то он мне напоминает…

На элегические воспоминания времени не нашлось. Вместо этого Раймон-Роже стиснул меня в объятиях.

Страшное известие распространилось очень быстро. Прибыл Соломон из Героны. И он, и его люди получили радушный прием в соответствии с традициями Транкавелей да и всей знати графства Тулузского. В знак признательности гости раздали щедрые подарки, и Соломон дал понять, что если для войны на Юге понадобятся деньги, то он мог бы отправить своих поселенцев за помощью. Евреи – скрытный народ, а Соломон – один из самых скрытных среди них, но к плохим новостям они относятся очень щепетильно и излагают их в мельчайших подробностях. С холма Соломон и его спутники видели объятый пламенем Безье, а затем под прикрытием пелены из дыма и гари караван, как мы знаем, направился по горным дорогам, и за ним потянулись беженцы.

Казалось бы, нет таких недобрых вестей, которых бы не привез с собой Соломон. Единственным исключением явилось известие, доставленное пятью-шестью всадниками, приехавшими из Капстана. Весь путь до нас они проделали по римской дороге Чародеев. Оказалось, что эти молодые люди дворянского происхождения, третьи и четвертые отпрыски феодалов, которые вдруг остались без собственности, без надежды и, следовательно, без жен. Терять им было нечего, и они покинули родные места.

Младшему сыну обычно ничего не стоит предать своего отца, и поэтому Раймон-Роже без труда выяснил, в какой мере их отцы предали его самого. Как выяснилось, местная знать из владений Транкавелей, расположенных вокруг Каркассона, а также из Монтади и Ансрюна, собралась в Капестане. Они уже прослышали о Безье и определили его судьбу в черных, полных сажи тучах у себя над головой. Быть может, до них дошли известия и о событиях на мельнице в Сен-Тибери. Так или иначе, они выразили свою покорность крестовому походу, подтвердили преданность истинному христианству и купили жизни членов своих семей, передав в дар крестоносцам земли, полученные от Транкавелей. Я уж не говорю о том, что часть этих земель была испанской, поскольку мой кузен являлся вассалом не только короля Франции, но и короля Арагона. Самое интересное заключалось в том, что все эти дары присвоил Симон де Монфор. Герцоги и прочие титулованные особы все еще настолько недооценивали его, что позволили изображать сборщика налогов, в то время как сами предавались игре в кости и в карты. В Безье они дали ему возможность собирать головешки. На этот раз он получил оленину и лососину, несколько замков, о которых мир еще пожалеет.

Кузен мой обнял молодых людей и предложил им расположиться в зале. Лишь после этого он мельком дал мне увидеть свою приверженность к религии.

– Крест сделан из дерева, и значит, в нем дьявол, – заявил он. – А эти дураки все-таки будут целовать его.

Я не могла дать ему ответ. Мы все в душе катары, – но в сердцах наших Христос, и слишком трудно уловить различия, чтобы воевать из-за них.

– Как и этот Этьен де Сервиан, – пожаловался кузен. – Стоило ему услышать о крестовом походе, так ваш треклятый Беранже, аббат из Сен-Тибери, тотчас же заставил его целовать дьявольские изображения и стать папистом.

Это оказалось новостью для меня, хотя Беранже и прославился умением убеждать. Он даже убедил матушку повлиять на батюшку, чтобы тот молол принадлежащее аббатству зерно.

Мой кузен снова заявил, что Жиббю ему кого-то напоминает.

– Он напоминает вам о холме, там, наверху, – ответила я. – У него на плечах весь холм Алариха.

Поскольку Горбун был слугой, я внимания не обратила на его присутствие, произнося эти слова. Он улыбнулся мне, как будто я сказала о нем что-то доброе, а не эту мерзкую жестокость и глупость.

– Расскажи-ка об этом Горбуне. Его лицо определенно мне знакомо, несмотря на его буйную шевелюру.

– Горбун – просто горбун.

Я могла бы добавить, что он – доблестный и искусный лучник, но теперь я уже поняла, чего добивается мой кузен. Он надеялся завести разговор о несчастье моей семьи, а у меня не было ни малейшего желания идти ему навстречу.

– Значит, молодая тетушка Уксус умерла, а с нею – и эта почти молодая девица из Кулобра. Ужасные времена, Перроннель, ужасные времена… За них отомстят, обещаю тебе. И за толстого героя, что макал свой батон в тетушку Уксус, тоже отомстят.

– Мой отец умер достойно.

– Не сомневаюсь, что мельник пал доблестно – как борец и как мужчина. А что касается всего прочего, он был мужем твоей матери. И давайте, кузина, больше не будем рассуждать о степенях родства…

– Вы говорите так, как будто я – незаконнорожденная.

– Боюсь, что дело обстоит именно так, – так, во всяком случае, смотрит на это наша семья. Мельник был прекрасным, дельным мужчиной, но мы не могли согласиться с тем, чтобы жернова его крутились в нашей крови. В то же время тетушка не могла выйти замуж за человека нашего круга.

Женщины приучены не спорить, да к тому же я слишком любила кузена, но все-таки, чтобы утихомирить меня, ему пришлось сказать следующее:

– Хорошо известно, что она вынашивала дитя от человека, слишком близкого ей по крови. В противном случае…

Краска смущения, покрывшая его лицо, казалась неподдельной, и слова его звучали довольно дипломатично.

– Я увидел вас впервые, Перроннель, в семилетием возрасте, а потом – когда вам исполнилось тринадцать, и, клянусь Богом, я с радостью взял бы вас замуж, что в первый раз, что во второй, если бы не это прискорбное обстоятельство. Увы, клянусь вздутым чревом вашей матери, которое и не позволило нам выдать вашу мать за дворянина, когда из этого чрева явились вы, именно из-за кровного родства я не смел мечтать о том, чтобы увидеть вас в своих объятиях.

– Вероятно, как и я вас – в своих.

– Ну вот, я оскорбил вас!

– Нет, не оскорбили, – прошептала я, надеясь, что разговор ведется настолько же спокойно, насколько жарко пылает мое лицо, – не оскорбили, но несколько удивили.

Я взяла еще немного мяса, раздумывая о том, что если эта ересь одержит победу, то никто не будет бояться папу, и если жена моего кузена умрет, а ведь женщинам свойственно умирать, тогда, возможно, как говорила матушка…

Жевать я жевала, а проглотить не могла.

Он решил рассказать мне больше…

– Поговаривают, что это брат моего прадеда, Бернар Атон Транкавель позаботился о лоне тетушки Уксус. Другие подозревают самого прадеда, упокой, Господи, его душу! А ведь все мы знаем, что спать со своей племянницей – не лучше, чем совокупляться с кобылой.

Подобное сравнение едва ли служило к чести моей матушки, однако жили мы в сумбурные времена.

– Ну а самые злые языки намекают на кузена Крепена.

– Но дядя Крепен был ее братом.

– Он мог сделать это без злого умысла. Он вечно был пьян как сапожник, и в любом случае настолько близорук, что не мог отличить мальчика от девочки, даже если раздеть их и указать ему на различия.

– Крепен был идиот.

– Вы на идиотку не похожи, так что, скорее всего, это был прадед. Да ладно, тетушка умерла, и даже если предположить, что ей было известно, кто отец, нам этого никогда не узнать.

Я подумала о том, что в зале моего кузена пахнет мертвечиной. У инцеста тоже есть запах, так что возможно, это я пахла разложением. В течение нескольких последующих дней мой нос не мог различить настоящий запах замка, а мои мозги – установить его источник.

Случилось это потому, что ноздри наши, а в еще большей степени наши мысли, пребывали в ужасном смятении. Сперва примчался дозорный и сообщил, что крестоносцы напали на Треб. Потом прибыл второй, крича, что округ Треб заполнили гиганты, медведи и быки на салазках, вкупе с призраками и привидениями. Чтобы различить все это на таком большом расстоянии, человек должен обладать поистине орлиным зрением, но ведь чудовища отличаются обычно огромными размерами, так что эта весть не подверглась осмеянию. Муравей незаметно портит воздух, тогда как слон может и затрубить.

Крестоносцы никогда не нападали на Треб. Тем не менее Треб все-таки подвергся нападению и жесточайшему насилию. Отвратительная вонь, распространявшаяся от погибшего городка, вскоре достигла нас.

Если позволить себе поверить в случившееся, то должна признать, что поначалу лишь обоняние мне поведало о том, что произошло. Только выслушав противоречивые сообщения доброго десятка гонцов, я пришла к окончательным выводам.

В этот день, двадцать пятого июля, Раймон де Брусе решил не столько присоединиться к крестовому походу, сколько напасть на земли Транкавелей на свой страх и риск.

Его ненависть к религии нашей семьи пересилила его отвращение к кресту.

Он не располагал армией для осуществления этих целей, но зато мог призвать легионы адских сил, которые всегда находились в его распоряжении.

Приспешники де Брусса готовились к этому событию задолго до дня Ля-Мадлен. Они прочесывали Черную гору, извлекая из-под земли гигантов и наиболее рослых гоблинов или же ловя их в растянутые между деревьями сети. В конце концов они приволокли двадцать пять этих монстров, каждый из которых, даже сидя на салазках, высотой превосходил дом. Всех их в течение девяти дней кормили бобами, пчелиным воском и горячей смолой, не говоря уже о водке и яблочном коньяке. В седалищную часть каждого предварительно вогнали по изрядной затычке.

Вонь от всего этого должна была получиться страшнее, чем ветер, разносящий моровую язву, и действительно, мы вскоре ее почувствовали в замке цитадели Каркассона, находящейся на расстоянии лиги от Треба. Вечерний воздух стал пахнуть куда более жутко, чем набитые свиными потрохами наволочки в жаркую ночь или ожерелья из гусиного помета, которые надевали на шею, чтобы избавиться от зоба или боли в горле. Военная хитрость была хороша как таковая даже до того, как из чудовищ вытянули затычки и те начали опорожняться. Лица граждан Треба смертельно побледнели, а после первого же глотка отравленного воздуха покрылись отвратительными пятнами. Со вторым вдохом их кожа засветилась зеленью, как медь в пламени свечи. На стенах, находящихся ближе всего к источникам этого серного урагана, появились огромные бородавки и наросты из желтой штукатурки. Тем временем зловонные ветры стали бесноваться еще сильнее. Юго-восточный квартал города захлестнул вал удушливого дыма со жгучим запахом горчицы. Крыши рухнули на улицы, а сами дома заскользили по земле, как ящерицы. По слухам, скворцы, воробьи и даже крошечные крапивники пикировали с кустов, сжимая в когтях кошек, а пока те еще толком не умерли, птицы в ярости перекусали всех собак в городе. Лично я могу подтвердить, что погибли все виноградные лозы.

Так обстояли дела в Требе, а в Каркассоне происходило почти то же самое.

Человечество всегда мечтало об абсолютном оружии: трубе или кадушке, которые изрыгали бы пламя и метали камни, мечи, копья и прочие подобные снаряды, включая живых змей и дохлых ослов, на чудовищные расстояния, скажем, на длину борозды, которую вспахивает бык за один проход, или на расстояние полета стрелы. Подобные фантазии посещали даже Собачью Шкуру, и потому он приказал своим приспешникам расположиться рядом с раздувшимися гигантами и поджечь их извержения.

Раздался такой страшный грохот, что мы чуть не оглохли. Для сравнения представьте, что Господь Бог выбрал из грозы все громы и, связав их в единый пучок, заставил ударить одновременно. Каркассон покачнулся, а Треб чуть не перевернулся. Мы увидели двадцать пять вспышек ярко-синего пламени, а за ними – языки огня длиною в лигу. Расстояние можно было оценить по упавшим деревьям, метанию птиц, вспугнутых деревяшками, камнями и прочими предметами, которые затыкали монстрам зады.

К счастью, задница – не такое меткое оружие, как лук и стрелы. В сторону Каркассона не полетело ничего, кроме цыгана, проезжавшего мимо на верблюде. Они оба могли бы упасть в Од и таким образом спастись, но путь им преградили стены Каркассона, о которые те и разбились в лепешку.

– Горе тому, кто убьет верблюда, – заметил Железноликий.

– Причинить вред цыгану еще страшнее, – согласился мой кузен. – Суньте им немного серебра и похороните обоих лицом на восток.

Как я уже сообщала, все эти события произошли двадцать пятого июля, первые же крестоносцы появились под внешними стенами двадцать восьмого. Основная часть их армии, сократившейся теперь тысяч до тридцати, прибыла под Каркассон первого августа, после чего запахи резко усилились. Как только воин прибывает к месту назначения, он тотчас же садится на корточки, не особенно стараясь сдержать себя и не проявляя хороших манер. Они, эти северяне, совершенно не щадили ни посевы, ни тем паче виноградники.

Люди Железноликого подъехали к Каркассону через огражденное крепостными стенами предместье Ле-Бур, в котором имелись свои ворота в город. Мы же въехали в Каркассон через Нарбонские ворота, гораздо более впечатляющие. Од как раз отходит от стен Ле-Бура, оставляя между собой и городом болотистую пустошь – сплошь трава и болотный газ. Песня[26] утверждает, что крестоносцы разбили лагерь именно там.

Тем не менее, осматривая это место, никаких крестоносцев я разглядеть не смогла. Возможно, все воины стали невидимками. Такое случается довольно часто, в особенности после обеда, тем паче что папа Иннокентий, как известно, возносил за крестоносцев молитвы и слал им какие-то притирания, как, впрочем, и противоречивые указания. Вполне вероятно, что не то одни, не то другие заставили плоть и даже кости крестоносцев исчезнуть, и мой взгляд сейчас проходил через них, как будто они – водяные струи или болотные испарения. Невидимое именно так и выглядит.

Мои выводы несколько подрывало то обстоятельство, что и в лесу, и на холме, высящемся к югу от Нарбонских ворот, стояло лагерем множество других воинов, и все они были полностью видимы, возможно, из-за нехватки молитв и притираний. Именно в лесу на этом холме, рядом с родником и вытекающим из него ручьем, поставил свой шатер граф Тулузский. Он находился так близко – на расстоянии полета стрелы, что мы распознали его без труда. Замечу, что во всем Каркассоне не нашлось бы ни одного человека (и в том числе, конечно же, мой кузен), который не мог бы пустить стрелу в своего благородного графа, рискуя тем самым убить его слишком быстро. Однако это – особый вопрос, относящийся к стратегии, то есть явно не моего ума дело.

Я разглядывала шатры графа Тулузского с башни, расположенной к западу от Нарбонских ворот. Мой кузен осматривал свои оборонительные сооружения ежедневно – почти с той же неутомимостью, с какой он прежде ездил на охоту, и с удовольствием приглашал меня составить ему компанию. Женщинам нечего делать на поле битвы, полагал он, но как защитники крепости во время осады они могут сыграть одну из первых ролей. Без сомнения, я представляла собой исключительный случай, поскольку являлась членом семьи. Я завоевала свой меч в честной схватке, разбив камнем голову крестоносца. Так повествуют баллады и на этот раз они – неожиданно для баллад – близки к истине.

Свое собственное присутствие в городе я могла объяснить без труда. Все трудности заключались в моей свите. Моими, так сказать, женщинами, если только кто-нибудь мог владеть ими, были ля Мамлон и Виолетта ля Вьерж, одна – наполовину шлюха, а другая – шлюха с половиной. Что же подумают об этом горожане? И что они, а в особенности их жены, скажут по этому поводу?

Очень немногое, но ничего – во вред моему кузену. Им восхищались, однако существовала опасность, что восхищение незаметно перейдет в почтение, а это слишком спокойное чувство для того времени, когда вот-вот прольется кровь и придется перевязывать раны.

Раймон-Роже был увлекающимся человеком, слишком увлекающимся, чтобы ходить в церковь или жить вместе с женой. Одни говорили, будто его супруга находится в Альби, другие – что она прозябает в монастыре, третьи – что она умерла (на это, ничуть не желая ей зла, я, признаться очень надеялась). На самом же деле она пребывала в Испании, которая находилась дальше, чем страна смерти.

Ля Мамлон заставила горожан восхищаться моим кузеном со всей полнотой чувств. Еще бы, ведь эта женщина могла лежать под тридцатью крестоносцами и все еще думать о завтраке. Стоя на крепостной стене, она отпустила такую шуточку в адрес дядюшки моего кузена, графа Тулузского, что весь город рыдал от смеха.

Граф пользовался широкой известностью в связи с тем, что его хвост считался самым длинным в Лангедоке. Люди говорили об этом так же часто, как женщины обсуждают фасон мантильи или длину хвостика на капюшоне, а мужчины – стати хорошей лошади. Предмет обсуждения невозможно было не заметить, поскольку длиной, толщиной и игривостью он напоминал хобот слона, обладая, в отличие от последнего, такой склонностью плеваться, что его владелец являлся отцом доброй половины населения Тулузы.

– Вообще-то говоря, есть два вида хреновин, – объясняла Мамли толпой собравшимся вокруг нее местным дворянам и воинам гарнизона. – Я исследовала вопрос во всех подробностях и, поверьте, только раз натолкнулась на исключение. Так вот, они бывают вялые и совсем вялые. Когда вялые напрягаются, то они становятся напряженными. Когда же напрягаются совсем вялые, они просто становятся длиннее, как слизняк на листке.

А теперь о единственном исключении. Я, конечно, имею в виду копье, дубинку и всегда готовое к схваткам орудие моего повелителя, наместника Господа на земле графа Тулузкого. А если вы мне не верите, то спросите об этом любую шлюху с триппером, которым ее наградил именно его инструмент.

– Расскажи-ка мне про Раймунда Тулузского, – потребовал друг моего кузена Роже де Кабаре де Ластур. Он и сам обладал таким огромным причиндалом, что в народе обычно говорили о его пяти благородных твердынях: четырех каменных башнях в Кабаре и пятом образце каменной архитектуры – под одеждой. – Ради бога, поведай мне о горном пике моего повелителя. Мне нужно перестать хохотать до обеда.

– Он вдвое больше, чем у вас, – ответила Мамли, и при этих словах Виолетта ля Вьерж вскрикнула от ужаса. – Вдвое больше! Если представить, что это – конь, то в конюшне в нем точно все двадцать ладоней[27] росту. А вот когда его из конюшни выводят, то тут уж совсем иное дело. Я, например, и найти-то его никогда не могла.

На наших укреплениях раздались такие раскаты хохота, грянул такой взрыв веселья, что крестоносцы, включая и Раймунда Тулузского, повыскакивали из своих палаток.

– Он обычно так вырастал от радости, завидев меня, – продолжала Мамли, – что все равно исчезал. Раймон де Брусе настолько одержим этим чудом, что дважды попытался купить его. Если старый граф падет на поле битвы, то Собачья Шкура наверняка примчится за этой штукой. Если же графа возьмут в плен, то пленившим его следует требовать выкуп отдельно за него самого и отдельно – за его пальчик на животе.

– Потому-то папа и отменил распоряжение Арнольда Альмарика об отлучении графа от церкви и разрешил ему присоединиться к крестовому походу, – рассмеялся де Кабаре. – Он знал, что получит целых двух обращенных по цене одного.

– Да, ну и дядюшка у меня, – проворчал мой кузен. – Он не только сражается сразу на обеих сторонах, но умудряется обменяться рукопожатиями с дьяволом даже тогда, когда его руки сложены в молитве.

– Это потому, что он такой длинный снизу, – хихикнула ля Мамлон.

Речь моего кузена не казалась речью обреченного человека, а походка – тем более. Предсказатели предвещали ему потерю фамильных владений, ссылаясь на проклятье, наложенное на него Раймоном Собачьей Шкурой. Раймон пообещал ему уничтожение посредством сил Огня, Земли, Воздуха и Воды. В Безье огонь возник словно по волшебству, словно исторгнутый Преисподней или снизошедший с Небес, в результате чего слава Собачьей Шкуры упрочилась. Двадцать пять пустивших ветры гигантов, видимо, осуществляли его попытку уничтожить Каркассон посредством сил Воздуха. Если так, то попытка не удалась, и это лишний раз доказывает, что маг никогда не должен пытаться самолично осуществить свои проклятья. Ему следует лишь произнести свои магические формулы и ждать, пока Ад не загорится сочувствием.

Но сегодня Ад оказался на нашей стороне. В то время как мы насмехались над Раймундом Тулузским, с дальней стороны города донесся крик. Одновременно мы услышали удары стали о сталь, а затем с шумом, напоминающим хлопанье крыльев куропаток, над обледенелым полем пронесся град стрел.

Через минуту-другую мы примчались на смотровую башню в самом замке. Но к тому времени все уже кончилось. Крестоносцы расположились у стен пригорода, расставили часовых там, где это позволяло состояние грунта, а потом усилили посты, разбив укрепленные лагеря, когда их резервы подошли от Безье. До сих пор они не осмеливались занять узкую полоску земли позади замка, где крепостные стены были самыми высокими и выступали вперед. Полоска эта оставалась под нашим контролем, поскольку здесь Од подходил к стенам ближе всего и становился шире из-за находившегося посередине острова.

Увидев, что эта территория не занята, Симон де Монфор направил туда около двухсот пятидесяти рыцарей и конников простого звания и столько же пеших воинов, чтобы полностью замкнуть кольцо осады. Когда эта предводительствуемая лично им группа проходила мимо Ле-Бура, его жители осыпали ее стрелами из луков. Потом она попала под обстрел наших лучников, расположившихся на Мельничной башне и башне Плотников. Те израсходовали все свои стрелы для луков и несколько сотен арбалетных стрел, но ни в кого не попали, зато им удалось отогнать де Монфора к реке, откуда он вскоре возобновил наступление. И вновь наши принялись стрелять слишком рано. Ни арбалетчики, стреляющие со стен замка, ни пращники, расположившиеся на барбикане[28], снова ни в кого не попали, но заставили крестоносцев отойти еще правее, покуда фланг их не завяз в грязи. Если бы де Монфор повернулся к нам фронтом и немного промедлил, мы могли бы предпринять вылазку и напасть на него, когда его тыл был обращен к реке. Однако он развернулся и стал отступать.

Симона де Монфора я опознала, хотя очередной рой впустую выпущенных стрел, вновь не достигших цели, затмил небо, как туча мошкары, и помешал мне вглядеться. Ублюдка с де Монфором не оказалось.

Таким образом, никаких распростертых тел мы не узрели, что несколько разочаровало нас. Правда, со стороны города я слышала не только свист летящих стрел, но и звук, похожий на удар клинка о клинок, однако, по моим предположениям, он возникал от ударов коленок марширующих пехотинцев одна о другую. В самом деле, если человек обматывает ноги полотном и железными кольцами, то ему трудно удержать их от соприкосновения, в особенности при ходьбе по неровной дороге. Некоторым посчастливилось колени ничем не обматывать, ибо они носили длинные английские кольчужные юбки. Я стала подумывать, что мужчинам не стоит доверять конструирование доспехов. Через день-другой я осознала, что и ведение войны лучше всего предоставить женщинам.

– Мы сейчас находимся на такой высоте, – пробормотал мой кузен, обращаясь к окружающим, – но тем не менее не можем контролировать переправу через реку.

Наше орлиное гнездо действительно располагалось так высоко, что Од с его поросшими камышом островками казался не более чем тоненьким ручейком, текущим у наших ног. Наш собственный аванпост – барбикан – выглядел как игрушечный замок, сложенный ребятишками из гальки.

– Жаль, что среди нас нет никого из простолюдинов, – заметил де Кабаре. – Я хотел бы посмотреть, на что способен большой лук в этой выгодной позиции.

– Вряд ли на многое, поверьте мне, – ответил мой кузен. – Нам придется поставить всадников под барбиканом или делать вылазки через речные ворота.

В этот момент вперед шагнул Жиббю, и люди расступились, освободив место его горбу.

– Войны выигрывают лучники, – заявил он. – Всадники только грезят о победах.

– Верно, – ответил де Кабаре, будто бы разговаривая с равным. – Но способна ли твоя стрела улететь в такие же дали, как мои грезы?

– У него длинная стрела, – заметила ля Мамлон, стоящая несколько позади, то есть там, где и следует стоять шлюхе. – Но вряд ли она столь же длинна, как что-либо у вас.

Опершись луком о пол, Жиббю натянул тетиву. Потом он наложил стрелу, но отнюдь не оперенную совиными перьями бесшумную красавицу, а стрелу с гусиными перьями, из тех, что будут лететь и лететь, и с наконечником без зазубрин, напоминавшим клюв водоплавающей птицы. Он оттянул тетиву на длину руки, а затем и еще немного, вздохнув поглубже, но стрела оказалась такой длинной, что ее наконечник все равно выглядывал из-за лука, хотя мы тем не менее восхищались разворотом его плеч и силой мышц, позволявших ему твердой рукой держать натянутый лук.

Жиббю дождался нужного ему ветра, слегка поднял лук и отпустил тетиву.

Стрела летела очень долго; присутствующие стали считать вслух, сопровождая отсчет хлопаньем в ладоши. Потом раздались тяжелые вздохи, но кто-то один все-таки продолжал считать. Стрела описала громадную дугу, однако, несмотря на это, опустилась на нашей стороне барбикана, упав у самого подножия башни.

– А каково расстояние от барбикана до реки? – спросил де Кабаре.

– Чуть более, чем от нас до него, – ответил мой кузен. – Дальше, чем тот выстрел, что мы сейчас видели, а стрелять с барбикана – значит стрелять с меньшей высоты.

– Я не знаю лучника, который мог бы натянуть тетиву сильнее, чем я, – заявил Жиббю, – и стрел с большей дальностью полета.

Он говорил так, будто у горбунов и дел других нет, кроме как хвастаться перед сильными мира сего.

– Значит, мы не сможем контролировать этот отрезок, – задумчиво произнес де Кабаре.

– Если только вы не дадите мне десяток лучников и не отправите нас вон на тот остров, – настаивал Жиббю. – Тогда я смог бы контролировать одну половину этого участка, а стрелки на барбикане – другую.

Среди присутствующих послышался ропот: ведь невежу можно наградить аплодисментами, а вот одобрять его вовсе ни к чему.

– Мне нравится твой боевой дух, – обратился к нему мой кузен, – но я не могу согласиться с тобой. Аванпостом должен командовать рыцарь, а здесь нет ни одного рыцаря, которого я мог бы послать в эту вонючую дыру в камышах.

– Дайте мне мастера с мешком перьев, и я наделаю достаточно стрел, чтобы засесть там одному.

– Нет, парень.

– Позвольте мне высадиться на острове до того, как де Монфор водрузит на нем свое знамя.

– Нет, Горбун, нет. – Мой кузен повернулся к Железноликому: – Прикажите вашему слуге прикусить язык. – Затем он снова повернулся к Жиббю, как будто простолюдин заслуживал объяснений с его стороны: – Я не хочу, чтобы хоть один человек находился вне стен города. Вылазка? Да! Аванпост? Нет! Расставляя аванпосты, командир распыляет свои силы, и это – одно из первых правил военного искусства. Хватит с меня Ле-Бура и Ле-Кастелляров. Придется принять в стены Каркассана их женщин и, весьма вероятно, их мужчин.

– Им нечего будет пить, – сухо заметил де Кабаре.

– И негде опорожняться, – пробормотал Ферблан.

Будучи чужеземцем, да к тому же безликим, он мог позволять себе подобные вольности на нашем военном совете.

– У крестоносцев слишком много вождей, – вдруг заявил кузен. – Посажу-ка я на лошадей триста – четыреста страстных охотников и отрежу де Монфора от остальной массы войска или же атакую в лоб моего дядюшку Раймунда, в то время как он ждет тех шлюх, что должен притащить его квартирмейстер.

Он улыбнулся мне в ожидании одобрения.

Я тоже улыбнулась ему. В самом деле, несколько десятков людей сожгли Безье, просто стукнувшись лбами в его стены. Так что несколько сотен всадников, бросившихся в смелую атаку, вполне могут рассеять множество врагов. Впрочем, кто я такая, чтобы давать советы?

Роже де Кабаре сам был искусным охотником, но я заметила, что, услышав это предложение, он явно приуныл. Так или иначе, мы поспешно спустились со смотровой Церковной башни замка, и мой кузен отдал приказ седлать коней.

Его намерениям помешало появление депутации горожан. «Так всегда и бывает, – подумала я, – вождь стремится к величию, а встречает только раздражение».

Все они принесли с собой караваи хлеба и теперь протягивали их кузену. Я уже отмечала, что местные пекари весьма искусны в изготовлении кирпичей, но до меня не доходило, при чем тут, собственно, Раймон-Роже.

– Хлеб, – сказали они. – Мы не можем печь хлеб без воды.

– Ешьте побольше мяса, – посоветовал Раймон-Роже.

– У нас есть только мясо диких свиней, да и то уже поперек горла встало.

Они позволяли себе издеваться над блюдом для королевских пиров.

– Желудки каркассонцев работают исправно, – бросил виконт – мой кузен. – Выйдете и принюхайтесь!

Они вышли, но слишком громко фыркали для того, чтобы принюхиваться.

– Придержите ваших охотников до лучших времен, – посоветовал Роже де Кабаре. – Вскорости северяне снова попытаются отрезать нас от реки.

Жиббю что-то проворчал, как будто слуга Железноликого имел право ворчать в таком обществе.

Я прекратила споры, упав в обморок. Причиной тому явился приход месячных – моих месячных и моего месяца – а может, мне просто не хватило воздуха.

– Выпейте вина, кузина. Они правы – воды у нас не хватает. В крепости всего два колодца.

– Выройте еще несколько, – произнес Железноликий. – И ройте их побыстрее.

– Но горизонт и так уже сухой.

– Копайте глубже.

Совет слишком огорчил моего бедного кузена, чтобы тот мог еще и гневаться по поводу тона Железноликого. Для столь благородной души война – это грохот копыт и звон оружия. Разговор о лопатах причинил ему боль, ведь он жаждал битвы в чистом поле, а я уже достаточно повидала, чтобы понимать: осада – это совсем другое дело. Она требует механизмов, ей нужны те, кто может резать камни, а еще – по крайней мере той стороне, что обороняется, – нужны женщины.

– Тогда копайте свой собственный колодец, лорд Жестяный.

– А у меня уже есть два, – рассмеялся Ферблан. – По одному в каждой ноге, и оба переполнены.

Когда безликое существо говорит загадками, мудрые люди отворачиваются.

Однако Железноликий совершенно не растерялся.

– Если завтра реки у нас не будет, то я пойду и искупаюсь в ней сегодня, – снова рассмеялся он. – Да заодно наберу воды полный рот, а если не полный, то хоть сколько-нибудь. В ногах у меня нет места для воды, ибо ноги мои – резервуары для вина. Зато уж в рот я наберу столько, сколько влезет. Вперед, Жиббю! А заодно возьми этого Безгласого. Один оруженосец мне нужен, чтобы освободиться от доспехов, а другой – чтобы смыть ржавчину со спины.

Он повел их в сторону ворот барбикана.

Ля Мамлон фыркнула, а Девушка-Рыба содрогнулась, как скворец, увидевший свое гнездо разоренным. Затем они тоже покинули меня.

Мытье – не женское дело, и поэтому шлюхам трудно признаться, что они испытывают в нем необходимость. Я пошла к реке вслед за мужчинами, хотя, естественно, и не думала присоединяться к ним.

Женщине никогда не плавается так же легко, как мужчине. В своей жизни я плавала множество раз, однако приходилось разводить такой сильный огонь, чтобы высушить липнущие ко мне мокрые одежды, что после этого в доме целый месяц стояло облако пара. Что касается мытья щеткой и ополаскивания, то я никогда не принимала ванны, за исключением младенчества, когда изредка возникает необходимость обмывать ребенку некоторые части, покуда он не научится контролировать свои телесные функции. Когда я выросла, мама и Констанс де Кулобр научили меня, что подобное чистоплюйство – излишество для всех, кроме сильно потеющих мужчин, то есть камнерезов и землекопов, да и то только в том случае, если они не женаты или у них нет женщины, чтобы стирать им одежду.

Иногда в бессонные ночи я мечтала сбросить свои одежды и поплавать в нашей заводи при свете звезд такой же голой, как городские мальчишки при свете полуденного солнца. Я ворочалась под одеялом и представляла, как скользит в воде мое белое тело, не брызгая и не плеща, как у мальчишек, а пронзая воду, точно рыба – таинственная мерцающая одинокая гигантская форель. Однако это предприятие требовало, чтобы я скинула с себя одежды, но даже луна не должна узреть меня в таком виде.

Я не пошла к берегу у ворот барбикана, а направилась по укромной тропинке в сторону самой башни. Мои друзья были где-то впереди и ниже меня. Я слышала, как они смеются под бойницами, однако разглядеть их – голых или каких бы там ни было – не могла.

Первым мужчиной или, точнее, человеком любого пола, принудившим меня оказаться совершенно обнаженной, был Ублюдок де Монфор. По мере того как я подрастала, одежды мои, естественно, лопались и скатывались с меня или, наоборот, принимали новые удобные и уютные формы посредством заплаток, разноцветных лоскутков и вставок, которые выходили из-под ловкой иглы Констанс де Кулобр. Она изобрела для меня удивительную систему вставок и клинышков, сопровождавшую меня с того момента, как я начала ходить, через мои отроческие годы и до поры моего девичества, когда я округлилась и спереди и сзади. «Нижнее белье подгоняется на теле», – говаривала матушка. Естественно, что к семнадцати годам на мне осталось очень мало от тех одежек, что я носила в три годика, но опытный и внимательный любовник мог бы легко проследить мой жизненный путь по вставкам, заплаткам, стежкам и ниткам, если бы только этот мерзавец Мерден не приказал своим подонкам лишить меня моей истории, и как же нелегко им пришлось с плодами работы иглы леди из Кулобра. Я не имею в виду свои верхние одежды. Мои нижние и верхние юбки, сорочки и накидки, сшитые из наилучших материй – парчи и других дорогих тканей, украшенные вышивкой или отороченные мехом, были скроены так, что без труда снимались и надевались, – отсюда моя щедрость к ля Мамлон и Девушке-Рыбе. Жители предместий не в состоянии приобрести себе одеяния, подобные моим. Их словно по праву носят только люди, обладающие высоким званием и хорошим вкусом. «Мужчины не дарят одежды в обмен на объятия, – говаривал батюшка Мари-Биз, когда думал, что мы отвлеклись и не слышим его. – Они могут подарить ленту, а если ей очень повезет – шарф или даже брошку». Мари-Биз получала кучи таких подарков, о чем говорил весь Сен-Тибери, но я никогда не видела ее в более чем скромной накидке или даже в чем-нибудь из мягкой и тонкой ткани.

Эти воспоминания всегда вызывали у меня слезы. Вызывали и теперь. Месячные проходили так тяжело, что иногда глаза мои наполнялись влагой. Мои действия тоже не поддавались объяснению. Ну зачем, например, я оказалась здесь – посмотреть на трех взрослых мужчин, плавающих голыми, как мальчишки?

Впрочем, полноценными мужчинами их, вообще-то говоря, не назовешь. Один не имел ни лица, ни некоторых частей тела; у него то ли отсутствовали ноги, то ли он был карликом или демоном, заключенным в жестяную оболочку. Тем не менее ему удалось уложить в свою постель Девушку-Рыбу, и это очень странно. Другой был горбатым. Я прониклась к нему уважением, насколько возможно проникнуться им к таким людям, но он не мог захотеть, чтобы какая-нибудь женщина увидела его уродство во всей наготе. А еще там был Немой, лишенный пола, как и языка, странное мягкое создание, которое могло оказаться делом рук мавра, сотворившего нечто непотребное в целях безопасности своей супруги и собственных удовольствий.

Я знаю, впрочем, что привело меня сюда. Меня беспокоили сновидения. Сны мои заполонило сознание, которое не оставляло в покое, Фантом, распоряжающийся моей жизнью, произносивший слова, которые я не могла припомнить днем, и речи, что никогда не прекращались. Это создание всегда являлось обнаженным, но расплывчатым, как ангел – ангел или инкуб[29], воплощающий ужасное искушение. Пробуждаясь, я дивилась: уж не один ли из этих трех мужчин является в мои сны? Если это так, я надеялась, что вид его обнаженного тела может открыть мне тайну этих снов и облечь в плоть тот образ, к которому меня так влекло.

Голоса моих друзей звучали негромко. Шагов на гальке, покрывавшей берега реки, я не слышала. Выглянув из десятка бойниц, я увидела лишь закат да молодой месяц.

Барбикан неплохо охранялся. Его гарнизон составляли ополченцы; ради службы они по очереди покидали свои поля на землях Транкавелей, занимавших чуть ли не половину Лангедока. Осада застала их в городе и вынудила принять самое деятельное участие в его защите. Конечно, они очень скучали по женам и ко мне относились с достаточным уважением, но по их взглядам я понимала, что ходить здесь одной мне бы не следовало.

Еще несколько дней назад моя жизнь текла как чистая вода из только что открывшегося источника. А потом пришли люди Ублюдка, и я попала в лапы Мердена. С тех пор куда бы я ни уходила – пусть даже в сновидения, – меня не оставляла мысль, что этот человек непрерывно вожделеет, как кабан в чащобе. Женщина или его свинья, или его корова – как уж повезет.

У меня была своя маленькая компания, а теперь я потеряла эту компанию в поисках ее же следов. Я побежала обратно по закрытому проходу, громко взывая к Железноликому, Жиббю и даже моему Немому. Мне не хватало человека, сделанного из жести, не хватало калеки, не хватало существа, не имеющего пола, – ибо я любила их. Однако больше всего я стремилась к моему Фантому, а если я отворачивалась, чтобы поплакать, моей утешительницей становилась шлюха. Жизнь обходилась со мной как должно. Стоило мне осиротеть, как я узнаю, что батюшка – мне вовсе не отец, а матушка зачала меня посредством инцеста.

Я несколько раз взад-вперед пробежала по узкому проходу между стенами, заглядывая в бойницы. В реке я никого не обнаружила, ни выше, ни ниже по течению; ни купальщиков, ни желающих напиться, и никого, кто набирал бы воду. Если только выступ барбикана не скрывал от меня этих людей. Я так и стояла на барбикане в обществе ополченцев и ничего через бойницы не видела.

В проходе стало светлее. Еще секунду назад я в ужасе своем бродила по пояс во тьме, теперь же пол казался вымощенным плитками лунного света, поскольку жирная луна взобралась выше уровня бойниц. Я сделала несколько шагов по направлению к ней и еще раз выглянула наружу.

Я смотрела вверх по течению, на юг. Подо мной на расстоянии двухсот шагов от Ода находился пруд, маленькое озерцо, откуда разумные люди могли черпать воду, пусть ведра и терлись бы о стену. Озерцо сверкало расплавленным серебром и казалось тайным и неожиданным.

Таким же оказалось и появление юноши, вышедшего из-под выступа стены и погрузившего свою наготу в отраженный свет, слишком однородный, чтобы толком что-нибудь разглядеть.

Он не плавал и не мылся, а просто спиной ко мне стоял по пояс в воде. Потом он повернулся и пошел в сторону; его спина, плечо и часть груди, которую я смогла разглядеть, казались в лунном свете совершенно белыми, бедра и голени искрились алмазами, а лодыжки прятались в воде. Он повернулся еще немного и, оказавшись лицом к реке, вышел из пруда.

Его мужское естество тоже искрилось алмазами, но лунный свет собрался под ним, и казалось, будто оно само испускает сияние. В остальном предмет этот ничем не отличался от тех, что я видела у мальчишек в батюшкиной запруде. Совсем как у них, но только побольше, хотя и не намного, в особенности после того, как владелец погрузил его в озерцо, возникшее вследствие разлива реки, а Од не только холоден, как горный ручей, но и славится жадностью обитающих в нем рыб.

Его естество не угрожало мне, как у мерзавцев Ублюдка в своей наготе, и я долго смотрела на него, изредка переводя взгляд и на остальные части тела. Оно казалось длиннее, чем запястье юноши, толще, чем его палец, и во всех отношениях выглядело так же изящно, как и очень красивый нос отрока, разве что несколько более тяжеловесным и не столь прочно закрепленным. Я могла бы созерцать его вечно, но юноша, видимо, почувствовал мой взгляд и испугался.

Он полностью обернулся ко мне, заметив в бойнице мое освещенное лунным светом лицо, и в мгновение ока я поняла, что лицо его – это лицо Фантома. Мой Фантом оказался реальностью, живой плотью, хотя на этот раз – слишком далекой, чтобы прикоснуться. И, заметив меня, он сделал то, что всегда делал мой Фантом, – исчез, правда, не растворившись в воздухе, а просто шагнув под выступ стены.

Я слышала его дыхание. Слышала, как он одевается, а потом – его шаги по камням, когда он направился обратно к замку. Я повернулась и помчалась по проходу, а затем – вниз, к воротам, выходящим на реку, соображая, что же сказать ему, и в то же время осознавая, что он сам начнет разговор.

Внизу никого не оказалось. На полу за воротами я обнаружила сырое пятно, но увы – никаких следов. А если бы я и нашла их, то не могла бы утверждать, что они принадлежат ему, ведь к реке недавно выходили и другие мужчины.

Значит, мой Фантом – живой. В этом нет никаких сомнений. Он – реальность и действительно существует в нашем мире. Он отнюдь не моя любовная мечта и не демон, посланный Раймоном де Бруссом. Конечно же, он прошел этой дорогой, пусть сейчас здесь и нет никого.

Наверху же народу оказалось чересчур много: дамы и кавалеры, приехавшие с Роже де Кабаре, рыцари моего кузена и десятки придворных, занятых подготовкой к вечернему пиршеству.

Мои друзья уже вернулись. Железноликий что-то быстро нахлебался достаточно воды, если он вообще когда-либо пил воду. Он нашел укромный уголок, чтобы не то придавить своим весом Девушку-Рыбу, не то себя – ее невесомостью. Кому бы ни принадлежали черты моего Фантома, я надеялась, что это – не черты Ферблана, прячущего сейчас губы в сталь, а ноги – в жесть, и пыхтящего на извивающейся безмозглой Виолетте ля Вьерж.

И не Немого. Неужели это мог быть он, несмотря на свое уродство? Я взглянула на край его туники между ногами. Он улыбнулся, как будто зная, что я ищу, и мне пришлось отвернуться.

– Горбун! – позвала я, словно покинутый ребенок. – Горбун! Милый Жиббю!

– Ублюдочек маленький, – пробормотал он, прижав меня к своей бороде.

Я оттолкнула его, и он проворчал:

– Да, Перроннель, ублюдочек. Я слышал, что сказал ваш кузен. Слабость сильных мира сего в том, что они не умеют говорить тихо.

Он снова прижал меня к себе, словно я заслуживаю подобного обращения.

– Из сказанного виконтом я понял, что ваша матушка согрешила с кем-то. Это о ней вы плачете по ночам?

Слова его заставили меня расплакаться, хотя я клялась себе, что больше никогда не буду.

– Ладно, зовите меня Горбуном, каким и сделал меня Господь Бог, а я буду звать вас ублюдочком, как того хочет Дьявол.

Мамли я объяснила:

– Я разыскиваю одного мужчину.

– Бедная, бедная Перроннель. Со мной это тоже раньше случалось. А теперь я ищу место, где не было бы ни одного.

Мы обе загрустили, а потом она расцвела в улыбке и сказала:

– Но нет такого места, нет его на всем белом свете!

Я не стану рассказывать вам, какой сон с моим Фантомом я видела в эту же ночь. Он искушал меня, начиная с того момента, когда Венера поднялась над холмом Алариха, и еще долго после первых петухов, и все это в основном словами. Он говорил мне, что скоро почти все умрут, а я должна позаботиться о выживших, указать им путь к спасению, разбить крестоносцев и свергнуть папу Иннокентия, или короля Филиппа, или же Арнольда Альмарика. Его слова смущали меня из-за того, что проделывали в это время его губы, которые заставили меня несколько раз проснуться в поту в эту холодную ночь. (Он говорил не губами, но горлом и ушами, и в этом, как уверяла меня ля Мамлон, нет ничего противоестественного или необычного, потому что большинство любовников делают это непрерывно.)

На следующее утро война началась всерьез, и, должна признаться, я даже обрадовалась этому.

Самые кровавые, отчаянные и впечатляющие сражения за все время осады произошли в близлежащих городках или пригородах Каркассона: Ле-Буре и Ле-Кастелляре. Вместе с тем юная дама по имени Перроннель должна сообщить вам, что этот этап нашей кампании, как и многое другое на войне, начался в силу чистейшей случайности.

Мой кузен Раймон-Роже переселил основную часть жителей этих пригородов в пределы самого города, оставив только слабоумных, странников и нескольких шлюх, которые славились дурным нравом. Он не собирался защищать эти городки, и решение его отличалось мудростью. Кто запирает дверь, спасаясь от волка, а потом открывает окошко и пытается задушить его?

Кузен полагал, что оставленные дома, а возможно, и шлюхи, несколько задержат продвижение крестоносцев. На окраине Ле-Бура стоял дом одного известного виноторговца. Будучи катаром, то есть заведомым еретиком, он опасался, что крестоносцы зажарят его. Посему он бежал сначала в Кастельнодари, а потом в Монреаль – города, в которых мясо не жарят, а едят много бобов. Виноторговец захватил с собой достаточно мехов с вином, чтобы платить за бобы, а то, что не смог увезти, ему пришлось оставить. У жителей Каркассона вина было в избытке. Вылить вино или как-то испортить его считается на Юге и во всем Лангедоке страшным грехом. Мой кузен решил, что вино должно оставаться в бочках, зарытых в земле под полом, в качестве приманки и отвлекающего крестоносцев фактора.

Однако безжалостный Симон де Монфор не обратил на это обстоятельство никакого внимания. (Я в это время боролась со своим Фантомом, но думаю, что внимания де Монфор все-таки не обратил.) Он оставил своего братца с вином и со шлюхами, а сам схватил Раймунда Тулузского за шиворот и нагло двинулся к стенам Каркассона. Его еще не назначили вождем крестового похода. Он просто верил в пользу ранних пробуждений.

События эти застали врасплох моего кузена. Раймон-Роже тоже встал очень рано, но совсем по иной причине. Он отправился на охоту, уверенный, что она будет последней перед тем, как кольцо осады сомкнется вокруг города.

Птицеловы и рыбаки, может, и смогут выбираться, но когда враги выроют окопы, выезжать из города со сворой в несколько сотен собак будет очень непросто. Собак ведь необходимо выгонять криками, сгонять хлыстами и постоянно дудеть на них в охотничьи рога. Кроме того, они могут стащить завтрак у спящего, задрать лапу прямо над его ухом или разбудить войско любым иным способом.

Стены Ле-Бура были очень низкими, особенно с юго-восточной стороны, и именно до них Симону де Монфору удалось дотащить графа Тулузского, поскольку как раз эта сторона располагалась ближе всего к его шатру. Симон приказал нескольким сотням своих воинов перебраться через стены по коротким лестницам, а граф Тулузский вернулся в свою постель, к людям, которых он там оставил.

В это время мой кузен находился в долине реки к северо-востоку от города. Стоило ему выехать на охоту, как он спугнул лиса. Конечно, лис – не такой крупный зверь, как, скажем, кабан, но он гораздо проворней медведя, что не так уж плохо для военного времени. Лис промчался прямо через свору собак и вдруг обнаружил, что путь ему преграждает река. Он развернулся и снова промчался через эту ораву, – все говорили, будто это предзнаменование, но предзнаменование чего? – и устремился к Ле-Буру, а некоторые считали – к виноторговцу.

Стены Ле-Бура, низкие на юго-востоке, были еще ниже на северо-западе. Лис перепрыгнул через них одним махом. Ни один всадник не смог повторить этот скачок, хотя некоторые дураки и пытались это сделать. Некоторые перебрались по насыпи между большим пнем и камнем, а затем, цокая копытами, спустились по кровлям вниз. Основная же часть охотников, в том числе мой кузен и де Кабаре, въезжала в город через ворота, что разделило их на пары, как тварей в ковчеге, и построило в боевой порядок.

Они могли бы захватить врасплох де Монфора или сами оказаться захваченными врасплох, но лошадь, идущая по крыше, издает ужасный грохот, особенно если в зубах у черепиц не хватает мха, а на деснах у них лишь летняя пыль, так что крестоносцы услышали их приближение и вытащили свои мечи из притороченных к седлам ножен.

Они тоже увидели лиса, мчавшегося прямо на них, и, естественно, стали орать, как все мужчины на охоте. Ренар[30] почувствовал себя между молотом и наковальней, как это часто бывает в последние моменты. К счастью для себя, как раз позади крестоносцев он узрел водосточную или просто сточную канаву, проскочил между ногами лошадей и бросился прямо в нее.

Это событие изрядно смешало их ряды. Некоторые пытались углядеть сбежавшего Ренара, другие – утихомирить своих лошадей, а в результате одна половина из них сцепилась друг с другом стременами, а вторая – смотрела совсем не в ту сторону. Это касалось всех, кроме благородного рыцаря Бушара де Марли, которого боевой конь поверг в смущение, сбросив наземь и наступив ему на бороду. Ни мой кузен, ни самые опытные охотники из его окружения не смогли справиться ни со своими лошадьми, ни со своими собаками, результатом чего стала изрядная свалка, называемая уцелевшими «славной битвой», в которой собаки кусали лошадей, лошади лягали собак, а дворяне Севера и Юга Франции плевали друг в друга и вертелись во все стороны по воле своих скакунов.

Такой поворот событий оказался удачным для моего кузена и его спутников, которые разоделись для охоты, облачившись в костюмы, расшитые на груди бархатцами, незабудками и люпинами, и навертев на головы меха или шарфы, украденные у женщин. У них не было ни одного клинка, за исключением нескольких ножей для свежевания дичи и ручной пилки, с помощью которой милорд де Кабаре мог вырезать флейты и свистки, дожидаясь, пока собаки возьмут след. Самым близким к кольчуге оказались кольца на их пальцах, а что касается шлемов и прочих основных частей доспехов, то я сроду не видела дворян Юга в шлемах, даже когда они действительно собирались биться. Их свита иногда надевала шлемы, но лишь для того, чтобы варить в них яйца.

Суматоха никогда не длится долго, в особенности если она идет хоть кому-то на пользу. Когда собаки моего кузена помчались домой, крестоносцев оказалось вшестеро больше, чем охотников, которых стали оттеснять в водосточный тоннель к вящему риску для лиса.

Как раз в это время настала пора завтрака, и гарнизон Ле-Бура наконец проснулся. А может быть, пробудился один из его воинов, который вышел наружу, чтобы пнуть пару цыплят и облегчиться на соседскую свинью, а увидел совершенно невероятное зрелище – охотников, сражавшихся с армией крестоносцев, вследствие чего и поднял тревогу.

На самом деле он заорал: «Насилуют! Насилуют!» – а потом еще раз: «Насилуют!» Это слово звучит уже само по себе, а уж ранним утром вызывает особый интерес. Бедняга не был ни слепцом, ни поэтом. Он действительно увидел одетых в доспехи всадников, сражающихся с нашими разодетыми в пух и прах кавалерами. Естественно, он решил, что враги проникли в цитадель и лучших из нас уже вытащили из постелей и потащили навстречу горькой участи. «Насилуют!» – снова завопил он. Одним Небесам известно, как он объяснил себе присутствие наших лошадей. Скорее всего, он полагал, что те спят в наших постелях – ведь люди низкого звания верят почти всему, что рассказывают о сильных мира сего.

Де Монфор как раз собирался заполучить целый букет из самых утонченных рыцарей Лангедока, а затем не то приняться ломать стебель каждому цветку, не то – сажать его в глубокую вазу, когда приятели того малого, что поднял тревогу, выскочили из домов с луками и стали стрелять ему в спину.

Этот град стрел поразил множество воинов, в особенности среди охотников, грудь которых защищала лишь вышивка; а вместе с ними – и зады многих лошадей крестоносцев, пронзительное ржание которых привело к тому, что участникам этой первой схватки показалось, будто она идет на равных, хотя это не вполне соответствовало действительности. Не следует также забывать, что большинство крестоносцев прибыли на Юг с деловым визитом, а люди военные, как известно, руководствуются правилом: потеряй воина, и сэкономишь на его вознаграждении; потеряй лошадь, облегчишь свой кошелек. Облегчать свои кошельки никто не желал, и поэтому схватка затихла сама собой.

Когда я проснулась, кое-кто в замке и многие в городе уже встали. Пробуждения жителей Каркассона сопровождалось воплями, лаем и беготней собак. Нам пришлось проложить себе путь по заполненным народом улицам и взобраться на башню над Ле-Бурскими воротами, прежде чем мы увидели, что происходит.

Я приказала оседлать нескольких вьючных лошадей и нагрузить их щитами и боевыми топорами. Этот поступок может показаться несколько самонадеянным, поскольку приказ все-таки исходил от молодой женщины с распущенными волосами, но окружающие знали, что я из Транкавелей, а почти все те, кто имел право приказывать или просто высказывать свое мнение, находились на охоте. Конечно, все мужчины Каркассона были готовы отдавать приказы, но никто, даже жены, не стал бы их слушать. Как только мои слова достигли их ушей, они заткнулись и засуетились, как коровы, которые становятся резвее, если их тычут в зад острой палкой.

Убедить их сопровождать меня оказалось гораздо сложнее. Правда, граф Ферблан поскакал со мной, по крайней мере до ворот, а куда бы он ни поехал, вдовцы, следовавшие за нами из Безье, всегда направлялись по его стопам. К нам также присоединились три доблестных молодых дворянина из Монтади и Ансрюна, поскольку кроме жизни терять им было нечего. А за ними, к моему глубокому удивлению, направились шесть-семь беззубых старух, каждая из которых – ни днем не младше тридцати.

Я поинтересовалась, в чем, собственно, дело.

– Когда мужчины сражаются, они убивают друг друга, – сказала одна из них. – А где убийства, там и трупы.

Она ощерилась, выставив десны, похожие на лягушачий зад, как будто ее остальные аргументы очевидны.

– А где трупы, там и по карманам можно пошарить, – с триумфом закончила она. – А женщины исключительно умелы в этом деле.

Так что старухи отправились с нами, так же поступили Жиббю и Немой. Ля Мамлон и Виолетта ля Вьерж тоже влились в ряды собравшихся (правда, у меня не хватило времени определить, что привлекло к нам Девушку-Рыбу: желание пошарить по карманам или присущая ей пустоголовость).

Ворота распахнулись, кто-то опустил мост, который мы строго-настрого наказали тотчас же поднять, и, проскакав по нему, мы выехали за пределы города.

Углубившись в Ле-Бур шагов на пятьдесят и тем самым оказавшись гораздо ближе к смерти, я сообразила, что вьючные лошади, которых добрые граждане Каркассона без малейшего протеста нагружали, на самом деле принадлежат Соломону из Героны, так что тому тоже пришлось поехать.

– Но вы же – еврей, – запротестовала я, – а евреи не воюют.

– По пятницам, безусловно, не воюют[31], – согласился он. – Но солнце еще толком не взошло, да и вряд ли по эту сторону Пиренеев найдется хоть один раввин.

Мы пришпорили лошадей, направляясь к месту схватки, и он вытащил арабский меч редкой длины и красоты.

– Я буду первым евреем, который умрет за лошадь, – объяснил он.

Охотники моего кузена как раз собирались сдаться или же утопить своих скакунов и колени в грязи сточного тоннеля. Лишь Господу в Небесах известно, чем грозил этот выбор благородным дворянам с чувствительностью Транкавелей и де Кабаре. Их лошади, кстати, тоже отличались чистотой кровей.

К крестоносцам мы приблизились со спины. Мы не сделали ничего такого, что могло бы заставить их повернуться в нашу сторону, а просто промчались сквозь них, над ними, вокруг них, то есть так или иначе мимо.

Среди военных вопросов есть один, отличающийся особой злободневностью: если воинов, вооруженных мечами и одетых в кольчуги, поставить против воинов, вооруженных боевыми топорами и наряженных в расшитые тряпки, то кто из них победит? Мы раздали боевые топоры, а потом вжались в землю позади охотников, ожидая решения этой головоломки.

Согласно моему опыту крестоносцы всегда побеждали, если держались на конях плотной группой и не позволяли себе отвлекаться. На этот раз отвлекаться им приходилось. На крупы их лошадей градом сыпались стрелы из луков и арбалетов. Правда, тот же град летел и в лица нашим людям, так что к началу схватки шансы сторон оказались на удивление равными.

После пяти жестоких минут кровавой бойни, приведшей к появлению изрубленных мужчин и лошадей с раскроенными черепами, люди моего кузена продвинулись вперед настолько, что дали нам возможность развернуться и отступить в полном порядке.

Де Монфор не последовал за нами либо из благородных побуждений, либо руководствуясь благоразумием – решать не берусь. Нас, однако, это как нельзя более устраивало, ибо мы потратили целую вечность на то, чтобы убедить горожан опустить мост, и еще больше времени, чтобы заставить их отпереть ворота.

Оказавшись наконец-то в городе, мы стали поздравлять друг друга. Мой кузен вознаградил меня поцелуем, а я переобнимала всех по очереди: Железноликого, Виолетту, Жиббю, Немого и заодно половину гарнизона. Целовать Железноликого оказалось непросто, но я поцеловала и его. Напротив губ маска старины Котлоголового пылала жаром – средним между температурой больного лихорадкой ребенка и большой супницей Мари-Биз перед тем, как та собиралась кидать в нее требуху. Тем не менее я прижималась к этой железяке до тех пор, пока не почувствовала, что губы мои вот-вот сгорят – до того ли еще может довести пыл героической старости.

Некоторые из вассалов Раймона-Роже оказались оттесненными в водосточную канаву Ле-Бура, используемую для сбора нечистот, или свалились туда, не удержавшись на коне во время схватки, или же бросились туда за лисом (суть дела менялась в зависимости от того, из чьих уст я слышала рассказ о событиях). В таких случаях мой кузен действовал решительно. Он тотчас же приказал этим людям сжечь свои одежды, выбрить головы и растереть горячим вином всю ту плоть, что они умудрились донести до дома. Правда, эти меры несколько запоздали для того, чтобы помешать запаху проникнуть в замок, и в нем завоняло хуже, чем у Ренара из-под хвоста.

Сия недолгая утренняя заварушка не нашла отражения в Песне, но ведь в этом благородном творении также не упоминается и о роли Симона де Монфора в крестовом походе, во всяком случае, до тех пор, пока осада Каркассона не зашла достаточно далеко, так что вы можете представить, насколько им следует доверять. Не поют ни об Ублюдке, ни под одним из его имен, ни о Соломоне из Героны, вьючные лошадки которого решили исход битвы, ни о бороде Бушара де Марли. Впрочем, хватит об истории!

Если же отдать предпочтение не истории, а правде, то я должна прямо заявить, что цвет лангедокского рыцарства, в том числе мой кузен, – его самый изящный и красивый цветок, – был спасен от последствий своей собственной глупости разношерстной компанией, состоящей из сирот, евреев, калек и женщин.

Я уж не говорю о трех первых категориях – таких людей можно найти на любой городской окраине, но если мы, дамы (и простолюдинки), начинаем активно участвовать в войне, то в дальнейшем управлять нами уже не удастся. Действительно, в первый раз так случилось после битв амазонок за женскую независимость (отгремевших задолго до рождения моей матушки), когда эти отважные полуобнаженные воительницы прижимали стрелу и тетиву к своим урезанным бюстам. Именно мы, представители двуногих, в трудную минуту оказали помощь и призвали к здравомыслию трехногую человеческую разновидность, несмотря на все их хвастовство, гордыню и несомненный героизм в их хвостах.

Не буду оспаривать также усилий тех пяти-шести беззубых старых ворон, которые могли, наверное, похвастать ста пятьюдесятью годами на всех. Они поспешили заняться мародерством – почетное дело в смутные времена, однако, обнаружив слишком мало мужских трупов, по меньшей мере в начале схватки, старухи деловито взялись за увеличение их числа, орудуя своими крючьями и ножницами.

Дело их осталось незавершенным. Случилось же следующее: в то время как мы – вернувшаяся группа Раймона-Роже – освежали пересохшие глотки вином со специями и остужали другие части наших тел благовониями, водкой, давлеными фруктами и всеми прочими жидкостями помимо воды, началась кровавая бойня. Крики, сопровождавшие это событие, наконец достигли и наших ушей, так что мы снова поспешили на башни, возвышающиеся над Ле-Буром, чтобы увидеть, в чем же, собственно, дело.

Битва, которую мы покинули, спасаясь бегством, не закончилась. Наши люди отступили, как, впрочем, и воины де Монфора, которые к настоящему времени полностью очистили поле боя. (От тех, кто наблюдал за северным направлением, мы впоследствии узнали, что де Монфор сразил-таки Ренара – или какого-то другого лиса – и помчался дарить его шкуру и хвост графу Раймунду Тулузскому, шатер которого без того ломился от шкур и хвостов.) Однако когда крестоносцы ушли, граждане Ле-Бура продолжили сражение, зная, что их спасение зависит от них самих.

В то время как мой кузен потрясал кулаком в сторону де Монфора, храбрые горожане спасли положение своими стрелами. Они проснулись все как один, и сейчас около двух тысяч лучников рассыпались по городу, посылая стрелы в стены своих соседей, на близлежащую улицу или, что наиболее вероятно, через крыши домов туда, где, по их мнению, разыгралась битва.

– У канавы! – кричал один.

– Они у канавы! Вдоль канавы! В канаве! – тотчас подхватывали его вопль другие.

Так они и пускали стрелы в этой битве. Конечно те, кто мог похвастать их наличием, а кто не мог, те спешно мастерили их: одни – немного, другие – побольше. Арбалетчики вскоре расстреляли весь свой запас, но, пользуясь отсутствием жен, которые проявили большую осторожность в подобных делах, использовали вместо стрел ножи, сковородки, вязальные спицы и кочережки.

К несчастью, эта канава, используемая для слива воды и нечистот, тянулась через весь город. Лучники целились в основном неплохо, но – увы! – совсем не туда. Самим себя удалось ранить лишь немногим стрелкам, но в течение часа огромное их количество по всему городу поразили стрелы друзей. Несколько десятков пали насмерть, сраженные вилками да вертелами, и по меньшей мере столько же получили увечья и нуждались в помощи цирюльников, лекарей, аптекарей и тому подобных целителей.

Так косит коса войны.

– Их надо бы надоумить стрелять так целый день, – заметил Железноликий. – Меньше ртов останется кормить.

– Аминь, – присоединился к нему Соломон из Героны. Итак, две наших мудрейших головы мыслили одинаково. Наиболее удачным результатом этой бойни оказалось появление множества вдов. Юные жительницы Ле-Бура, стоя рядом с нами на стенах цитадели и с изумлением следя за тем, как их мужья убивают друг друга, совершенно остервенели, что делало их вполне пригодными для вербовки в войска. Свежеиспеченные вдовушки оказываются самыми доблестными воинами среди лиц обоего пола. Я познала это на собственном опыте. Среди нас находилось несколько женщин из числа выживших в Безье, а также с десяток из тех, чьи мужья погибли в пьяных драках в Каркассоне. Теперь же ряды наши пополнились многими сотнями.

Именно в этот момент Симон де Монфор вновь перебрался через городскую стену. На этот раз не он возглавлял операцию, ибо рядом с ним, перед ним и за ним ехали герцог Бургундский, графы Неверский и Сен-Поль, а также великое множество епископов и несколько тысяч воинов.

– К лошадям! – закричал Раймон-Роже, совершенно не думая о собственной безопасности.

– Мудрость требует, чтобы мы оставались здесь, – заметил де Кабаре.

– Все мои люди за стенами.

– Ну что ж, тогда мы должны седлать коней.

Войско крестоносцев представляло собой великолепное зрелище – кресты, нарисованные на плащах, и кольчуги, отражающие лучи уже высоко поднявшегося солнца.

– Блистательное войско, – заметила я, обращаясь к Железноликому.

– Тем более что на его стороне сражаться безопаснее всего, – пожаловался он.

Тем не менее для труса он вооружился достаточно быстро.

Много баллад сложено о битве при Ле-Буре, которую, собственно, следовало бы именовать Второй битвой за Ле-Бур, но я не собираюсь больше отнимать время у истории, подкармливая ее фактами.

Миновав ворота, наш предпринявший вылазку отряд некоторое время пытался подготовиться к дальнейшим действиям. В конечном итоге мы вытянулись в две внушительные колонны: аристократы с рыцарями, дворянами и другими конными воинами – в одну (к нам присоединилось и несколько тысяч пеших воинов, все со щитами и цепями), а большинство женщин – в другую. Основная часть этих женщин вооружилась предметами, позаимствованными из домашнего обихода: черпаками, ножами для разделки мяса, кочережками и поленьями из очагов, однако их боевой дух оказался так высок, что никто из свиты Транкавеля не рискнул остановить их или уговорить вернуться домой.

Мы тронулись и съехали вниз. Горожане настолько увлеклись своей игрой в стрельбу из лука, что ни один из них уже не думал о защите стен, которые остались совершенно без охраны. Делая скидку на запутанность улиц, я предполагаю, что оба войска встретились где-то на полпути.

Все баллады единогласно утверждают, будто схватка длилась два и еще три четверти часа. Я не видела ее ни полностью, ни даже частично – ибо сама принимала в ней участие. Когда мы съезжали вниз, на улицах уже валялись трупы, а когда мы возвращались обратно, улицы были завалены ими, и впервые со дня провозглашения крестового похода вдовы и сироты появились также и на Севере Франции.

В скором времени мы оказались отрезанными друг от друга и потерялись в лабиринте узких улочек, стен, садов, переулков, испуганных кошек и неожиданных засад, и в результате, несмотря на врожденную склонность держаться поближе к рыцарям, я оказалась в центре отряда наших женщин. За две-три минуты или, скажем, за время горения длинной соломины или тонкой свечки я узнала столько о приемах ведения боя, сколько хорошо обученный рыцарь не узнает и за всю свою военную жизнь. Наши вдовы и другие городские девушки, взбесившиеся из-за своих домов и мужчин, просто свалились на голову крестоносцам первой колонны и разорвали их на части. Крестоносцы увидели нас, заколебались на мгновение, пока женатые воины советовали проявить осторожность, и за этот короткий миг их смятения мы всех и поубивали. Они, конечно, кричали, но женщине, имеющей детей, самой приходилось кричать разок-другой, и она только рада, если может отплатить кому-то за эти крики.

Вступая в схватку с обычными горожанами или крестьянами, вооруженные воины сразу же оказываются в невыгодном положении. Когда же они сталкиваются в бою лицом к лицу – если не сказать лицом к когтям – с разъяренными женщинами, все эти рыцари и аристократы, все эти самодовольные кавалеры попадают в гораздо более скверную переделку.

Хорошо обученный конный воин ожидает получить удары мечом, боевым топором и копьем – не более того. Если он видит дротики и стрелы, то высылает вперед пехотинцев, чтобы те поймали их и отправили обратно или, по крайней мере, встали на их пути. Меч, копье и топор он вполне может пережить, в особенности если дворянин той же знатности пользуется ими с должной бережливостью.

Гораздо в меньшей степени он подготовлен к атаке вилами, щипцами для очага, стрекалами, орудиями для клеймения скота, чурбаками, цепями, ножками лавок, черепицами, раскаленными черпаками, твердыми нечистотами и тучами перца.

Безусловно, рыцарь героически встретит удар алебарды по шлему, но почувствует себя крайне неуютно, если кто-нибудь проскользнет под брюхо его лошади и перережет подпругу или доберется до его мошонки ножом для овощей, а женщины в большинстве своем знают, где искать эти штуки.

Мы сражались под Ле-Буром, чтобы выиграть время: дать возможность горожанам собраться и вынести раненых, а также самим в должном порядке отступить за ворота нашей крепости.

Не думаю, что горожанам хватило бы времени, если бы не женщины и не та быстрота, с которой мы поняли, что нам требуется преимущественно та необузданная ярость, которая хранила нас от всяких неприятностей, если не от ран.

Взрослая женщина привыкает к виду крови, ведь ей приходится возиться на кухне, рожать детей и… – ну, сами знаете. Кроме того, она вечно режет или колет себе пальцы. Таким образом, поле брани напоминает ей скорей всего о доме и вызывает слезы лишь в том случае, если она глупа настолько, что тоскует о нем. Помню, как я шепталась с одной немолодой вдовой лет двадцати пяти, пока мы правили наши мечи. «У меня десятеро детей, – сказала она, – и все – мальчики. Как же хорошо повоевать в мире и спокойствии…»

И мы вернулись кастрировать крестоносцев. Мне не хочется говорить об этом слишком много. Лишить мужчину его мешочка – вещь жуткая, лишить беднягу лысой тупоголовой штуки – еще более ужасная, конечно, с точки зрения несчастного. Но я от всей души порекомендовала бы это смелое предприятие тому, кто захочет разметать наступающую фалангу всадников, а мы в тот день проделали это несколько раз. При этом причиняемый тобой вред не столь велик, сколь велик страх перед ним, что, собственно, и приводит к такому великолепному результату.

Как раз в эту минуту на поле боя появился Мерден в окружении тех самых негодяев, которые причинили моей семье столько зла всего неделю назад.

– Сжечь эту ведьму! – возопил он, едва заметив меня. – Сжечь ее и…

Он выпучил глаза и вздернул подбородок, но не совсем в мою сторону, ибо несколько десятков женщин, а вовсе не я одна, воя, мчались на него и его людей со сверкающими кухонными ножами, пилами, тонкими кинжалами для закалывания свиней, топорами для рубки мяса, оскаленными зубами и теми двумя мечами, о которых я только что упоминала.

Ни рассечь ему бедро, ни отсечь мошонку времени не оказалось. Лошади его свиты промчались сквозь нашу ораву и через мгновение были таковы вместе со своими всадниками, к полному смятению Мердена. Я бы с удовольствием занялась им сама, но Девушка-Рыба уже подожгла обмотки черпаком с раскаленными углями, что вынудило Мердена помчаться сломя голову вслед за своими людьми по водосточной канаве и прямо в реку Од.

Почему без особого труда удается добиться столь значительных результатов? Как известно, женщины расставляют ноги, чтобы нитка прошла без труда. Мужчина же смыкает их вне зависимости от надвигающейся опасности, будь то клинок, камень или жаркие губы. Он прижимает одну ногу к другой так же крепко, как туго завинченные тиски кожных дел мастера.

Хорошо, если при этом между ними нет ничего, кроме пота и теплого воздуха. Если же на пути попадется лошадь или даже осел, то животное срывается с места как пришпоренное. Конь прекрасно знает колени хозяина, и посему предпочитает, чтобы на нем ездила женщина.

Если бы хоть кто-то из этих северян догадался спешиться, они быстро покончили бы с нами или, по крайней мере, подольше продержались бы на равных. Им нужно было всего лишь спешиться или разместить свои зады на более надежных скакунах.

Позабудьте нелепую балладу о боевом коне и дамской верховой лошади. Самой подходящей для боевых действий являются лошадь ломовая и тяжеловоз. Как вариант могу предложить также мерина. К несчастью, ни одному рыцарю не дозволено пользоваться ни тем, ни другим. Он должен или плавно лететь на кобылице, или гордо гарцевать на жеребце, которые могут похвастать отличной родословной боевых коней, а отнюдь не дамских лошадок и не гунтеров[32].

Я еще раз увидела глупость всего этого, когда блистательная колонна всадников появилась на Башенной дороге с таким видом, будто они сейчас захватят ворота посредством своего мужского взаимопонимания. Они отбросили де Кабаре, промчались сквозь силы Раймона-Роже еще до того, как осела первая туча пыли, и врезались в толпы отступающих горожан тем приводящим в ужас аллюром, – почти на прямых ногах, – который англичане норманнского происхождения называют иноходью. Мне кажется, они принадлежали к отряду Крепена де Рошфора или даже кого-то из герцогов. Кроме нас, не осталось никого, кто мог бы сдержать их, а нас было в десять раз меньше, чем надо.

Лучше бы они скакали на меринах. А так ля Мамлон помчалась вниз по улочке с черпаком, полным соломы и менструальной крови кобылицы. Она выскочила позади третьей шеренги всадников, прошмыгнув между какими-то домиками, и облила крупы нескольких коней – независимо от их пола – своей смесью. По счастью, ей не проломили голову, потому что приняли за цыганку, призывающую таким способом удачу. Не желая слишком долго искушать судьбу, она подбросила высоко в воздух остаток того, что находилось в черпаке, и удрала еще до того, как все это упало на землю.

Все жеребцы радостно заржали, стали пускать слюни, лягаться и взбираться один на другого – как лягушки из моего сна или мухи на навозной куче. Счастливчики-седоки попадали с лошадей, и мы перерезали им глотки, тех же, кому не повезло, зажимало между спиной одного коня и животом другого.

Боюсь, что мы действительно резали им глотки, – а если не все, то во всяком случае некоторые из нас, – когда, наконец, прекратили смеяться. На самом деле хохотать мы перестали довольно быстро, ибо те из нас, что на днях не стали сиротами, овдовели совсем недавно, ведь никто так не склонен к слезам и вообще к быстрой смене настроений, как новоявленные вдовы. Мужчина и так-то раздражает большинство женщин, что подтвердила бы матушка, а уж если муж убит во время спора с женой, когда он утверждал, будто в бою ему совершенно ничто не угрожает, а она говорила, что ему гораздо лучше спрятаться среди ее метел и половых тряпок, то это обстоятельство существенно озлобляет супругу. Соберите с полсотни таких женщин, и вы без труда настрополите их использовать те же самые метлы и тряпки, как дубинки и зажигательные снаряды. Они, несомненно, продолжат кипятить похлебку, но с горячим желанием выплеснуть ее на головы врагов.

Мой кузен подъехал поздравить нас, и у меня не возникло сложности в том, чтобы убедить его в нашей полезности. По утрам он соображал особенно хорошо. Будучи женатым человеком, Раймон-Роже сразу же оценил опасности, связанные с использованием женщин на поле брани, а именно – необходимость направлять наш пыл в должное русло ввиду присущей нам склонности убивать всех мужчин подряд.

К счастью, у него нашлось дело, способное отвлечь нас. Возможно, отпрыск рода Транкавелей покажется бесчувственным, ибо он отправил свою родственницу и вдов своих вассалов на вооруженную вылазку, но дело в том, что большинство людей, гибнущих в процессе фехтования, умирает от того, что спотыкаются о свои собственные ноги, а с нами такое едва ли может случиться. Он считал нас ловкими созданиями, каковыми мы были и остаемся.

– Видите дом в конце улицы? – прошептал Раймон-Роже. – Это – дом старого Ксавье Гулю, виноторговца. Если мы сможем туда продраться, или сможет хоть один из нас, то мне бы хотелось, чтобы он вспыхнул.

Неодобрительных возгласов предложение сжечь зелье не вызвало, а если и вызвало, то не так уж много, да и те явно исходили не от женщин, на собственном опыте знающих, что вино делает с мужчинами.

– До сих пор я воздерживался от этого, – пояснил он. – Но в цитадели вина для пирушек у нас больше чем достаточно. А там, в доме, не только остатки всевозможных крепких напитков, но и двухсотлетние испарения. Ксавье клянется, что у него достаточно водки, чтобы весь Лангедок на воздух взлетел, а нам и с поносом уже забот хватает.

Он помедлил и спросил:

– Вопросы есть?

– Вы слишком много говорите, – пробормотала одна из мародерок.

Мне подумалось, что ля Мамлон воздержится от участия в этом мероприятии, но шлюха заметила, что спирт полезен только во время родов, а она еще даже не беременна. Между тем нам нужно было спуститься по улице, забитой одетыми в доспехи крестоносцами, которые намеревались подняться по ней.

Женщины отличаются от мужчин, говорит поэт. У них на одну конечность меньше, но они полны неожиданностей.

Крестоносцы явно не забывали о нашем недостатке.

Вам предстояло схватиться с пешими и очень опасными воинами. Как говаривала моя матушка: «Пока мужчина на коне, вреда он много не причинит». Эти же субъекты разглядывали нас и городские стены за нами, определенно намереваясь как можно скорее вскарабкаться на них или на нас с помощью лестниц или без таковых.

На сей раз мы сделали ставку на неожиданность, собираясь напасть на них именно в то время, когда они думали, что сами преследуют нас.

– Не забудьте заткнуть носы, девочки, – крикнула ля Мамлон, когда она, а с нею и мы группой в несколько сотен с жутким визгом устремились на крестоносцев. Совет оказался своевременным.

Когда вы наносите удар по мужским доспехам, пусть даже в полсилы, вы выбиваете тучу пыли и ржавчины, надеясь при этом, что ему в глаза она попадает, а вам – нет. Многие храбрейшие воины мигают, размахивая мечом, и вовсе не от страха получить ответный удар, а боясь засорить глаза и поранить веки последствиями своего успеха.

Наш вопль привел бедняг в такое смятение, что необходимость в многочисленных ударах отпала. Предполагается, что с визгом женщины или убегают, или забиваются в углы, – спросите об этом любого мужчину, – а вовсе не бросаются вперед, стремясь коротким мечом подрубить врага под коленки. Женщины с настоящим оружием действительно наносили удары низко (кисти же у них – слабые), по тем местам, которые мужчин не учат защищать никакими способами и приемами; те же из них, кто вооружился кухонными принадлежностями, оказались еще менее предсказуемы, а уж мой собственный изящный испанский меч и руки, которыми я, бывало, ворочала мешки с зерном, с легкостью сносили головы, стоило порыву ярости охватить меня, что случалось не так уж редко с тех пор, как я покинула мельницу.

Крестоносцы расступились перед нами, похоже, от удивления, но более вероятно, считая, что их основные силы находятся в глубине. Некоторые из них – без сомнения, молодые рыцари, изрядно отставшие в своем развитии, – приняли нападение за проявление паники и решили, что мы пытаемся вырваться из Ле-Бура и убежать как можно дальше и как можно быстрее с помощью наших проворных белых ног. Они отступали, чтобы получше поглотить нас.

Я не была ни в одном доме с тех пор, как покинула Сен-Тибери, и этот казался довольно уютным, покуда ля Мамлон не подожгла его своим черпаком с углями, таким же, как те, что таскали с собой кое-кто из наших женщин, а Девушка-Рыба случайно не запалила его, танцуя в гостиной и что-то там перевернув. Танцевать в подобном месте так же опасно, как продолбить дырку в днище корабля.

– Уберите ее отсюда, – велела ля Мамлон. – Еще немного, и она так надышится, что своим чиханьем обрушит крышу, да к тому же еще и воздух испортит.

Вот такими милыми комплиментами награждают друг друга шлюхи.

Бочки старика Ксавье были полны то ли отменной влаги, то ли – из-за недолива или утечек – горючим воздухом.

Первая же бочка, которую мы вскрыли, вспыхнула пламенем, чистым и голубым, каким светятся крылья ангелов. Полюбоваться следующей времени уже не осталось.

– Дамы, пора! – закричала Мамли, хотя титула этого уж точно никто не заслуживал. – Если мы сейчас же не уберемся, то поджаримся, как вальдшнепы в меду. А когда пойдете, девочки, захватите с собой один мех и разливательную ложку.

В руках Мамли держала сальную свечу с фитилем из волос какой-нибудь монашки – виноторговец признавал только самое лучшее, – в глазах ее светился недобрый огонек.

Некоторые из наших врагов последовали за нами внутрь, остальных мы удерживали снаружи, однако теперь нам нечего было страшиться пеших легионов. Они отступили, как всегда и делают мужчины, когда чувствуют, что начинает припекать. Наша проблема сейчас заключалась в появлении новых лошадей и той знати, что на них восседала, – теплое вино и горячие женщины как ничто другое притягивают аристократов, особенно если мечи у них острые, а бедра – согреты солнцем.

Их понаехало несколько десятков, которые вполне могли быть и сотнями – до тех пор, пока руки мои не натолкнулись на Нано; в этой суматохе я видела лишь ноги, а у лошади их больше, чем у человека, и она быстрее передвигает их. Потом я вскочила на Нано и вдруг лицом к лицу столкнулась с одним из тех подонков, которые издевались над моей матушкой. Вряд ли он мог похвастать знатностью рода, но в этот момент я видела только его. Причиной явились как воспоминания, гнетущие меня, так и то, что он уже наполовину расстегнулся, демонстрируя нам, женщинам, смуглые ноги, смуглые руки и все остальное, тоже смуглое, – люди Мердена предпочитали сражаться именно в таком виде.

Ля Мамлон поняла, что он собой представляет. Она осознала, что бедняга нуждается в прощении, и тотчас же вылила на него целый черпак святой воды.

Он завизжал, и визг этого чудовища звучал музыкой в моих ушах. Коньячный спирт старого Ксавье оказался слишком крепким для его загара. У всех этих северян – нежно-белая кожа, и не важно, какого цвета они становятся у нас на Юге. Он пытался как-то отряхнуться, в то время как спирт струйками затекал под кольчугу. Поскольку негодяй сидел верхом на лошади, то жидкость добралась и до самых уязвимых частей его тела. Дружки его хохотали или с отвращением отшатывались от исходящего от него резкого запаха спирта и пота и поэтому не обратили внимания на ля Мамлон, которая проскользнула вперед и подожгла эту жижу.

Это процедура излечила от загара как его, так и его лошадь, если, конечно, можно поджарить коня, который несется во весь опор. Мы проделали то же самое с восемью – десятью рыцарями, оруженосцами и пешими воинами, которые буквально залезли друг на друга, чтобы получше видеть, что происходит, а после отступили, оставив врага в совершеннейшем смятении.

Я не скрываю тот факт, что мы проигрывали битву за Ле-Бур. В действительности мы оставались единственными, кто еще сражался за него. Стены города всегда считались никудышными, и цель Раймона-Роже, продолжающего вести борьбу, состояла в том, чтобы дать его жителям возможность спасти свою честь и оружие, а затем отступить в цитадель.

В связи с этими событиями история представила его в очень невыгодном свете, но вы же знаете, что я думаю об истории. Она не стыдится предположить, что, выводя нас, преданных ему женщин, за ворота Каркассона в таком количестве, он стремился лишь сократить число ртов. Это – полнейшая клевета. Каким бы воином он ни являлся, а я думаю, что воином он был великим, – мой кузен ничего не делал исподтишка. Как одухотворенный человек, он о неправде и помыслить не мог, и вскорости ему предстояло стать на путь Consolamentum и превратиться в истинного духа Enduru[33] в своих поисках добра.

Он не командовал своими женщинами. Женщины принадлежали сами себе и сами собой распоряжались. Кто может дать приказ вдове, замкнувшейся в башне своего горя? Это – уединенная и возвышенная обитель, до которой не долетят никакие слова. И кто, если уж на то пошло, слышал, что можно командовать мародеркой, обирающей трупы?

Мародеркам не понравилось, что мы поджигаем мужчин. Они жаловались, что это снижает ценность трупов, ибо кольца плавятся, кошельки трескаются, а рукоятки ножей теряют вид. Штаны тоже ни на что не годятся после того, как их владельцы горели в них, и продать эти тряпки невозможно даже после стирки. Тела же часто оказывались «испорченными даже внутри». От этого сообщения у меня мороз пошел по коже, и я оборвала стоящую передо мной женщину, не дав ей закончить фразу. В то время как некоторые из этих дам снимали с трупов всякую мелочовку, другие, судя по всему, вырезали внутренние органы, с тем чтобы продать их ведьмам, аптекарям или Раймону де Бруссу. Кроме того, они сдирали кожу для крупных монастырей – там ее использовали как переплетный материал.

На поле брани не принято сплетничать, даже когда ты отступаешь. Я спешилась и вела Нано в поводу из солидарности с теми, кто не мог похвастать лошадью, и тут нас окружили сперва сотни, затем тысячи, наконец целая армия крестоносцев. Они не рискнули смять нас, боясь врезаться друг в друга, но стало ясно, что нам не удастся добраться до Ле-Бурских ворот, чтобы войти в город, который возвышался за нашими спинами. Опускать мост тоже было бы глупо, памятуя о той самой ошибке, которая привела к разгрому Безье.

Мужчины стали выделять меня, и я снова села на Нано, чтобы видеть их всех получше. До ушей моих донеслись рассуждения одной из мародерок, следует ли продать меня сразу или брать с каждого в отдельности. Матушка частенько повторяла мне, что женщина всегда находится в большей безопасности, сидя на лошади, а не на маргаритках, так что я взлетела в седло и стала объезжать свое войско.

Враги издавали крики восхищения. Они восхищались моими волосами, моим мечом, ловкостью, с которой я вскочила на Нано – моего единственного короля. Да и в самом деле, разве у них было мало поводов для восторга? Я хорошенькая молодая женщина, о чем время от времени и сама себе напоминала, я – из рода Транкавелей, и к тому же я постоянно попадалась им на глаза. Действительно, куда бы ни направлялись крестоносцы, на их пути всегда оказывалась Перроннель, законнорожденная или нет – какая разница. Они восхищались и вместе с тем осторожно готовились изловить меня.

Я сражалась. Сражались мы все. Мы привыкли сражаться, и наша сторона в этом весьма преуспела. Крестоносцы окружили нас со всех сторон и поэтому не могли нападать на каждую в отдельности, ибо мы стояли плотным кольцом, это в значительной мере лишало их превосходства. Мы орали и рубили друг друга. Бой на мечах – это сплошные крики и рубка. Поскольку голос мой высокий и женский, кричать я предоставляю противнику, а сама в основном рублюсь, – подобное разделение труда и дает мне преимущества.

Носила ли я доспехи? В Песне говорится, что в качестве доспехов я носила пояс целомудрия. По этому поводу позвольте мне сказать следующее: если я надену доспехи, то вы об этом услышите, а о поясе невинности можете спросить моего коня.

Пару раз скрестив со мной клинки, крестоносцы, взвыв, откатились назад. Серьезных ранений никто не получил, им хватило неглубоких порезов и подбородков, словно вышедших из-под руки неумелого цирюльника. Лишь один действительно изрядно пострадал, да и то когда его же товарищ изготовился как следует рубануть по мне, а вместо этого снес голову тому, кто стоял рядом. Тем не менее мы все равно проигрывали. Наш страшный маленький отряд таял по краям. Окружите кучку женщин полчищами мужчин, и те будут постоянно отхватывать по вдове-другой.

Раздался еще один взрыв восторженных воплей, куда более мощный, чем тот, которым приветствовали мое появление в седле, и вокруг меня вновь образовалось свободное пространство. Только что я стояла один на один против всей крестоносной армады, всего лишь с несколькими сотнями помощниц, а теперь эти непостоянные северяне нашли себе новое развлечение, в точности как мужланы на ярмарке.

Пара, или, как сказали бы крестьяне, упряжка гигантских грудей раскачивалась над полем боя вверх и вниз, словно волы в дышле, только двигалась она так энергично, как волы, быки или даже жеребцы и при всем желании не сумеют. Груди эти, влажные у сосков, скакали в гуще боя, покуда не очистили или, скорее, не раскололи пространство в самом центре событий, как, собственно, обычно и происходит, если обнаженные груди резвятся в толпе жаждущих мужчин, влача за собой всю остальную женщину, прилагающую отчаянные усилия обуздать их и не отстать.

Я испытала не меньшее изумление, чем любой из тех мужчин, что стояли против нас, увидев на поле боя одинокую женщину без одежд, вернее, женские груди, веселые и не страдающие от одиночества, поскольку у каждой из них была подружка, да и женщина тоже составляла им компанию. В отличие от врагов, я видела эти груди и раньше.

Они могли принадлежать только моей подруге и чуду Мамли ля Мамлон: одна грудь – Мамли, другая – ля Мамлон, а ее сердце и живот поддерживали их как двуколка – бочки, и вся женщина летела по Ле-Буру, заставляя врагов, хохоча и задыхаясь, мчаться за ней. Груди обежали круг, затем повернули в долину Ода, а за ними увязалась и добрая половина крестоносцев.

Но на этом дело не кончилось. Не успела она, или, правильнее сказать, они как следует разбежаться, – Мамли уже убежала, – как раздался жуткий сумасшедший крик. Неужели Виолетта ля Вьерж, изгнанная с ложа Железноликого? Именно она предстала перед нами, снова танцуя и летя по улицам, – обнаженная. И золотисто-бронзовая ниже пояса, хотя на самом деле кожа ее гораздо светлее, более крепкогрудая, чем Мамли, и изящная в тех частях, что слегка нависают над ногами, и бессовестно подставляющая солнцу как свой задок, так и все остальное.

Бедный полоумный Рыбий Хвостик. Если бы все вокруг были людьми Мердена, то это сошло бы ей с рук, а может, к ним бы что и прилипло. Увы, здесь находились совсем иные люди, люди, похожие на его брата, который не видел необходимости в бегающих женщинах до тех пор, пока тьма не опустилась на землю. То ли он, то ли кто-то подобный ему приказал лучникам пристрелить ее.

И без того великолепное зрелище обещало захватывающее продолжение. Сражение полностью прекратилось. Посмотреть на обнаженный задок, летящий под градом стрел, – весьма приятное развлечение. Увидеть же обнаженную женщину, совсем еще девчонку, поверженной на землю – все равно, залпом ли, шальной ли стрелой, – еще более занимательное удовольствие.

Слава богу, крестоносцы не захватили с собой арбалетов – иначе развязка наступила бы мгновенно. Все их арбалетчики пребывали в постелях вместе со своими арбалетами, как, впрочем, и граф Тулузский, поэтому им пришлось обратиться к традиционному способу стрельбы и таким образом продлить это развлечение и подарить Девушке-Рыбе еще полминуты жизни (я слышала, что части ля Мамлон возвращаются, но успеют ли они спасти Виолетту?).

Лучники герцога де Сен-Поля сделали шаг вперед, а затем еще полшага. Какое великолепное зрелище они представляли, когда, расправив плечи, изготовились к стрельбе! Все они были стрелками старой закалки, сами изготовившие свои луки и сами себе мастера по вырезанию, заточке и оперению стрел. А как искусно они стреляли! И они натягивали, натягивали, натягивали свои луки, но никто не смог оттянуть тетиву так же далеко, как Жиббю. Стрелять в итоге они тоже не смогли.

Обнаженная Девушка-Рыба приводила их в крайне интересное состояние – ведь они уже давно не видели женщин, а она была женщиной до последней своей щелочки и складочки, извивающейся и щебечущей. К тому же их уже разогрело и привело в трепет созерцание составных и неотъемлемых частей тела великолепной ля Мамлон.

Старомодный длинный лук в ненатянутом состоянии примерно на ладонь выше, чем его владелец. Натянутый же он представляет собою ревностного блюстителя нравственности. Предплечье лучника надежно укрыто повязкой, предохраняющей его от ссадин и потертостей, которые может нанести тетива, а ниже он как следует все подбирает и защищает свои нежные части, руководствуясь соображениями осторожности и здравым смыслом.

Эти лучники больше не смогли стрелять – ни беспрерывно, ни одиночными стрелами и уж никоим образом залпом. Точно так же как амазонка, которая не могла не задеть свой бюст тетивой (и поэтому одну из грудей мать прижигала ей в детстве), эти лучники не смели задеть ею свои натянутые туники, под которыми торчали их шестидюймовые ясеневые орудия, или, по крайней мере, не смели натянуть тетиву достаточно туго, даже если луки их были с тиссовыми накладками. Они выпустили стрелу-другую, но очень неуверенно, как соломинки против ветра. Девушка-Рыба смеялась над ними и продолжала скакать.

Собственная жердь – только часть забот стрелка, а сейчас жерди являлись не единственным неудобством, и это в еще большей степени мешало прицеливаться. Как уверяли меня лучники, когда мужчина выступает вперед, он озабочен тем, чтобы выяснить, что еще выступает вперед вместе с ним. Мужское стрекало (как называют его погонщики волов) служит в основном вешалкой или подпоркой, которая не дает их подвескам, как говорят наши городские сорванцы, попасть в беду. Сердце лучника разрывается от боли, если его нежные местечки запутываются в тетиве, – и боль так мучительна, как будто они застряли между струнами арфы.

Такова подоплека причин, позволивших Девушке-Рыбе утанцевать от слабенького дождя их стрел. Несмотря на это, несколько стрел все-таки пробили ее одежды, причинив заметный вред моей юбке, но та была растянута вверх и в стороны у городского рва, а Виолетта пребывала под ней совершенно голой – совсем как завязший в тине скат, разве что не такой коричневой и пятнистой.

А между тем сопровождаемое частыми рукоплесканиями возвращение ля Мамлон приближалось к своему великому апогею, под чем я подразумеваю вожделенное и величественное трепыхание ее грудей то вперед, то назад и не менее темпераментное мелькание ее коленок, причем улыбающееся лицо Мамли находилось в центре всего, а волосы окутывали все тело, включая самые интимные места, которые тоже улыбались. Неудивительно, что наша схватка прекратилась. Разве глаза мужчин могли избежать ее, а разум – конкурировать с ней? Двигаясь, Мамли устраивала такое сверкание по-своему пикантных ноздрей, сосков и коленок, что приводила окружающих в большее возбуждение, чем пятерка жеребцов, летящих наперегонки. Когда она застывала на месте, то казалась, как я уже говорила, водопадом волос и россыпью веснушек, начиная с громадной светлой копны на голове и заканчивая полумраком под ее руками-ветвями, в то время как Мамли демонстрировала себя в виде бесконечной вереницы подмышек.

В свое время Констанс де Кулобр рассказывала мне о Химере, мифическом животном прошлого, тело которого состояло из столь странных разнородных частей. Леди из Кулобра обладала такими знаниями, какими женщины обычно не отличаются. В детстве она обучалась у некоего аббата и читала рукописи, хранящиеся в его монастыре. Она часто рассказывала о чудесном создании, которое изрыгало огонь из ноздрей, а в остальном состояло только из лапы и хвоста. Ля Мамлон и была таким чудом, только более прекрасным и более блистательным. Если бы сейчас на поле боя появились Химера, Человек-орел или Дракон, наш бой не прекратился бы. Но мы увидели ля Мамлон, Девушку-Рыбу и потом – чудо описанное и чудо увиденное, как выражаются ветхозаветные сладострастники, – снова ля Мамлон!

Впечатление, которое она произвела на наших горожан и даже на ополченцев, было поистине умопомрачительным, но не забывайте, что они не пили воды целую неделю, а некоторые и всю свою жизнь. Я искренне верю, что именно вид ее грудей вкупе, если можно так выразиться, со святой безмятежностью ее глаз, и сподвигнули моего кузена обратиться к Богу в последние дни своей жизни. Если бы воины могли выйти из строя, они пали бы на колени и молились на ля Мамлон. Нагота ее принесла им свет, и стоило Мамли прикрыть пот у себя на пупке – наступала тьма.

Я уже говорила о нашей женской кровожадности, происходящей от того, что злость наша накладывается на нашу печаль. Увидев такое количество вражеских лучников, выступивших вперед, и их части, оказавшиеся даже впереди своих владельцев, что, правда, удержало их от стрельбы, – мы преисполнялись безумной яростью.

– Вперед! – возопила одна из наших мародерок. – Вперед и бей их пониже!

Первая шеренга лучников развернулась ко второй и врезалась своими орудиями прямо в орудия тех, к немалому ущербу для их владельцев. Гордо торчащие из животов копья сразу же превратились в жалкие тряпочки. Крестоносцы ненадолго вышли из строя. Горожане, которых защищали мы, женщины, помчались к воротам, предводительствуемые вытанцовывающей Виолеттой и ля Мамлон, по-прежнему обнаженной, но согретой нашей благодарностью и лучащейся от собственной гордости.

К несчастью, ворота закрыли прежде, чем последние из нас оказались внутри.

С нами теперь остались самые отчаянные из женщин и самые храбрые из мужчин. Определение это, относящееся к большинству наших воюющих женщин, не подходит ко многим другим людям, так что отряд наш оказался довольно малочисленным, когда враг прижал нас к самым воротам, а перегнувшиеся через стену ополченцы стали поливать крестоносцев помоями. Я потихоньку постигала науку войны, и самый доходчивый урок, который я извлекла из схватки у городских стен, состоял в том, что тухлая похлебка – отвратительное оружие, а клецки могут нанести больший урон, чем камни, если падают не на врагов, а на своих.

Враги же наши бесконечно удивляли меня – по большей части своим огромным числом и тем, что были разными, как шахматные фигуры. Сейчас противник ощерился на нас таким количеством мечей и прочих острых предметов, что напоминал ходячую заградительную рогатку или одного из тех железных ежей, которые устанавливают на верхушках башен. Удивление вызывал отнюдь не их пыл, – им, как и нам, давно хотелось обедать, – а их странные, темные лица. Они оказались не северянами-«сорокадневниками», а хорошо обученными воинами из Ломбардии, Арагона или каких-то других дальних краев. Они явились вовсе не из-за любви к сражениям, а потому, что знали в этом толк, и мне очень скоро захотелось, чтобы они оказались где-нибудь в другом месте.

Воины эти прикрывались выпуклыми щитами, похожими на испанские, и, не подставляя их под наши удары, непрерывно метали из-за них дротики, устроив настоящую бойню.

Если в бою вас покинуло вдохновение, то следует уповать на свою предусмотрительность. Когда жители Ле-Бура хлынули в ворота, располагавшиеся за нашей спиной, Железноликий разбросал повсюду сухую крапиву, припасенную для коз. Таким образом вокруг оказалось полным-полно этих съедобных и горючих куч, и теперь наш спаситель поджигал их факелом, – я думаю, тем самым, что день и ночь горел у городских ворот.

Воняя палеными обмотками, наши противники отпрянули назад. Правда, один из них попытался ухватиться за факел, словно горя желанием поджечь самого себя, однако стоило ему протянуть руку, как меч Железноликого сразил его наповал.

К этому времени копыта наших лошадей уже изрядно разогрелись. То же самое случилось и с женщинами, цеплявшимися за стремена. Никому не хотелось снова мчаться вперед, но даже Нано понимал, что он не сможет пройти сквозь стену или перескочить через нее, и поэтому нашим врагам опять пришлось отступать – кому с воем, кому с кашлем, кому с вонью прокисшей похлебки и прочей тухлятины, которую наши друзья вылили на них сверху и которая сейчас доваривалась вместе с крестоносцами на кострах из сушеной крапивы.

Вот тут-то баллады, наконец, и вспоминают о Симоне де Монфоре, который появляется немного позже Железноликого, меня самой и ля Мамлон. Когда мы прорывались через кольцо темнолицых воинов, чтобы как следует схватиться с армией крестоносцев, один из сопровождающих де Монфора дворян свалился с лошади прямо перед нами, и тот подхватил его на свою собственную. Это несомненно спасло пышные одеяния бедняги от лап наших мародерок.

Под градом вражеских стрел мы обогнули Ле-Бурские ворота, а потом, перейдя на быстрый галоп, устремились к реке, надеясь попасть в город через ворота, расположенные за барбиканом.

Это, конечно, была трусливая уловка, и я рада, что она не удалась. Спастись подобным образом могли лишь те, кто сидел на лошади. Женщины уговаривали нас покинуть их, рассчитывая на то, что знают город лучше всех остальных и сумеют спрятаться, но в разгар боя спрятаться ничуть не легче, чем на свадьбе, и я не жалею, что мы остались с ними.

А произошло это потому, что наше отступление сорвала группа всадников во главе с Мерденом де Монфором, на этот раз появившаяся со стороны Ода, куда их загнали недавние неудачи. Некоторые из них воспользовались возможностью выскользнуть из доспехов и прополоскать свои мелкие части, руководствуясь изречением, согласно которому воин должен всегда держать свое главное оружие в состоянии полной готовности.

Их появление не только лишило нас единственной свободной для продвижения дороги, но и привело к тому, что я лицом к лицу столкнулась с Дерьмовой Харей. Когда я выскочила из пламени, а потом развернулась перед ними, Ублюдок завопил:

– Эту ведьму не остановит ни костер, ни виселица! Как только мы ее поймаем, заживо сдерем с нее шкуру, с нее и того дьявола, с которым она ездит!

Вот кому мы обязаны славой – низким распутникам, людям, плюющим в колодцы. Поскольку объехать Мердена не представлялось возможным, я решила проехать сквозь него. Мне подвернулся очень удобный случай, не хуже, чем любой другой, сшибить его с лошади и отомстить за матушку и доброго мельника, которого я звала батюшкой.

Пришпорив Нано, я подлетела к Мердену справа – колено в колено, и он тут же обнаружил, что мой испанский меч слишком быстр для него, а тем временем Нано, признав, по-видимому, запах его кобылы, с радостью отплясывал с ней джигу – точно так же, как неделю-другую назад это проделывала кобыла Железноликого.

Ублюдок был не из тех, кто может проиграть схватку, равно как и позволить другому выиграть ее, особенно если этот другой – женщина. Он оттолкнул меня щитом и громко приказал крестоносцам схватить меня.

Однако те не выказывали явного желания выполнить его приказ. Это и вправду нередко случается – в то время когда вершатся героические деяния и пишется история, рядовые представители рода человеческого довольствуются ролью наблюдателей.

– Фи, – сказал Мерден. – Победив женщину, я ничего не получаю.

– Зато теряешь все, если победит она.

Вложив меч в ножны, я проскакала мимо Мердена прямо к одному из его спутников. Если он подумал, что наш бой окончен, то сильно ошибался. Я разглядела боевой топор, который и получила. Вырвав его из руки малого, я бешено завращала им над головой. Лезвие топора оказалось тусклым и в пятнах. Если это батюшкина кровь, то тем лучше. И дай бог, чтобы в это лезвие перелилась сила батюшки, куда более могучая, чем сила жерновов и потока воды, приводящего их в движение. Я развернулась и нанесла Ублюдку удар, способный рассечь его надвое.

Мерден не стал ни подныривать под топор, ни отбивать его щитом. Думаю, что он собирался ударить меня прямо под поднятую руку – совершенно позабыв о топоре в своем презрении к полу, представительница которого занесла это оружие.

Я неплохо рублю дрова и метко погоняю ослов. Однако прицелиться боевым топором мне не удалось. Я не попала Мердену ни в лицо, ни в плечо, ни в руку, ни в колено, возможно, потому, что целилась в омерзительную усмешку, которая вдруг слетела с его лица. Вместо этого я поразила его лошадь, то есть разрубила ее надвое, отделив голову от шеи прямо в холке.

Она сделала еще несколько шагов со своим всадником, а потом оба грохнулись на землю. В ту секунду я услышала громкий вопль крестоносцев, тот самый, на который они горазды, когда кто-нибудь их хоть в чем-нибудь превзойдет.

– Колдовство! – в смятении восклицали они.

Они не выкрикивали это слово, но если десять тысяч языков враз зашипят, то даже дыхание ящериц прозвучит как собачий лай.

Так чего же я добилась, всадив каблук в бока Нано? Бессмертия, конечно, вкупе с еще одним чудом: наших женщин на веревках по двадцать одновременно поднимали на стены города. Когда город готов к осаде, готовы и лебедки для подъема овец. Внимание крестоносцев отвлек всадник на безголовой лошади, так что пастухи Каркассона смогли незамедлительно привести свои лебедки в действие.

А между тем люди Мердена находились у меня за спиной, и дорога к Оду оказалась свободной. Стоило мне осознать этот факт, как я услышала всадников, скачущих по улочкам и боковым проулкам, выходящим на эту дорогу.

Несколько десятков аккуратных человечков на аккуратных лошадках преградили мне путь. Свои мечи они направляли в мою сторону как множество распятий. Один из них выехал на пару шагов вперед, продолжая тем не менее крепко держаться за гриву своей кобылы на случай, если ему придется спасать ее голову.

– Назови свое имя, колдунья!

– Меня зовут Перроннель, – объявила я.

– Я слышал разговоры об одной такой – еретичке из породы Транкавелей.

– Нет, не еретичка, клянусь Девой Марией.

– Даже твоя собственная вера учит, что женщины сотворены дьяволом. Вот мы и поджарим тебя на медленном огне.

Я собиралась отступить, но все пути назад слишком позорны.

– Я – жертва насилия в Сен-Тибери и свидетель бойни в Безье. В Каркассоне я собираюсь помочь своей семье.

– О чем это ты, Ночная Шлюха?

– Если какой-нибудь виллан или рыцарь сунется ко мне с мечом или начнет махать еще чем-нибудь, я врежу ему по морде любым острым предметом, до которого только дотянусь, включая этот топор.

Я сделала горизонтальный взмах топором, окропив их лошадиной кровью. Это оказалось очень кстати, потому что взмах мой закончился ударом о что-то железное, – я попала в цепь на брюхе одного из нескольких подкравшихся ко мне воинов. Мне оставалось лишь спускаться вниз по проулку, что я и сделала.

Огибая угол, я заставила бедного Нано опуститься на колени, а потом и на брюхо – маневр, совершенно невыносимый для жеребца, – и тотчас же оказалась в самой середине еще одного отряда. Один из крестоносцев схватил Нано за уздечку, и я двинула его по зубам. Тогда все они вцепились в отдельные части меня – в основном в мою лошадь, – и мы закрутились на месте, причем нападавшие не оставляли попыток стащить меня на землю.

Нелегко быть женщиной в таких обстоятельствах, и все из-за того, что мужчины ведут себя омерзительно даже в том случае, когда вы пытаетесь отправить их на тот свет. Один из них, якобы пытаясь оценить на ощупь лак на моем седле, запустил свою лапу прямо мне между ног.

– Засунь туда свою морду, – заорал он своему оруженосцу, – и у тебя тут же появится борода.

Это – общеизвестный способ лечения облысения, даже слишком общеизвестный, как скажут некоторые, но я – не аптекарь и поэтому рассекла его кольчугу у локтя, да и сам локоть, как мне кажется, ибо рука его еще несколько часов цеплялась за меня, вызывая у встречных разного рода замечания. Остальные же крестоносцы, совершенно не смущаясь потерей зуба одним из них и руки – другим, по-прежнему пытались стащить меня со спины Нано.

И тут раздался даже не крик, а вопль, и откуда ни возьмись появился Ферблан с копьем наперевес. Он снес кому-то голову и проволок ее на копье шагов двадцать, покуда она – на том же копье – не воссоединилась с телом своего хозяина. Ля Мамлон, Жиббю и Немой скакали вслед за ним.

Смотреть на Железноликого было страшно. Кроме того, о нем давно уже пели в балладах, так что нападавшие на меня убийцы рассыпались и удрали, оставив мне на память вцепившуюся в седло руку, а старине Жестяные Ноги – торчащую на копье голову и тело, почти полностью присоединившееся к ней.

Он сбросил с копья этот груз, и мы в свою очередь отступили в сторону цитадели.

– Я хотел заполучить новую голову, – произнес он с сожалением, – да и тело было бы кстати, но эти – слишком дохлые, чтобы сослужить мне службу.

Я бы не сказала того же об отрубленной руке. Ее пальцы продолжали шевелиться, что при иных обстоятельствах могло бы оказаться даже приятным. Но в данное время я не чувствовала никакой расположенности к подобным забавам. Мне приходилось считаться с Фантомом, – воспоминания о его обнаженном купающемся теле изнуряли меня ночи напролет. Днем же можно удовлетворяться сражениями. Все эти мысли приходят, когда тебя поднимают на стену в корзине для овец. Однако в моем мозгу осталось место еще для одной мысли.

В последний раз, когда я болталась в воздухе в этой же компании и у такой же крепостной стены, город вспыхнул буквально через час. Это что – предзнаменование или я живу так долго, что жизнь моя начинает повторяться?